Страницы были уничтожены

      Я всегда виртуозно владела ластиком. Моим главным талантом было не пение, а умение стирать людей, даты и запахи, как только они начинали отдавать затхлостью прошлого. Я презирала ностальгию — это удел слабых. Я не любила вспоминать – я ничего просто не запоминала. Я не возвращалась: ни к бывшим, ни к друзьям, ни в старые квартиры, привычки и так далее. Только вперёд, в будущее, с гордо поднятым подбородком, без багажа из прошлого.       Ты стал моим системным сбоем. И я ненавидела тебя за это. До ужаса.       С самого начала всё было «не так». Ты мне даже не нравился. Я смотрела на тебя и недоумевала: ну и что в тебе такого? Нелепый, чересчур высокий, какие-то огромные глаза на пол-лица, эти девичьи губы и копна кудрей, которые жили своей жизнью. А сердце? Оно было пугающе добрым. В моём мире доброта была синонимом неопытности.       Чёрт бы побрал тот телефонный звонок. Если бы ты тогда не поднял трубку… Но ты ответил. И вот уже через пару дней ты сидишь у меня на кухне, пьешь чай с Илюшей и улыбаешься так, будто весь мир — это твоя личная праздничная открытка.       Тебя обожали все. Ты мог надоедать, лезть со своими идеями с самого утра, мельтешить, но люди таяли. Это злило. Это раздражало до зуда под кожей.       Первый звоночек был самым вульгарным. Ты просто подал мне пальто. Обычный жест, но у меня внутри что-то предательски дрогнуло. Это было так не вовремя, так глупо. В моей жизни было так много мужчин. В тот период — особенно. Я бросалась в отношения, как в омут, забывалась, позволяла себе лишнее. Именно тогда мы с Женей перестали пытаться что-то наладить. А ты постоянно был рядом. Это раздражало ещё больше.       А гастроли? Боже, эти бесконечные стадионы. Ты выходил на сцену, путался в собственных ногах, выглядел абсолютно потерянным среди софитов. Мы стояли за кулисами и откровенно ржали над тобой. А ты? Ты даже не обижался. Ты просто улыбался во все свои тридцать два зуба, искренне и открыто. Ты был ужасно странным. Мне стоило обратить на это внимание раньше. Хотя, разве я не обращала?       Ты был везде. Запах твоего одеколона — сладкий, приторный, навязчивый — преследовал меня, въедался в обивку машины, в кулисы, в мою одежду. У меня выработалась на тебя аллергия. Настоящая, физическая. Стоило тебе оказаться в километре от меня, как я начинала злиться и чихать. Это было унизительно. Я презирала тебя за то, что ты лишаешь меня личного пространства, даже не прикасаясь ко мне.       Я ведь не помню тебя маленьким. Пока Кристина с тобой дружила, меня вечно не было дома — гастроли, съемки, бесконечный бег. Зато я помню твою маму и твою бабушку. Моя мать души в ней не чаяла. Странный союз двух абсолютно разных женщин, которых объединяло одно — они обе были в тебя влюблены. До беспамятства. Твоя магия влюблять в себя людей бесит меня до сих пор. Это какой-то дешёвый фокус, на который покупаются все, кроме меня.       Я позвонила тогда тебе только из-за них. Они хотели тебе светлого будущего, а я... Я просто решила сделать одолжение маме, которая выедала мне тобой мозг. Если бы я только знала, во что ввязываюсь. Было бы славно иметь возможность отмотать плёнку назад и посмотреть, во что бы превратилась моя жизнь, не подними ты тогда трубку.       А потом начались твои признания. Сначала — невнятные пьяные бредни. Мы с муженьком весело хохотали над ними на кухне, подшучивая над «влюблённым мальчиком». Но смех быстро сменился раздражением. Фамилия «Киркоров» в моём доме стала синонимом ненависти. Ты бредил мной. Ты говорил обо мне на каждом углу: спереди, сзади, в каждом интервью, в каждой гримерке. Я хотела тебя убить. Коллектив у нас тесный, сплетни не сидят на месте, и я задыхалась от этого шёпота за спиной.       