Крыса дьявола

За окном раннее июльское утро. Прекрасный вид на город слегка загораживает капельница. Вставать сейчас не было ни сил, ни желания. В больнице я лежу ещё с прошлого года и всё никак не поправлюсь. А этот аппарат, считывающий моё сердцебиение раздражение уже как такового не вызывает. Мой взгляд останавливается на плюшевой игрушке в моих руках. Последний раз Дазай навестил меня где-то полгода назад и подарил мне кучку пуха, обёрнутую в серую ткань, назвав её крысой дьявола. Мне тогда показалось, что он просто хотел поиздеваться надо мной, хоть и его брошенное мне вслед "выздоравливай" утверждало об обратном. По сей день я гадаю, было ли это насмешкой, заботой или, может, чем-то иным. Однако с тех пор он перестал меня навещать. Меня это сначала беспокоило, из-за чего моё состояние неплохо подпортилось, но со временем мне прописали очередной препарат и я стал реже об этом думать. Я не скучаю по нему и больше не жду его. Думаю, это к лучшему, всё же моё состояние итак далеко не стабильно, а если оно ухудшится из-за пустяка, то мне станет только хуже. Я вздыхаю и осторожно пытаюсь встать с кровати. — Уже встаёте? Дайте я вам помогу хоть! Пока у меня начинало шуметь в ушах, из-за двери послышался бодрый голос доктора. Его зовут Николай Васильевич Гоголь и он устроился в эту больницу всего через несколько дней после моей госпитализации. Сказать, насколько был хорош предыдущий доктор мне трудно, так как я не успел толком с ним познакомиться, однако могу сказать, что с Николаем определённо есть о чём поговорить. А насчёт его медицинской халатности... Честно говоря, не знаю, насколько профессионально это — раскручивать в руке шприц перед уколом, но, по крайней мере, перчатки он меняет практически перед каждым своим действием. — ...Спасибо. В целом, наши с ним отношения довольно... интересные, если можно так выразиться. У меня всегда было такое ощущение, словно Николай Васильевич относится ко мне как-то по-особенному. По утрам он помогал мне выйти из палаты так, чтобы этого не заметил персонал и мы вместе выходили во двор. По ночам же, пока никого не было, он пробирался ко мне в палату и безмолвно сидел рядом, не отрывая от меня взгляда. Должно быть, он думал, что я сплю и не чувствую его присутствие. Не то, чтобы это меня волновало — всё равно рано или поздно я выпишусь и никогда больше не увижу его, просто, суммируя каждое его странное действие, мне начинает казаться, что мы в каком-то смысле друзья или приятели, хоть и обращается он ко мне все ещё на "вы"... — Как самочувствие, Фёдор Михайлович? Что-нибудь беспокоит? Он спрашивает это каждый день. А мой ответ всегда был... — Звон в ушах. "Он мешает заснуть" — мне всегда хотелось продолжить фразу именно так, однако... У меня было стойкое ощущение, что тогда Николай Васильевич перестанет посещать меня по ночам. Не знаю, какие конкретно чувства вызывали у меня его ночные посещения, однако было в этом всё же что-то, что вызывало некий комфорт и спокойствие на душе. — Снова? Хорошо, так и запишем! Достав планшетку, он начал записывать и, кажется, рисовать что-то на листе. Это достаточно частая его практика — на мой вопрос об этом он как-то сказал, что у него больше развита зрительная память. — Николай Васильевич... — Да-да? Вы, должно быть, голодны? Я могу принести что-нибу- — Нет, что вы, на самом деле я достаточно сыт... Это была ложь. Спросонья мне ужасно хотелось есть и было бы разумнее сказать правду, ибо моё состояние может только ухудшиться, если не поесть. Однако что-то внутри твёрдо не давало мне заявить о своих потребностях. Хотелось соврать "на благо", дабы Николай Васильевич не волновался лишний раз обо мне, хоть я и где-то на подсознательном уровне понимал, что лучше от этого не будет никому. — Я хочу сходить на крышу. Не могли бы вы сопроводить меня? — Могли бы! Пойдёмте тогда прямо сейчас! Николай Васильевич такой просьбе ни капли не удивился. Ясное дело, мы ни раз ходили туда вместе, чтобы подышать свежим воздухом и хоть немного отвлечься от всей этой больничной суеты. Подниматься по лестнице мне всегда было тяжело, но по крайней мере до госпитализации каждый мой шаг не сопровождался пульсирующей болью по всему телу. Сейчас же, стоит мне попытаться подняться самому — я упаду и ещё долго не смогу встать обратно на ноги после первой же ступени. Так что помощь была очень даже кстати. Доктор всегда старался меня придерживать при ходьбе, дабы снизить боль до минимума. И вот, после мучительно долгих шагов, сопровождающимися парой шуток от Николая Васильевича, мы прибыли на крышу. — А вас же больше ничего не беспокоит, да? — Да, ничего. Беспокоит. Ещё как. Я хочу есть и у меня слегка плывёт в глазах. И ноги жутко болят, мне банально больно стоять. Но я никогда ему об этом не скажу. Не могу. И не хочу. — Ой, а я, кажется, платок свой забыл. Фёдор Михайлович, подождёте меня тут, ладно? Я быстро — туда и обратно! Дождавшись моего слабого кивка, он поспешно спустился обратно в здание. Платок этот он стал носить с собой ежедневно после того, как у него началась аллергия от одного запаха на некоторые препараты, которые он прописывал мне. Я подслушивал пару его разговоров с другими докторами, которые отговаривали его от моего лечения и он всегда говорил, что сможет заниматься моим лечением хоть вечность, если потребуется, несмотря на свою аллергию. И сейчас, отковыривая глаз у крысы дьявола я думаю о причине этой его, так сказать, верности. Он действительно проводил со мной времени больше, чем нужно. Но зачем? Я даже не знаю, платят ли ему дополнительно за это... Когда он вернётся, надо будет всё-таки его спросить. Да. Когда он вернётся, я его обязательно спрошу. И он вернулся. — Фёдор Михайлович! Он бежал ко мне. К моим подкашивающимся ногам и слегка дрожащим рукам, сжимающим эту чёртову игрушку. К моему единственному функционирующему глазу и голодному желудку. Он бежал ко мне, к крысе дьявола, стоящей в шаге от падения с крыши. Мне стало его искренне жаль. Так жаль, словно он действительно что-то почувствует, если я спрыгну с крыши здесь и сейчас. В тот момент я думал, что он сразу же остановит меня, потребует объяснений и никогда больше не простит за это. Но произошло что-то иное. Я понял это только когда мои ноги окончательно отказали и я начал падать вниз. Вместе с ним. Он обнял меня так крепко, что всё моё тело адски болело. И всё же я больше не чувствовал особой боли. Наоборот — на душе стало гораздо легче. Я начал вспоминать все ночи, когда он приходил ко мне в палату. Он всегда непрерывно смотрел на меня. Смотрел и плакал, осторожно держа в своих руках мою ладонь. Он шёпотом клялся, что обязательно меня вылечит, говорил, что с нашей первой прогулки по больнице всегда хотел поцеловать меня в губы. Он приходил ко мне и говорил об этом каждый день, называя меня ласково "Феденькой". И только сейчас я понимаю, что чувствую к нему тоже самое. Я хочу его поцеловать. Глупо, но я хочу продолжать жить хотя бы ради него. Я хочу жить-