Вечная мерзлота

      Вернувшаяся Элис вошла в комнату бесшумно — как всегда. Она взглянула на них — раскрасневшуюся Беллу, взъерошенного Эдварда, иней на стеклах и тени на стенах — и уголки ее губ дрогнули в странной, загадочной улыбке. — Так тоже можно, — произнесла она.       Эдвард нахмурился. — Что?       Но Элис уже отвернулась, напевая что-то себе под нос, и скрылась в коридоре. Белла переглянулась с Эдвардом. — Ты понял? — Нет. Но это Элис. Она всегда говорит загадками, когда видит будущее.       Им было не до этого. Ночь опускалась на Форкс, а завтра должна была решиться судьба всего, что они знали.       Эдвард отвез Беллу домой. Чарли уже спал — тяжелый храп доносился из его комнаты, и Белла на секунду задержалась у его двери, прижав ладонь к дереву. «Я вернусь», — прошептала она одними губами.       В своей комнате она легла, но не спала. Эдвард сидел у окна — всю ночь, неподвижный, молчаливый. Она чувствовала его присутствие, и это было единственным, что позволяло ей дышать ровно.       Утром он ушел. Семья отправлялась на охоту — нужно было набраться сил перед битвой. Эдвард поцеловал ее в лоб, задержав губы чуть дольше обычного. — Я вернусь к вечеру. Мы встретимся у кладбища. — Я буду там.       Он уехал. Белла провела день с Чарли — они ели блинчики, смотрели старый фильм, говорили о пустяках. Чарли был рад, что дочь наконец-то дома, не подозревая, что этот день может стать последним. Белла обняла его крепче обычного, когда он уходил на работу, и он удивленно крякнул: — Ты чего? — Просто так. Я тебя люблю, пап. — Я тебя тоже, детка.       К вечеру она уехала «помогать Сью». Сью Клируотер ждала ее в своем доме на краю резервации — спокойная, седая, с глазами, которые видели слишком много. После смерти Гарри она заняла место старейшины — не по праву рождения, а по праву мудрости. И она была матерью двоих оборотней, а значит, знала все. О звере, о Хранителях, о том, что ее младший сын Сет однажды тоже может обратиться. — Ты готова? — спросила Сью, когда Белла переоделась в удобную одежду. — Нет, — честно ответила Белла. — Но это неважно.       Сью кивнула. Она понимала.       У дверей Белла задержалась. Достала из кармана сложенный листок и протянула Сью. — Если со мной что-то случится... передайте это папе. И... — она запнулась. — Не оставляйте его одного. Пожалуйста.       Сью взяла листок. Ее глаза блеснули, но она сдержалась. — Я присмотрю за ним. Обещаю.       Белла кивнула и вышла в темноту. Холодный ветер ударил в лицо, но она не чувствовала холода. Она сама была холодом. Где-то в лесу, у старого кладбища квилетов, уже собирались волки. Где-то с другой стороны подходили Каллены. И где-то там, в чаще, ждал зверь.       Три дня прошли. Ночь битвы наступила.       Они стояли на поляне у кладбища — вампиры, Белла, Сэм и Джейкоб. Остальная стая окружила священное место: Джаред, Пол, Ли, и еще несколько волков, чьи имена Белла не знала, но чье присутствие ощущала. Волкам не было нужды быть в одном месте — они видели все как единый организм. Каждый шорох, каждое движение, каждый запах. Они молча ждали.       Ночь была тихой — слишком тихой. Даже ветер стих, даже снег перестал падать. Будто мир затаил дыхание. Белла стояла рядом с Эдвардом, чувствуя, как холод внутри нее пульсирует в такт сердцу. Рядом — Сэм в человеческой форме, но на грани обращения. Джейкоб — уже волк, огромный и горячий, от которого поднимался пар. Каллены — рассредоточенные по поляне, готовые к бою.       А потом ночная темнота сменилась чужеродной тьмой.       Это была не та тьма, что пробудилась в Эдварде, — глубокая, спокойная, как зимнее небо. Эта была другой. Холодной не как лед, а как пустота. Она не просто гасила свет — она выпивала его, оставляя после себя серую, безжизненную муть. От нее пахло гнилью и чем-то древним, чего не должно быть в этом мире. — Он здесь, — выдохнула Элис.       И тогда из тьмы соткались они.       