Три года, которые нас не разделят

      Сегодня в доме семейства Сано пахло глаженой одеждой, лаком для волос, одеколоном и лёгкой паникой. Этот запах был густым, почти осязаемым — он смешивался с ароматом утреннего кофе, который варил дедушка Мансаку, и с тонким, едва уловимым запахом духов Хинаты, которые она купила в прошлом месяце за бешеные деньги и ещё ни разу не использовала. Сегодня был особенный день, и она решила, что если уж и пахнуть, то так, чтобы всем запомнилось.       Хината Аояма стояла посреди гостиной, сжимая в правой руке горячий утюг, а в левой — белую рубашку Майки. Она балансировала на грани идеального порядка и полного хаоса, пытаясь одновременно не прожечь воротник, не убить взглядом кота, который уселся на стопку только что выглаженных носовых платков, и не пропустить момент, когда закипит чайник на кухне. Её лицо было сосредоточенным, брови чуть сведены к переносице, а губы сжаты в тонкую линию — она выглядела как генерал перед решающим сражением. — Если ты ещё раз ляжешь на чистое, — сказала она коту спокойным, но ледяным тоном, от которого у любого нормального животного должны были встать дыбом шерсть, — я сделаю из тебя шарф для Эммы.       Кот моргнул большими жёлтыми глазами и демонстративно перевернулся на спину, подставляя пушистое брюхо. Он выглядел так, будто говорил: «Попробуй».       Девушка тяжело вздохнула. Этот кот появился в их доме два года назад совершенно случайно — или, как любил говорить Майки, «его принесла судьба, закутанная в шерсть». На самом деле Хината подобрала его мокрым и дрожащим в парке после ливня и принесла домой, а Манджиро, увидев её глаза, сказал только одно слово: «Оставляем». С тех пор пушистый хулиган терроризировал дом, но все его любили, потому что он был частью их маленького, сумасшедшего мира.       Из кухни донёсся голос главы семьи Сано — дедушки Мансаку, который, судя по звукам, пытался одновременно найти свои вещи и не дать сбежать омлету из сковороды: — Хината-чан, ты не видела мои очки?       Девушка даже не подняла глаз от воротника рубашки, которую гладила с хирургической точностью. Она провела утюгом по ткани, выравнивая малейшую складку, и только после того, как убедилась, что её больше нет, ответила: — Они у вас на голове, Мансаку-сан.       Наступила пауза. Слышно было, как старик замер, потом издал удивлённое «А, точно» и зашуршал чем-то на кухне. Но не прошло и минуты, как его голос раздался снова: — Тогда где мой пояс для хакама? Я его вчера на стул положил! — Висит на вешалке на дверце вашего шкафа, — ответила Аояма, проводя утюгом по рукаву, — с левой стороны. Я повесила оба вчера вечером, когда вы пошли в ванную. Не знала, какой вы выберете, поэтому погладила два.       Дедушка крякнул — то ли одобрительно, то ли удивлённо, что кто-то в этом доме вообще способен на такую предусмотрительность, — и снова зашуршал, удаляясь вглубь дома.       Хината выдохнула, и воздух со свистом вышел сквозь зубы. В этом доме всегда было шумно — голоса, шархающие шаги Мансаку-сана, хлопанье дверей, звон посуды, звонкий смех Эммы и Манджиро, иногда громкий бас Шиничиро, который спорил с кем-то по телефону и колкие замечания Изаны. Но сегодня — особенно. Сегодня был день, которого ждали, если не все, то многие. Выпускной Манджиро Сано. Старшая школа позади, а впереди — неизвестность, которая пугала её куда сильнее, чем самого Майки.       Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: он не любит, когда суетятся. Сано терпеть не может, когда его жалеют, опекают или слишком активно проявляют заботу. Поэтому девушка суетилась за двоих — за себя и за него. Она гладила, утюжила, перекладывала вещи, проверяла, всё ли готово, чтобы в момент, когда он выйдет из комнаты, уже всё было готово. Чтобы Майки не заметил хаоса, потому что его девушка уже всё подготовила.       