Самое странное началось позже. Шептаться не перестали – казалось, людям только дай повод, и они сразу выстроят из фантика подобие конфеты. Вокруг шептались, да, но вовсе не о тебе или, прости Господи, о нас. Все обсуждали мой крах с Володей. Он уже сидел на чемоданах, готовый сбежать заграницу, но всё ещё маячил тенью рядом со мной. И тебя это бесило. Ты ревновал меня к каждому столбу, к каждому взгляду, к каждому вздоху — не имея на это ни малейшего права. Это было ужасно, вульгарно и... Чертовски увлекательно. Я смотрела на твои вспышки гнева и гадала: почему я не прогнала тебя сразу? Другим я не устраивала гладиаторских боев, не ставила их на «испытательный срок» на выживание. Но ты, как всегда, стал исключением из правил.       Твоё время в моём театре близилось к концу. И дело было не в контракте — бумажки меня никогда не держали. Ты просто начал наглеть. Тебе было мало песен, мало внимания, мало воздуха. «То не так, это не эдак» — ты капризничал, как избалованный принц, и в эти моменты я ненавидела тебя почти физически. Ты был невыносим.       Та наша ссора... Мы орали так, что стены дрожали. Когда ты в очередной раз начал требовать больше песен, доказывать свою «особую» значимость, я просто указала тебе на дверь. Выставила вон. И именно тогда, на пике этого безумия, ты выпалил своё признание в любви. Господи, стоит ли говорить, как я смеялась? Этот смех до сих пор звенит у меня в ушах — резкий, злой, торжествующий. «За что мне любить тебя, мальчик мой?» — бросила я тебе в спину. В ответ ты ушёл, оглушительно хлопнув дверью. Твоё последнее «Я ещё вернусь!» прозвучало как угроза или как пророчество. Я лишь перекрестилась с облегчением и вернулась к работе. Я была уверена, что поставила точку.       На деле всё только начиналось.       В новое десятилетие я вошла вдребезги. Я много пила, курила одну за другой, меняла любовников, как перчатки, и вела почти затворнический образ жизни в своём замкнутом мире. Я выходила на сцену, спасаясь от пустоты, которая прорастала во мне. Была ли у этого причина? Наверное, не только одиночество. Возможно, как это сейчас модно называть - выгорание. Мне не хотелось выходить в люди, петь, танцевать и радовать кого-то в непростое время. Но, другого выхода не было, и продолжала пахать, прорастая в одиночестве с корнями.       Чтобы забыться, я прибегала к старому, доброму методу – влюблённость. Это спасало от всего – я могла похудеть, чтобы измениться ради кого-то, я могла написать что-то стоящее и просто находила причину вставать по утрам. Появился Серёжа, потом кто-то ещё, и ещё... Но как бы я ни пыталась забыться в этом тумане, я видела, что творится там, снаружи. На сцене. Ты взлетел до небес. Твои песни не просто пели — они орали из каждого утюга, из каждой открытой форточки. Я обречённо вздыхала и переключала радио, но натыкалась на твой голос снова и снова. Мне хотелось застрелиться от этого вездесущего «Киркорова».       Ты вдруг стал меня сторониться. Позже ты клялся, что просто хотел мне что-то доказать, выстроить свою крепость. Но на самом деле, мой мальчик, ты просто развлекался как мог. Ты пустился во все тяжкие, и в этом ты, наконец, перестал отличаться от других. Я тогда даже выдохнула почти по-матерински: «Слава Богу, ты всё-таки здоров. Такой же, как все».       Но была одна проблема. Я всё узнавала.       Я зачем-то выпытывала новости, вслушивалась в сплетни, допрашивала того же Валю... Это становилось подозрительным даже для меня самой. Я, которой «всё равно», вдруг начала собирать по крупицам жизнь человека, которого сама же выставила за дверь. Я презирала себя за этот интерес. Я хотела убить в себе эту потребность знать, с кем ты, что ты поёшь и о ком думаешь, когда стоишь в свете софитов. Господи, как это было нелепо, уму непостижимо! Союз развалился, а вместе с ним, казалось, крошилась и я. Я пила ещё больше. Мне дали звание Народной артистки СССР — последний вагон уходящего поезда. Я была рада, я и сейчас ношу этот титул с гордо поднятой головой, но тогда жизнь не давала мне ни минуты для искренней улыбки.       