Сначала — одна фигура. Потом вторая. Третья. Десятая. Они выходили из серого марева, как из густого тумана, и были похожи на помесь енотов, волков и дикобразов. Длинные, изогнутые тела, покрытые острой щетинистой шерстью, которая топорщилась во все стороны. Вытянутые морды с острыми клыками, блестящими в остатках света. И лапы — пятипалые, с длинными, загнутыми когтями, которые оставляли глубокие борозды в мерзлой земле. — Это не зверь, — прошептала Белла. — Это его порождения. — Он подготовился, — голос Эдварда был напряжен. — Он знал, что мы придем.       Чудища двигались странно — рывками, будто не до конца материализовались. Их было уже два десятка, и они окружали поляну, отрезая путь к отступлению. Но никто не собирался отступать. — Волки! — крикнул Сэм, и его тело пошло волнами. — Держать периметр!       Стая отозвалась воем — многоголосым, диким, пробирающим до костей. Огромные волки выступили из-за деревьев, окружая тварей встречным кольцом. Жар их тел плавил снег, их глаза горели золотом.       Эдвард призвал тьму — свою тьму, которая струилась с его пальцев и окутывала плечи, как плащ. Белла выдохнула, и из ее рта вырвалось облако пара. Лед побежал от ее ног, покрывая землю узором. — Держитесь вместе, — сказал Карлайл. — Не дайте им разделить нас.       Первая тварь прыгнула. И битва началась.       Монстры были быстры и сильны, но не так, как первый зверь. Они двигались рывками, иногда спотыкаясь, иногда замедляясь — будто сама реальность отторгала их. Но их было много, и каждая тварь несла в себе частицу чужеродной тьмы.       Белла приноровилась быстро. Ледяной щит возникал перед ней за долю секунды — она чувствовала атаку раньше, чем видела. Когти врезались в лед, оставляя глубокие борозды, но не пробивали. А потом она отвечала — тонкие, острые пики из льда срывались с ее пальцев и летели точно в цель. Глаз. Всегда в глаз. Это было единственное место, где твари были уязвимы. Монстр взвизгивал, отшатывался, и его добивали волки или вампиры.       Эдвард бился рядом. Его тьма встречалась с чужой тьмой — и это было похоже на столкновение двух океанов. Твари были пропитаны силой зверя, и тьма Чернобога не могла просто поглотить их. Но Эдвард быстро нашел выход. Он воздействовал тонко — только на шею. Короткий импульс, и голова отделялась от тела, рассыпаясь серым пеплом. Тварь оседала, и ее тело тоже начинало крошиться. — Слева! — крикнул он, и Белла, не оборачиваясь, выставила щит. Когти лязгнули о лед. — Спасибо!       Волки и вампиры рвали монстров руками и зубами. Эммет, казалось, был в своей стихии — он схватил одну тварь за задние лапы и использовал как дубину, сбивая сразу двух других. Розали прикрывала его спину, двигаясь с грацией, которая скрывала смертоносную силу. Джаспер и Сэм работали в паре — вампир создавал бреши в обороне тварей, а волк врывался в них и разрывал в клочья.       Джейкоб был вихрем. Его жар плавил снег, его клыки вгрызались в щетинистую шерсть, его когти оставляли горящие раны, от которых твари вспыхивали и рассыпались пеплом. Он двигался так, будто всю жизнь ждал этого боя, — яростно, но не бездумно. — Их становится меньше! — крикнул кто-то.       И правда — поток тварей иссякал. Последние монстры отступали, растворяясь в серой дымке. Поляна была усеяна пеплом, льдом, следами когтей. Все дышали тяжело — даже вампиры, даже волки. Но все стояли на ногах. — Мы сделали это, — выдохнул Эммет. — Мы их...       Он не договорил.       Чужеродная тьма сгустилась в центре поляны. Не серая, не разбавленная — чистая, абсолютная, какая была в ночь вспышки. И из нее вышел он.       Зверь.       Он был огромен — больше любого волка, больше любого вампира. Его тело было соткано из той же тьмы, что и твари, но плотнее, реальнее, страшнее. Горящие глаза — не золотые, не красные, а цвета запекшейся крови — уставились на них. И он заговорил. Не голосом — мыслью, которая проникла в голову каждому.       Хранители. Вы все-таки пробудились. Но вы опоздали.       Белла почувствовала, как холод внутри нее взревел. Морана узнала врага. И враг узнал ее.       Теперь требовалась совместная атака. Вампиры и оборотни пытались отвлекать зверя — наскакивали с разных сторон, не давая ему сосредоточиться. Эммет и Сэм заходили слева, Джаспер и Ли — справа, Розали и Джаред атаковали сзади. Зверь отбивался, но его внимание было разорвано. Этого было достаточно, чтобы Белла и Эдвард начали.       