Рубашка наконец поддалась. Хината провела пальцами по тёплой, мягкой ткани — белая, идеально ровная, с аккуратными складками по бокам. На воротнике, чуть заметно, была вышита крошечная буква «S». Она сама добавила этот инициал месяц назад, пока Майки спал на её коленях после очередного собрания Тосвы. Он тогда не заметил — он вообще редко замечал такие мелочи, — а она не сказала. Ей нравилось, что есть эта маленькая тайна, которую носит он, даже не подозревая об этом. Тайна, которая принадлежала только ей. — Хината! — в комнату ворвалась Эмма, и это был не просто влет, а настоящее торнадо в розовом халате. У неё на голове красовались бигуди, на трёх пальцах левой руки застыл фиолетовый лак для ногтей, а правая рука была растопырена, чтобы ничего не испортить. — Спаси меня! У меня правая рука не слушается, а Кен сказал, что будет через час! Я пыталась нарисовать стрелки, и у меня получилось как у панды, которая пыталась накраситься в полной темноте!       Девушка поставила утюг на подставку и повернулась к девушке. Она знала Эмму уже три года — знала, что под этой паникой скрывается дрожащая от волнения девушка, которая боится, что её парень увидит какую-то другую и решит, что она недостаточно хороша. Хината хорошо понимала этот страх, потому что сама иногда просыпалась с ним по ночам. — Сядь, — велела она твёрдо, но мягко, указывая на табурет перед зеркалом. — Ты красишься, как камикадзе, Эмма. Дай сюда кисточку.       Блондинка послушно плюхнулась на табурет, и Хината взяла в руки её подводку. Она работала быстро, но аккуратно — она всегда умела создавать порядок из хаоса, это было её суперсилой. Через десять минут Эмма смотрела в зеркало на идеальные стрелки, лёгкие румяна, которые подчеркивали скулы, и аккуратные брови, которые раньше выглядели как две гусеницы. — Боже, — выдохнула Сано, касаясь пальцами переносицы. — Ты волшебница. Я выгляжу как... ну, как человек! — Ты и без меня красавица, — улыбнулась Хината, заправляя ей за ухо выбившуюся прядь и поправляя бигуди, которые начали сползать. — Ты просто слишком нервничаешь. Кен не заметит твоих стрелок, потому что он будет смотреть на твои глаза. — Фу, Хина, ты такая романтичная, — фыркнула Эмма, но по её розовым щекам было видно, что она тронута. — Но это я нервничаю? Ты себя-то видела? Ты уже перегладила все рубашки в доме. Даже те, которые Шиничиро носил на похороны дедушкиного друга пять лет назад! Я видела, они лежат на стуле! Как ты про них вспомнила? Когда успела?       Хината замерла на секунду, а потом пожала плечами, скрывая смущение: — Он их не выбросил, значит, пригодятся. Ткань хорошая, жалко, если пропадёт.       На самом деле она знала, что перегибает палку. Она слишком старалась. Потому что быть старше своего парня на три года — это не просто цифры на бумаге. Это значит постоянно доказывать всему миру, что ты не «просто какая-то вульгарная девица, которая пришла к нему в дом накрасить его сестру и осталась», как однажды выразился Пэ-ян, а будущая часть этой семьи. Это значит, что тебе нужно быть взрослее, терпеливее, рассудительнее. Это значит не позволять себе слабость, потому что если она её покажет, то друзья Майки скажут: «А мы предупреждали». И это значит каждое утро смотреть на него, спящего на её подушке, и думать: «Господи, как же я тебя люблю, но неужели это нормально?» — Ты хоть спала сегодня? — спросила Эмма, склонив голову и с грустью глядя на неё. — Потому что я не понимаю, как ты всё это успела сделать и ещё наколдовать себе такие обалденные причёску и макияж. Ты выглядишь как с обложки журнала, а я знаю, что ты для этого встала раньше всех.       