У меня начались проблемы с голосом. После Чернобыля он начал предавать меня. Больницы, обследования, врачи, которые только разводили руками… А я? Я назло всем ехала в загородные дома, на гастроли, убивала связки вдребезги, крутилась в вихре случайных людей и бессмысленного веселья. Мне было тошно от самой себя. Я могла бы спасти его, если не была бы так халатна к своему здоровью. И почему люди не учатся на чужих ошибках? Я не помню, сколько мы не виделись на тот момент, но это был Израиль, по-моему, девяносто третий год. Какой-то безумно вкусный ресторанчик, дальний угол, где я пыталась спрятаться от мира со своими друзьями. Я не знала, что ты там будешь.       Когда ты вышел на сцену, я не поверила глазам. Это был ты. Ты пел эти свои ужасно занудные вещи — я до сих пор терпеть не могу «Ты, ты, ты». Но, Боже, как ты был великолепен. С иголочки, ничего лишнего, никакой кричащей мишуры. Я, наивная, подумала: «Остепенился». Как же я ошибалась.       Я не выдержала. Подозвала персонал, сунула пару купюр и велела немедленно отнести цветы тебе на сцену. Ты был обольщён. Я видела, как ты смутился, но в тебе нашлись силы подойти. Ты вырос, мой мальчик. Ты подошёл к моему столику, глядя прямо в глаза:       — Может быть, конец войне? Настал день примирения?       — В кабаке, что ли? — я рассмеялась, пряча за иронией то, как бешено заколотилось сердце, и протянула тебе руку для поцелуя.       Но примирению в тот день не суждено было случиться. Стоило мне заметить тебя в компании какой-то девочки, окружённого твоими новыми «друзьями», как внутри привычно вспыхнуло презрение. Я решила, что всё это — лишь игра, что ты просто хочешь погреться в лучах моей славы, как и все остальные. Я резко развернулась и уехала. Наумов потом говорил, что ты ужасно расстроился. Мне ли до этого было дело?       Летом я приехала в Севастополь. Игорь, Буйновы, Юдашкины — вся моя привычная свита была рядом. Нас ждал сборный концерт, но меня это не радовало. Напротив, каждое выступление казалось каторгой. Мы поселились на даче какого-то командующего Черноморским флотом, прямо у моря.       Моё эмоциональное здоровье было на пределе своих возможностей. Я была в такой затяжной, вязкой депрессии, что сама себя не узнавала. Чтобы я — и не хотела никуда идти? Чтобы я тяготилась компанией друзей? Все видели мой настрой и, слава Богу, имели такт оставить меня в покое. Но мой покой длился недолго.       Я увидела тебя.       Хуже того — ты поселился на соседней даче. Ты фланировал по своему участку, как павлин, явно надеясь, что я тебя окликну. Но я держала оборону: демонстративно смотрела сквозь тебя, а мои «подданные» даже не смели повернуть голову в твою сторону. Но ты и Олег уже строили свои планы по захвату крепости. Сначала появилась камбала — якобы от тебя, с обещанием целого ящика шампанского. И ты его принёс. А принеся — остался.       Мы проговорили весь вечер. Мы сидели за старым роялем, пальцы невпопад касались клавиш, и мы просто разговаривали. Это было чертовски странно, учитывая, сколько едких шуток я отпустила в твой адрес за эти дни в Севастополе, как высмеивала твои нелепые костюмы и тебя самого.       Любой другой бы сбежал, сверкая пятками. А ты сидел рядом.       Мы говорили о совершенных пустяках: о том, какая здесь изматывающая жара (ты её обожал, а я — ненавидела), о том, как хорошо обустроили сцену на плаву, и кто ещё из звёзд приехал «посветить лицом». Мы что-то играли в четыре руки — какие-то обрывки мелодий, что-то своё, личное, но в тот вечер оно звучало удивительно слаженно. На рассвете ты ушёл. И мне, если честно признаться, совсем не хотелось, чтобы ты уходил. Я буквально казнила себя за то, что испытываю к тебе хоть что-то, пусть даже то же самое раздражение. Ведь это было чувством, эмоцией, а моей главной задачей всегда было сохранять холодное лицо и абсолютное безразличие.       После твоего ухода мы больше не виделись тем летом. Наши пути не пересекались, но я знала, что ты продолжаешь спрашивать обо мне. И, что важно, я больше не пресекала эти расспросы.       