Они встали плечом к плечу. Лед и тьма. Холод и мрак. Их пальцы переплелись, и сила хлынула наружу — единым потоком, который закрутился вокруг них в смертоносном вихре. Белла направила холод в самое сердце зверя, Эдвард окутал его тьмой, пытаясь разорвать изнутри.       Зверь пошатнулся. Но устоял. — Недостаточно! — крикнул Эдвард.       И тогда к ним присоединился Джейкоб.       Волк прыгнул, встал рядом, и его жар влился в их вихрь. Три силы — лед, тьма и пламя — сплелись воедино. Морана, Чернобог и Даждьбог. Враги, которые когда-то уничтожили друг друга, теперь стояли вместе. Триединая сила ударила в зверя — и пробила.       Тьма вокруг него рассеялась, обнажая уродливое тело. Зверь закричал — беззвучно, но так, что земля дрогнула. Белла почувствовала, как внутри все сжимается от напряжения, но держала удар. Эдвард стиснул зубы, направляя тьму глубже. Джейкоб рычал, вкладывая в атаку весь свой жар.       Зверь покачнулся. Припал на одну лапу.       А потом поднял морду.       И в его глазах, цвета запекшейся крови, вспыхнуло торжество. — Нет... — прошептала Белла.       Они били изо всех сил. Три Хранителя, три древние силы — но зверь устоял. Он чувствовал, что они недостаточно сильны. Что их единство — хрупкое, недавнее, еще не скрепленное кровью. И он начал подниматься. Медленно, неумолимо, стряхивая с себя лед, тьму и пламя, как собака стряхивает воду. — Мы не можем пробить его! — крикнул Джейкоб. — Еще раз! — голос Эдварда был полон отчаяния. — Вместе!       Они ударили снова. И снова. И снова. Триединая сила вспыхивала и гасла, оставляя на теле зверя раны, но раны затягивались быстрее, чем они наносили новые. Зверь торжествовал. Он больше не атаковал — он просто стоял, принимая удары, и его беззвучный смех отдавался в головах каждого.       Вы слабы. Вы — бледные тени тех, кто был до вас. Морана, которая не знает своего имени. Чернобог, который боится своей силы. Даждьбог, который только вчера стал тем, кто он есть. Вы не сможете победить.       А потом он ударил.       Не в них — мимо. Чужеродная тьма метнулась в сторону, и из нее соткалось новое порождение. Не такое, как прежние твари. Это было тоньше, быстрее, незаметнее. Оно возникло за спиной Беллы, пока все смотрели на зверя. Пока Эдвард и Джейкоб готовили новую атаку. Пока никто не замечал.       Триединая сила ударила снова. Зверь пошатнулся, но на его морде расплылось торжество. — Получается! — крикнул Джейкоб. — Еще!       И в этот миг Белла почувствовала холод. Не свой — чужой. Он вошел в спину, пронзил насквозь, и она даже не успела вскрикнуть. Только посмотрела вниз и увидела, как из ее груди выходит серое, дымящееся лезвие чужеродной тьмы. — БЕЛЛА!       Крик Эдварда разорвал ночь. Ему вторил вой отчаяния.       Зверь расхохотался — беззвучно, но так, что у всех заложило уши. Порождение, пронзившее Беллу, растаяло, выполнив свою задачу. А она осела в снег, и снег под ней становился алым.       В своем торжестве зверь не замечал метаморфозы в рядах противника.       Элис стояла в стороне, прижав ладони к груди, и в ее глазах стояли слезы. Но это были не слезы горя. Она не могла сдержать радости — той самой, что переполняла ее изнутри, заставляя сердце петь. — Так тоже пойдет, — прошептала она, повторяя свои собственные слова, сказанные, кажется, целую вечность назад. — Так тоже можно.       Она видела. Видела этот путь — узкий, почти невозможный, но теперь он становился реальностью. В своем горе и ужасе пробуждались истинные боги.       Эдвард стоял на коленях над телом Беллы. Его разум помутился, его душа раскололась надвое. Та, кого он любил больше всего в этом мире и во всех предыдущих, лежала на снегу, и кровь ее смешивалась со льдом. И тогда тьма внутри него перестала быть просто силой. Она стала им. Она окутала его плечи черным плащом, заструилась по рукам, поднялась к лицу. Золотые глаза заволокло истинной тьмой — не чужой, не враждебной, а своей, древней, абсолютной. Тьма, которая была до света. Тьма, из которой родились звезды. Чернобог поднялся с колен — и больше не был Эдвардом. Он был богом.       