Девушка невольно коснулась своей прически — волосы были уложены в мягкие волны, которые падали на плечи, а макияж был лёгким, но свежим. Она действительно сделала его ещё в четыре утра, когда не могла уснуть от волнения. — Правда? — смущённо хихикнула она, почёсывая щеку. Она никогда не умела принимать комплименты, особенно когда они касались её внешности или личных заслуг. — Спасибо большое, Эмма. Честно говоря, сон не шёл, и я решила заняться делом. Сначала погладила одежду, потом мне надоело, и я сделала укладку с макияжем, а потом опять вернулась к глажке, чтобы не сидеть без дела. — Хина, — раздался вдруг сонный голос из-за её спины. — А мою рубашку ты погладила?       Она обернулась. Парень стоял в дверях гостиной, и это был сонный, растрёпанный, невероятно родной Манджиро. На нём была домашняя футболка с надписью, которую Хината купила ему в прошлом месяце в каком-то дурацком интернет-магазине: «Самый высокий в комнате».       Эмма, увидев брата, быстро подскочила на ноги, что-то пробормотала про «включенную плойку» и пулей вылетела из комнаты, оставив за собой лёгкий запах ванили и паники. Хината не винила её — атмосфера между ней и Майки всегда была слишком густой, особенно по утрам. — Твоя рубашка висит в ванной, — сказала она, не оборачиваясь, пытаясь скрыть улыбку, которая предательски расползалась по лицу. — Я уже отпарила её. И не смей выкидывать её и надевать ту футболку под пиджак. — А я так хотел, — ответил он, и его голос был настолько близко, что она вздрогнула.       Манджиро обнял её сзади, уткнувшись носом в макушку, и она почувствовала его дыхание — тёплое, с запахом утренней зубной пасты. Его руки обхватили её талию, и он выдохнул так, будто до этого задерживал дыхание всю ночь. — Пахнешь утюгом и мятой, — пробормотал он, и в его голосе было столько нежности, что у неё защипало глаза. — Вкусно. — Майки, отстань, — она попыталась освободиться, но он только крепче прижал её к себе. — Я сейчас Шиничиро пиджак испорчу, если буду отвлекаться. — Ничего, он купит новый, — усмехнулся Манджиро в её макушку, и его руки сомкнулись чуть сильнее. — У него денег много. А у нас с тобой есть только этот момент. И я хочу, чтобы ты знала: я вчера думал о тебе весь день. — Ты? — она усмехнулась, откладывая утюг в сторону и позволяя себе расслабиться в его объятиях. — Ты думал о чём-то, кроме такояки и поездки на мотоцикле? — Я могу думать о двух вещах одновременно, — парировал Сано, и девушка почувствовала, как его губы касаются её виска. — Такояки и ты. А если такояки с тобой, то это вообще идеальный вариант.       Аояма фыркнула и попыталась повернуться, но он сжал её крепче, удерживая на месте. В этом было что-то до боли привычное — его руки, его дыхание, его голос, который иногда казался слишком взрослым для его семнадцати лет. Он был старше своих лет, и это одновременно восхищало и пугало её. — Слушай, — сказал он тише, почти шёпотом. — А ты волнуешься?       Она замерла. — Это ты должен волноваться, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ведь это ты выпускаешься. Ты, а не я. — Я волнуюсь, — парень уткнулся носом в её макушку, и она почувствовала, как он выдыхает прямо в её волосы. — Но не о выпускном. Я волнуюсь, что ты наденешь сегодня то платье. Синее, с разрезом, которое ты в прошлый раз надела на день рождения Эммы. Помнишь?       Она усмехнулась — этот разговор повторялся уже третий раз за неделю. Он был и смешным, и навязчивым, и до боли трогательным в своей мальчишеской настойчивости. — Ты уже спрашивал об этом трижды, — сказала она, наконец высвобождаясь из его рук и разворачиваясь к нему лицом.       Девушка оказалась к нему так близко, что могла видеть каждую ресницу, каждый сонный взгляд его глаз. Даже растрёпанный, даже уставший — он был чертовски красивым. И это бесило. — Хочу убедиться, — он улыбнулся своей обычной, беспечной, наглой улыбкой. — Потому что когда ты надела его в прошлый раз, Кен чуть не подавился пивом и уставился на тебя, а Эмма была недовольна. Хотя потом сама мне говорила, что «Не дай, Ками, вы расстанетесь». — Во-первых, — она ткнула его пальцем в грудь, — я надела то платье не для того, чтобы дразнить Кена. Я надела его потому, что Эмма сказала, что мне идёт синий и что на её дне рождении тематика будет именно в этом цвете. Во-вторых, Кен смотрит только на твою сестру, и ты это знаешь. А в-третьих, — она подняла бровь, — ты тогда сам сказал, что я выгляжу как «милая старшая», и весь вечер не подходил ко мне, чтобы Кен не дразнил тебя.       