Его Самая Большая Слабость.

      Он не смотрел на меня.       Я знала это. Знала, что он избегает моего взгляда, как избегают открытого огня, боясь обжечься. Но я всё равно смотрела. Тайком. Украдкой. Когда он подносил бокал к губам. Когда поправлял манжеты. Когда его пальцы на секунду замирали на скатерти — безупречные, сильные пальцы, которые могли разорвать металл, но так нежно касались моей руки, когда помогали выйти из машины.       Я была безнадёжна.       Мы сидели в дорогом ресторане Сиэтла. Свечи мерцали, отражаясь в хрустале. Пахло деньгами, трюфелем и дешёвыми духами Беллы. Она сегодня перестаралась. Я видела это по тому, как дёрнулась её бровь, когда она вошла. Блузка просвечивала. Юбка слишком коротка. Туфли скрипели при каждом шаге.       «Зачем ты это делаешь?» — подумала я, глядя на неё. Но ответ я знала. Она хотела его. Она хотела Карлайла.       Как и я.       Но я, в отличие от Беллы, умела молчать. Я закуталась в тёмно-зелёное платье, закрыв руки, спрятав шею под кремовым шёлком. Я была скромной. Послушной. Идеальной дочерью. Я носила эту маску так долго, что уже забыла, где заканчивается роль и начинается я.       — Белла, — голос Карлайла разрезал воздух, как лезвие.       Я вздрогнула. Он говорил тихо, почти вежливо, но я знала этот тон. Холод. Сталь. Смертельный приговор.       — Твой наряд сегодня неуместен. И парфюм тоже. Будь добра, в следующий раз одеваться соответственно.       Белла пунцовела. От унижения, от ярости, от бессилия. Эдвард попытался что-то сказать, но Карлайл уже отвернулся. Его профиль был неподвижен, как мраморная статуя. Но я заметила — только я, — как дёрнулся его кадык. Он был зол. Сильнее, чем показывал.       Розали усмехнулась в бокал. Эмметт качнул головой. Эсми, моя приёмная мать, сохраняла невозмутимость. Она всегда была спокойна. Слишком спокойна. Иногда я спрашивала себя: что она видит, когда смотрит на нас? На меня? На Карлайла?       Я отвела взгляд. Прикусила губу, чтобы не выдать себя.       «А если бы так оделась я?» — пронеслось в голове. Что бы он сказал? Отчитал бы? Наказал? Или… что-то другое?       Я заалела от собственных мыслей. Щёки горели. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу — глупый, постыдный румянец, который выдаёт меня с головой. Я украдкой взглянула на него.       И встретила его взгляд. Прямой. Изучающий. Такой тёплый и такой ледяной одновременно. Я не выдержала. Отвернулась. Сердце колотилось где-то в горле.       «Он смотрел на меня. Он видел меня. Что он подумал? Что он увидел?»       А потом случился суп.       Официант, молодой парень, слишком отвлёкшийся на Беллу, споткнулся. Полная чашка горячей жидкости полетела прямо на меня. Я не успела даже вскрикнуть.       В следующее мгновение я была укрыта с головы до ног. Пиджак Карлайла. Его запах заполнил мои лёгкие — старая бумага, дорогая древесина и что-то ещё, что невозможно описать. Я вдыхала его, как утопающий вдыхает воздух.       — Всё в порядке, дорогая? — его голос был другим. Мягким. Полным заботы. Такой голос он не позволял себе ни с кем. Только со мной.       Я кивнула, не в силах говорить. Мои пальцы вцепились в его пиджак. Я не хотела отпускать. Никогда. Я хотела зарыться в эту ткань, в этот запах, в него самого и никогда не выходить наружу.       Он усадил меня обратно. Официант рассыпался в извинениях, но я не слушала. Я смотрела на руку Карлайла, которая всё ещё лежала на моём плече. Он убрал её слишком быстро. Как будто обжёгся.       Когда мы выходили из ресторана, каблук моей туфли сломался. Я пошатнулась, чувствуя, как мир качнулся.       — Так не годится, — услышала я его голос.       И прежде чем я успела что-то сказать, он подхватил меня на руки. Я обвила его шею руками. Прижалась к его груди. Мои пальцы скользнули по его затылку, зарылись в его светлые волосы — на долю секунды, на одну безумную долю секунды.       Я чувствовала, как бьётся его сердце? Нет. Он был вампиром. Но я чувствовала что-то другое. Напряжение. Сдержанность. Борьбу.       «Ты чувствуешь то же, что и я? — хотела спросить я. — Ты хоть на миг думаешь обо мне так, как я думаю о тебе каждую секунду?»       Но я молчала. Я всегда молчала.       Он нёс меня до машины. Усадил на заднее сиденье. Всё это время он не смотрел на остальных. Только на меня.       Дома он снова поднял меня на руки. Отнёс в мою комнату. Уложил на кровать. Поправил подушку.       — Спи, — сказал он. — Всё будет хорошо.       Я смотрела, как он уходит. Его спина была прямой. Шаги — твёрдыми. Он не обернулся.       «Всё будет хорошо? — повторила я про себя. — Ничего не будет хорошо. Ничего уже никогда не будет хорошо, потому что я люблю тебя. И ты никогда не узнаешь. И никогда не ответишь».       Я лежала в темноте, прижимая к груди его пиджак. Вдыхала его запах. Плакала беззвучно, чтобы никто не услышал.       А утром на моём туалетном столике лежала коробка.       Я открыла её дрожащими руками. Внутри были белые туфли-лодочки на удобном каблуке. Простое, но изящное белое платье. И соломенная шляпа с синей шёлковой ленточкой.       Ни записки. Ни объяснений.       Я взяла шляпу в руки. Ленточка была мягкой, шёлковой, прохладной. Я прижала её к губам, закрыла глаза.       «Это от тебя, — прошептала я. — Я знаю. Я всегда знаю».       В дверь тихо постучали. Вошла Эсми. Она посмотрела на коробку, потом на меня.       — Ты знаешь, что он чувствует к тебе? — спросила она тихо.       Я подняла на неё глаза. Полные слёз. Полные надежды. Полные отчаяния.       — Я знаю, что чувствую я, — ответила я. — А что чувствует он… этого я не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.       Эсми ничего не сказала. Она просто подошла, села рядом и обняла меня за плечи.       — Иногда любовь молчит, — сказала она. — Но это не значит, что её нет.       Я не знала, что ответить. Я просто сжала шляпу в руках и снова закрыла глаза.       За окном было утро. А в моём сердце — вечная ночь, в которой горел один-единственный свет.       Его имя было Карлайл.