А там, где только что стоял рыжеватый волк, взошло солнце. Джейкоб менялся — не в зверя, а в нечто большее. Его тело выпрямилось, шерсть исчезла, и на месте огромного волка встала человеческая фигура в доспехах из чистого света. Солнечные лучи струились от него во все стороны, снег вокруг таял и испарялся, не касаясь земли. Даждьбог расправил плечи — и больше не был Джейкобом. Он был богом. — Что? — взревел зверь. Его голос, прежде беззвучный, теперь обрел силу, и в нем звенел страх. — Нет! Не может быть!       Он отступил на шаг. Его горящие глаза метались между двумя фигурами — темной и светлой. Он не понимал. Ему чужды были чувства. Он был хаосом, разрушением, пустотой. Он знал боль, страх и гнев. Но любовь? Любовь была за гранью его понимания. Он не знал, что любовь может преодолеть все. Что ради нее бог тьмы и бог солнца могут встать плечом к плечу. Что горе и ярость, рожденные любовью, способны пробудить даже то, что спало тысячелетиями.       Чернобог и Даждьбог переглянулись. Ни слова не было сказано. Им не нужны были слова.       Они ударили одновременно.       Свет и тьма — две противоположности, два извечных врага — слились в единый поток. Они не боролись друг с другом. Они текли рядом, как две реки, впадающие в один океан. Удар пронзил зверя насквозь, и его тело засветилось изнутри — не светом Даждьбога, не тьмой Чернобога, а тем, что рождается, когда непримиримые силы объединяются ради общего. — НЕТ! — закричал зверь, но его крик оборвался.       Сила прошла сквозь него и устремилась дальше. Туда, откуда он пришел. В червоточину, которую он так старательно расширял. Свет и тьма ворвались в разрыв между мирами и сожгли собой весь хаос, что успел скопиться около этого мира. Червоточина схлопнулась. Зверь рассыпался пеплом. Ночь снова стала просто ночью — тихой, снежной, живой.       Чернобог и Даждьбог стояли на поляне. Их сила медленно угасала, возвращаясь в человеческие оболочки. Эдвард — бледный, дрожащий, с глазами, в которых тьма уступала место золоту. Джейкоб — обнаженный, завернутый в чью-то куртку, обессиленный, но живой.       А Белла все еще лежала на снегу. И снег под ней все еще был алым.       Эдвард мгновенно оказался рядом с Беллой. Его руки, все еще окутанные остатками тьмы, бережно коснулись ее щеки. Холодная кожа. Слишком холодная даже для нее. — Белла...       Ее веки дрогнули. Она открыла глаза — те самые, в которых он тонул с первой встречи, — и посмотрела на него. — Мы... победили?       Голос был слабым, едва слышным. Сердце ее было разорвано, кровь вытекала на снег, и жила она лишь на остатках своей силы — той самой, что пробудилась в ней той июльской ночью. — Да, Белла. Мы победили. — Хорошо. — Улыбка коснулась ее губ — слабая, но настоящая. — Я рада.       Ее глаза закрылись. И Эдвард почувствовал это — как последняя часть ее силы, ее души, ее сути покидает тело. Как холод внутри нее, который он так любил, угасает, растворяется, уходит. — Нет!       Крик вырвался из самой глубины его существа. Тьма — та самая, что только что победила зверя, — снова окутала его. Но теперь она была другой. Она не рвалась наружу. Она слушалась. Она была им, а он был ею. Эдвард и Чернобог наконец стали единым целым. — Я не позволю!       Он поднял руки над телом Беллы. Из его ладоней полилась тьма — не та, что разрушала, а та, что сохраняла. Она окутала девушку, проникла в ее грудь, добралась до самого сердца. И там, на самом дне, еще теплилась крохотная искра. Последняя часть души. Последняя часть силы. Последняя часть Мары.       Он был богом Смерти. Повелителем мира Нави. Тем, кто встречает души на последнем пути. И он не даст своей любимой уйти. Не сейчас. Не так.       Вампиры, преданные горю, встрепенулись. Розали, жавшаяся к Эммету и прятавшая лицо у него на груди, удивленно обернулась — она почувствовала это. Встрепенулась Эсме, и ее золотые глаза расширились. Карлайл сжал кулаки, не смея надеяться, но не в силах отвести взгляд.       И только Элис снова улыбнулась. Спокойно, безмятежно, как тогда, в комнате Эдварда, когда произнесла странную фразу. Она повернулась к Джасперу, и тот, увидев лицо своей половины, расслабился. Если Элис улыбается — значит, все будет хорошо. Эта невозможная вампирша не может ошибаться.       Тьма сгустилась над поляной. И где-то там, внутри этого черного кокона, билось сердце. Медленно. Неровно. Но билось.