Осенью история продолжилась. Бумаги на развод с Женей уже составлялись, а я жила той жизнью, когда на всё стало абсолютно плевать. Из этой чёрной дыры меня вытащил Сашка Буйнов — пригласил на свой концерт, и я с удовольствием приняла предложение. Отсидев концерт, я была рада за старого друга, но быстро ушла в буфет. Там я немного посидела с Валей, поговорила с Кобзоном и в итоге осталась одна в самом конце стола. И тут явился ты. Как ты рассказывал позже, ты весь вечер пытался меня найти, но я постоянно куда-то исчезала. Ты стоял в начале стола, окружённый своей свитой, а я лишь устало отвернулась — в глазах начало рябить, этот шум ужасно раздражал. Мне хотелось только одного — домой. Когда я посмотрела на часы и подняла голову, чтобы наконец уйти, ты уже стоял возле меня. Это было невообразимо. То, что произошло в следующую секунду — последствия чего это было? Моей скуки? Того, что мне отчаянно хотелось веселья? Или чего-то другого?       Ты сказал, что любишь меня.       — Любишь — женись, — ответила я.       — Когда? — тут же спросил ты.       — 13 января.       И всё. Ты просто улыбнулся и исчез, а я лишь устало вздохнула и направилась к выходу, домой.       Тринадцатого января ты всё-таки пришёл. Хотя до этого, в своём пылу, ты был готов бежать со мной под венец хоть в ту же секунду. Но я включила «женщину»: начала капризничать, проверять тебя на прочность. Мне хотелось посмотреть, до какой точки ты дойдёшь, если я выставлю условия — что всё должно быть «как положено»: сначала помолвка, потом громкая свадьба и только потом венчание. Я ждала, что ты отступишь, но ты в ресторане лишь улыбнулся и сказал: «Как скажете, я всё сделаю». И тринадцатого ты это сделал.       Но до этого дня была целая череда событий, которые медленно сжигали мосты за моей спиной.       Сначала были «Рождественские встречи». Мы стояли на сцене и пели друг другу песни — это был наш публичный диалог, понятный только нам двоим. Именно тогда, под светом софитов, я окончательно решила, что с Серёжей всё кончено. А ещё раньше, в начале декабря, я официально развелась с Женей. Сразу после этого — «Песня года». Я вышла на сцену петь «Осенний поцелуй», зная, что ты стоишь там, за кулисами, и жадно ловишь каждое слово. В тот вечер эта песня уже точно предназначалась тебе одному.       А потом случились те три роковых звонка после Рождества, которые я до сих пор не могу забыть. Они что-то окончательно доломали в моей обороне. Мы поехали к Алине, и ты, в своём репертуаре, прямо там начал просить моей руки у её мамы. Тогда, глядя на тебя, я, кажется, впервые осознала, насколько ты по-хорошему обезбашенный. Тебе было плевать на правила и приличия.       И вот — 13 января. Ты встал на одно колено. Ты выдал такой умопомрачительный текст о любви, вложил в него столько всего, что я не выдержала и расплакалась. А потом была карета. Мы прискакали на ней в Останкино, под прицелы камер и изумлённые взгляды — и в этот момент все узнали, что мы теперь пара, а я чувствовала себя королевой этого мира. Когда мы поженились, во мне не было того всепоглощающего чувства. Ты мне нравился, ты меня невероятно возбуждал — этого было не отнять, — мне было с тобой удивительно хорошо и легко. Но я не чувствовала и сотой доли того, что чувствовал ты ко мне. А ты ведь буквально сходил по мне с ума, ты дышал мной, ты жил каждой моей интонацией.       А потом пришла беда. Твоя мама умерла трагически, прямо в твой день рождения. Всё то страшное время я не отходила от тебя ни на шаг, я просто держала тебя за руку, чувствуя, как ты едва не умираешь сам, оплакивая её. Твоё горе было таким огромным, что оно заполнило всё пространство между нами.       В мае мы уехали в Израиль — лечить раны, искать покой.       