Майки скривился — то ли от воспоминаний, то ли от того, что она была права. — Это потому что Кенчик весь вечер пел про нашу разницу, — проворчал он, закатывая глаза. — Прямо как радио на повторе. — Но ты же не думал об этом, правда? — она прищурилась, хотя внутри неё шевельнулся тот самый червячок сомнения, который она привыкла давить. — Ты не думал, что я слишком старая для тебя?       Он вдруг посерьёзнел. Его улыбка исчезла, и он взял её лицо в ладони, глядя прямо в глаза. — Слушай меня, — сказал он тихо, но настойчиво. — Мне плевать, что они говорят. Ты старше меня, я младше, и что? Я люблю тебя. Не за возраст, не за то, что ты готовишь, гладишь, решаешь проблемы этого дома. Я люблю тебя за то, что ты — это ты. И знаешь, что мне нравится больше всего? — Что? — спросила она хрипло. — Что ты всегда споришь со мной. Что ты не боишься меня. И что ты никуда не уходишь.       Он чмокнул её в лоб, и этот жест был таким пронзительным, таким неожиданным, что она чуть не расплакалась. Хината сглотнула ком в горле и отстранилась, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы. — Ладно, — сказала она, отворачиваясь к утюгу, — давай укладывать твой галстук. Потому что я знаю: ты его завяжешь неправильно, и на церемонии он будет болтаться как петля. — Я умею завязывать галстук! — возмутился он, но шагнул вперёд, подчиняясь её властному тону. — Ты умеешь завязывать только два узла, — она взяла в руки шёлковую ткань и ловко обернула её вокруг его воротника. — Удавка и бант. А нам нужен классический «Виндзор». Стой смирно, не дыши.       Парень стоял, пока Аояма поправляла воротник, и смотрел на неё с таким обожанием, что оно было почти осязаемым. Девушка чувствовала его взгляд кожей, и в груди разливалось тепло, смешанное с привычным хаосом. — Слушай, — прошептал Сано, пока она затягивала узел, — а после церемонии я тебя украду. Опять. — Только не в кладовку, — она усмехнулась, но руки её слегка дрожали. — Нет, в кладовке пауки, — согласился он. — В мою комнату. — Там твой дедушка будет искать свой пояс через каждые полчаса, — она подняла на него глаза и едва удержалась, чтобы не рассмеяться от серьёзности его выражения лица. — Я закрою дверь на замок, — сказал Майки, и в его голосе была такая смесь наглости и нежности, что она сдалась. — Ладно, — прошептала девушка. — Только если ты пообещаешь не спать на моей подушке всю ночь и не раскидывать носки. — Я не раскидываю носки, — возмутился он. — Ты раскидываешь их с такой точностью, что я их нахожу даже под холодильником, — парировала она, поправляя узел. — Вот, теперь ты выглядишь почти как человек. — Почти? — он обиженно надул губы, но в глазах плясали смешинки. — Почти, — повторила она и легонько ударила его по плечу. — А теперь иди умываться и готовься. Через час мы уезжаем.       Манджиро вышел, оставляя за собой запах шампуня и юности, а она осталась стоять, глядя на утюг, на ленту Эммы, на потерянный галстук Шиничиро, и думала только об одном: как могла она — обычная попаданка, которая не должна была здесь оказаться, — стать центром этого сумасшедшего, шумного, идеального мира?       