В январе, когда мы в шутку перебрасывались словами о венчании, я не говорила всерьёз. Став твоей женой официально, я об этом венчании даже не думала. Да, мы иногда ради интереса спрашивали церковь о разрешении, но нам отказывали — и, видит Бог, я была этому рада. Я не любила тебя настолько, чтобы идти на такое сакральное, вечное действие. Я не хотела врать перед небом. Но в мае всё перевернулось. Я даже не могу поймать тот конкретный миг, когда это осознание ударило меня под дых. Ты куда-то уехал по делам, всего на несколько часов, а я вдруг… Я вдруг начала скучать. Глухо, остро, до дрожи. Мне вдруг до боли захотелось тебя поцеловать, просто обнять и наконец-то сказать в ответ на твоё вечное «люблю», что я тоже — слышишь? — я тоже тебя очень люблю. Это было не желание плоти, я хотела тебя как человека: слушать твой голос, узнавать твои мысли, просто проводить с тобой каждую минуту. Я начала везде таскаться за тобой хвостиком, лишь бы быть рядом. Когда мы приехали в Иерусалим, мы зашли в местную православную церковь — просто как туристы, просто посетить святое место. А потом ты пришёл в дом и сказал, что договорился. О венчании. На пятнадцатое мая.       Я тогда не нашла слов. Я просто расплакалась — так, как плачут, когда находят потерянный дом — и уткнулась тебе в грудь. В этот раз я не капризничала, не ставила условий и не проверяла тебя на прочность. Я хотела этого. Всем сердцем. И именно в тот самый момент.       Я помню тот день до секунды. Каждое своё переживание, каждый вздох и твоё безмятежное, по-детски радостное лицо. Мой мальчик был счастлив — и это твоё спокойствие магическим образом передалось мне. Когда мы уже ехали в церковь, я больше не сомневалась. Я просто уверенно сжимала твою руку, зная, что теперь мы — одно целое. Весь девяносто четвёртый был красочным, словно весь год длилось то самое звёздное лето, которое я всегда так ненавидела. Но рядом с тобой я впервые узнала, что лето может быть не жарким, не душным и не выматывающим. Оно оказалось ярким, цветущим, пахнущим нежными бледно-розовыми розами. Оно имело хмельной аромат абсолютного, чистого счастья.       Я была счастлива. Я была по-настоящему счастлива с тобой.       Конечно, мы скандалили — до ужаса, до крика. Ты начал ревновать меня к каждому столбу. Сначала я только смеялась и быстро тушила твой пожар, но потом я и сама начала ревновать в ответ. Твоя популярность росла не по дням, а по минутам. Девицы вились вокруг тебя, как пчёлы на мёд, и я ненавидела их всех до единой. В моменты, когда ты уезжал без меня, мне хотелось прибить каждую женщину, которая смела смотреть на тебя или, что ещё хуже, касаться тебя своими руками.       Но наша семейная жизнь была прекрасна в этом своём безумии. Мы ссорились, но физически не могли друг без друга и тут же мирились. Тебя обожали мои собаки, тебя боготворила Люся, тебя приняла вся моя семья. Тебя любила я. И я так сильно хотела от тебя ребёнка.       Сначала у нас ничего не получалось, но мы не опускали руки, верили и ждали. А потом случилось чудо. Я увидела те самые долгожданные две полоски, услышала сухое, но такое важное заключение врача. Мы светились. Я была готова лететь, я хотела осветить этим внутренним светом весь мир и просто плакать от переполняющего меня счастья. Но всё закончилось слишком быстро.       Я... Я была убита горем. Это не была та печаль, которую можно выплакать. Это была пустота. На людях я привычно «держала лицо», скалилась в объективы, улыбалась друзьям и твердила тебе, что всё в порядке, жизнь продолжается. Но правда была в том, что в тот момент я умерла. Умерла вместе с нашим нерождённым ребёнком. С нашим маленьким мальчиком, которого я уже успела полюбить так, как никогда не любила никого раньше. Там, в Цюрихе, среди стерильных белых стен и безупречных швейцарских врачей, я впервые всерьёз начала думать о том, чтобы исчезнуть из твоей жизни. Это была не обида, это была горькая трезвость. Я хотела освободить тебя от своей боли и своего возраста. Но ты... Боже, ты едва не сошёл с ума. Ты кричал, ты плакал, ты с такой неистовой страстью принялся доказывать, что я — твоя единственная вселенная, что без меня всё это — сцена, слава, жизнь — не имеет смысла. Ты вцепился в меня мёртвой хваткой и не отпускал. Ты и сейчас так делаешь, мой милый, спустя столько лет.       Мы оправлялись от приговора «бесплодие» как два раненых зверя. Наш дом превратился в поле битвы и любви одновременно. Мы занимались сексом до изнеможения, будто пытаясь заполнить телами ту пустоту, что осталась внутри. А через минуту ругались на каждом шагу, вдребезги колотя посуду и нервы. Моя ревность стала запредельной, почти физической. Ты не отставал. Стоило тебе задержать взгляд на ком-то, и я готова была уничтожить мир. Наверное, это у нас семейное — любить так, чтобы искры летели.       Когда я наконец вернулась на сцену, ты был счастлив больше, чем я сама. Ты был моим главным фанатом. Ты сидел в зале или ждал за кулисами с таким лицом, будто я — само солнце. И я знала об этой поддержке каждой клеткой кожи. Именно поэтому я была так окрылена, так непоколебимо уверена в своём успехе — за моей спиной стоял ты. Я посвящала тебе песни, я выкрикивала твоё имя в текстах альбомов, а взамен получала целый океан признаний. Ты заваливал меня ими: писал записки, пел их со сцены, шептал на ухо по ночам, доказывал бесконечными поцелуями и каждым своим жестом.       Мы начали гастролировать в разные стороны, и я почти перестала видеть тебя живым, настоящим. Мы могли не встречаться по два месяца — и это если считать только поездки. Но самое страшное начиналось, когда ты возвращался. Ты всё равно не был со мной: встречи, бесконечные гулянки, обязательства, тусовки. Ты был везде, кроме нашего дома.       И я начала зеркалить тебя. Я тоже уезжала, а возвращаясь — скиталась по казино, барам и клубам. Рядом со мной постоянно мелькали молодые мальчики — просто чтобы заполнить тишину, просто чтобы не слышать, как тикают часы в пустой комнате. Ты устраивал мне дикие сцены ревности, кричал, метался, а я начала просто уставать. Уставать от этой твоей слишком громкой, слишком надрывной любви, которая на деле не могла удержать тебя дома даже на вечер.       Новое тысячелетие мы встретили в нашем доме на Истре. Но от той пары, что когда-то задыхалась от нежности в уютной квартирке, осталось только слово «пара». Внутри всё выгорело. Я любила тебя всё так же сильно — в этом-то и была трагедия. Этой любви было достаточно, чтобы страдать, но её не хватало, чтобы ты перестал быть фанатиком своего дела и вечным странником. Ты — большой артист, ты раб сцены. А я просто хотела твоего внимания. Но вместо него ты заваливал меня бриллиантами, антиквариатом и горами цветов. В огромном доме я осталась совсем одна. И вот тогда появился Максим.       Я не ожидала, что всё повернётся именно так. Видит Бог, я не хотела изменять, не хотела ничего рушить. Но так вышло, что в моменты моей самой черной слабости рядом оказался он. Максим смешил меня, успокаивал и, в отличие от тебя, не закатывал истерик из-за разбитой вазы или неверного взгляда. Наши телефонные разговоры длились часами, и я ужасно раздражалась, когда на другой линии врывался ты со своим вечным шумом. Мы записали дуэт, поехали в тур и всё закрутилось.       Я не знаю, кто из нас предал первым. Ты ли — изменив мне со сценой (или с кем-то ещё, о чём я даже думать не хочу), или я. Но я не чувствовала вины. Мы договорились не разводиться официально, и какое-то время это даже работало. А потом ты загорелся этим своим «Чикаго».       На мгновение показалось, что всё вернется. Мы снова были рядом, мы работали над общим делом, и я, поддавшись ностальгии, снова падала в твои объятия. Никто не умел любить меня так неистово, как ты. Но этот ренессанс оборвался слишком быстро и страшно — Дубровка. Трагедия, которая убила не только людей, но и наш проект. Зритель ушёл. Чтобы выжить, пришлось пахать вдвойне. Ты, желая оградить меня, взвалил всё на себя и начал работать так, что я видела тебя разве что на Пасху.       Расставание стало неизбежным. Оно уже не висело в воздухе — оно стояло между нами в полный рост.       