Она пришла сюда случайно. Нет, она попала сюда — в прямом смысле слова. Она проснулась однажды утром, не понимая, где находится, и поняла, что это мир, который она знала из манги, из книг, из слёз, пролитых над трагическими судьбами. Она знала, что здесь всё должно было быть иначе — темнее, болезненнее, с потерями, которые разрывают душу. Но здесь все были живы. Здесь никто не умер. Здесь была Эмма, которая смеялась звонко и легко. Здесь был Шиничиро, который ходил в галстуках и строил планы на жизнь. Здесь был Изана, который пусть и учился в Йокогаме, но должен был скоро приехать на линейку. И здесь был Майки — не сломленный, не убитый горем, не превратившийся в тень себя самого. Здесь он улыбался, смеялся, ревновал её даже к своим старшим братьям и обнимал её так, будто она была его якорем.       Хината не знала, почему судьба или какая-то высшая сила забросили её сюда. Но девушка знала одно: она никуда не уйдёт. Даже если это неправильно. Даже если она старше. Даже если его друзья шутят, что она «совращает несовершеннолетних». Аояма будет здесь, потому что этот мир стал её домом, а Манджиро Сано — её сердцем.       В дверях появился дедушка Мансаку, опираясь на трость. Он был одет в официальный костюм, и лицо его было торжественным, хотя в глазах пряталась та самая мудрая хитрость, которую Хината научилась распознавать за три года. — Хината-чан, — сказал он, и голос его был твёрд, но в нём слышалась теплота. — Ты сегодня пойдёшь с нами? Как член семьи?       Она повернулась к нему, и в горле встал ком. Слёзы защипали глаза, и она моргнула несколько раз, чтобы они не потекли по щекам. — Да, — ответила она, и голос её дрогнул. — Конечно, пойду, Мансаку-сан.       Он кивнул, одобрительно хмыкнул и пошёл дальше, а она осталась стоять, глядя на кота, который всё ещё лежал на платках. Девушка уже не хотела делать из него шарф. Аояма хотела просто пойти на церемонию, увидеть своего парня на сцене, и чувствовать, что она — часть этого сумасшедшего, родного, настоящего дома.

***

      Дом Сано постепенно наполнялся ещё большей суетой, хоть им и нужно было скоро выходить. Шиничиро, одетый в идеально выглаженный костюм, бегал из коридора в коридор, ища свои бумаги и одновременно пытаясь поговорить по телефону с каким-то партнёром по бизнесу. Эмма уже почти полностью закончила с макияжем и теперь стояла перед зеркалом, пытаясь прикрепить бантик к волосам, но он всё время сползал. — Хина! — закричала она. — У меня опять бантик упал!       Аояма вздохнула, взяла расчёску и пошла к ней в комнату. Она работала быстро и умело — высокий хвост, закреплённый лентой, и бантик, который теперь держался надёжно. — Кен упадёт в обморок, — сказала она с улыбкой, глядя на отражение Эммы в зеркале. — Ты думаешь? — неуверенно спросила та, вертя головой. — А если ему не понравится? — Ему нравится всё, что на тебе, — твёрдо сказала Хината. — Потому что ему нравишься ты. Иди уже собирайся, мы скоро выезжаем.       Эмма выбежала из комнаты, а девушка осталась стоять перед зеркалом. Она посмотрела на своё отражение — синее платье, мягкие волны, аккуратный макияж. Она выглядела как девушка, у которой всё под контролем. Но на самом деле внутри неё бушевал ураган, и она не знала, как его унять.       Когда она спустилась в гостиную, все уже были в сборе. Дедушка Мансаку сидел в кресле, Шиничиро стоял у окна, проверяя бумаги, Эмма кружилась перед зеркалом, а Майки... он стоял в дверях, одетый в свой идеально выглаженный пиджак, с заколкой с золотым драконом в волосах, и смотрел на неё так, будто она была самым прекрасным, что он когда-либо видел. — Синее, — сказал он, и в голосе его было торжество. — Я знал. — Заткнись, — она улыбнулась и подошла к нему, поправляя воротник. — Идём. Мы не должны опоздать.       Он взял её за руку, сжал пальцы и прошептал так, чтобы слышала только она: — Спасибо, что ты здесь. Спасибо, что ты есть.       Она не ответила словами. Она просто крепче сжала его руку и пошла к выходу, чувствуя, что именно в этом моменте — в этом суматошном, шумном, неидеальном дне — заключается её счастье. И она не променяла бы его ни на что другое. Никогда.