Живя в «Балчуге» — в номерах, которые продолжал оплачивать ты, — я часами смотрела в окно и думала только об одном: как нам закончить этот спектакль. Всем вокруг уже давно было ясно, что «золотой пары» больше нет. Мы превратились в призраков: виделись только по случаю, созванивались всё реже, а новости о тебе я узнавала от Кристины или Люси. Я знала о твоей затяжной депрессии. Я видела по телевизору твои срывы, эти скандалы, этот хаос, в который ты себя превращал. Я смотрела на экран и не верила, что этот человек — тот самый мальчик, за которого я когда-то вышла замуж. Казалось, это какой-то дурной сон. Иногда я спрашиваю себя: если бы я могла переместиться назад, в тот пасмурный мартовский день, дала бы я снова своё согласие? Я вспоминаю твой взгляд — то, как ты смотрел на меня, как ты боготворил землю, по которой я ходила… И, видит Бог, я бы снова сказала «да». Несмотря на всё, что было потом.       А потом было другое «да». В загсе.       Я знаю, это было низко — пригласить Максима сопровождать меня в день нашего развода. Но это была моя защита, мой живой щит. Когда мы вошли, я сразу увидела твоё лицо. На нём не было гнева, только убитая горем душа, смотрящая на меня через силу. Я улыбалась всем вокруг, играла свою привычную роль великой и сильной, а в это время в кармане у меня судорожно дрожали пальцы. Эта дрожь не уходила, даже когда я ставила подпись, официально делая нас чужими людьми.       Мы договорились молчать. Решили, что публика узнает об этом позже, когда уляжется пыль. Так было проще — сохранить эту иллюзию ещё на несколько месяцев, пока мы сами привыкаем к тому, что на листе бумаги, который я когда-то так боялась испортить, больше нет места для ластика. Там теперь просто пустая страница.       После того марта мы не виделись долго. Ты объявился только перед моим днём рождения: позвонил, как ни в чём не бывало, признавался в любви и сообщил, что сам организовал праздник. Там были все: мои друзья, Максим и ты. Я сидела рядом с Максом, но каждой клеткой кожи чувствовала тебя, хоть ты и прятался в другом конце зала. Это было чертовски странно.       А потом ты вышел петь для меня. Я не выдержала: встала рядом, начала танцевать, прижимаясь к тебе. Наши друзья и Максим застыли в немом изумлении — они ведь знали обо всём, а то, что я вытворяла, меньше всего походило на поведение разведённой пары. Я тогда во всеуслышание заявила, что развода никто не дождётся, мы поцеловались, а потом... Потом мы просто сорвались в казино, где в тесном туалете благополучно занялись сексом. Это был первый раз в моей жизни, когда я позволила бывшему мужчине подойти так близко. Ты снова стал моим исключением.       Потом был твой день рождения. Я зашла всего на пять минут и пулей вылетела оттуда — не смогла дышать в одном пространстве с твоими девицами, которых хотелось просто убить на месте. Ты иногда кажешься мне мазохистом: ты терпел Максима рядом, никогда не срывался и не лез в драку. Кристина позже передала, как ты был раздавлен моим уходом. У меня сжалось сердце, я рвалась к тебе, но... приехал Максим, и мы снова укатили в казино. Побег в никуда.       15 мая. Одиннадцать лет нашему венчанию. Мы продолжали отмечать эту дату все эти годы, и этот май не стал исключением. Я приехала к тебе в Киев. Ты был там со своей Анжеликой, у которой тоже был праздник, но ты бросил всё. Ты зашёл ко мне в вагон прямо на перроне, нежно поцеловал в щеку и протянул охапку сирени. Этот запах… Он мгновенно вернул меня на Истру, в то лето, когда мы бродили по нашему саду. Я спрятала свой поникший вид и вышла с тобой под ручку под вспышки камер.       Мы провели весь день в номере. Мы не могли оторваться друг от друга — на полу, в постели, в каких-то безумных позах. Ты так скучал, что я не могла выбраться из кровати до самого вечера. А потом был ресторан, толпы журналистов, от которых тошнило, и Зверев, к которому я поворачивалась, лишь бы не утонуть в твоём влюблённом взгляде. Уезжая, я получила от тебя последний страстный поцелуй — ты был уже немного пьян и абсолютно неосторожен.       Пытаясь подытожить всё, что здесь написано, я могу сказать, что ты до сих пор меня раздражаешь. Тем, что ты стал единственным из всех, кто был так близко. Кто близок ко мне до сих пор. С кем я не забываю даты, праздники, моменты и года. Кто безумно меня любил и любит. Кого люблю я. Господи, и что я только несу? Бред.       Страницы были уничтожены.