Молодёжка в Москве

**Глава 26. Четыре ноль** Коридор больницы тянулся вперёд, будто не хотел выпускать из этой тишины, где каждый звук — шаги, скрип тележки, тихий голос медсестры — звучал слишком громко. «Медведи» шли группой, но не плотной, а так, будто каждый хотел держаться чуть в стороне, чтобы скрыть, как ему тяжело. Впереди шагал Кисляк — не потому, что был главным, а потому, что если остановится хоть на секунду, то, наверное, уже не сможет снова пойти. Палата Руслана Жданова была в конце коридора. Дверь приоткрыта. Кисляк тихо постучал, хотя все понимали: это просто формальность, чтобы дать себе ещё пару секунд собраться. — Можно? — прозвучал голос Кострова, чуть хриплый от волнения. Руслан Жданов лежал с приподнятой ногой, лицо бледное, но глаза — те самые, упрямые, знакомые всем по льду — сразу вспыхнули, когда он увидел команду. — Ну вот, а я думал, вы меня уже забыли, — попытался пошутить он, но улыбка вышла слабой. — Да как же забудешь, — буркнул Смирнов, подходя ближе и стараясь не смотреть на гипс, будто если не замечать его, травма станет не такой серьёзной. — Ты у нас единственный, кто мог в третьем периоде бежать быстрее, чем в первом. Жданов чуть усмехнулся, но тут же поморщился — даже улыбка отдавалась болью. — Главное, не рассказывайте, что я стонал, когда меня несли, — прошептал он. — А то репутация пострадает. Парни заулыбались — не от веселья, а от облегчения: Жданов шутит, значит, держится. Егор Щукин подошёл к кровати, положил на тумбочку свою старую хоккейную перчатку — ту, в которой когда-то играл ещё в детской команде. — Держи. На удачу. Пока ты тут, пусть она будет с тобой. А когда выйдешь — вернёшь. Жданов посмотрел на перчатку, потом медленно протянул руку и коснулся её пальцами. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я вернусь. Обязательно. В соседней палате лежал Николай Голдобин. Там было тише, будто сама комната боялась потревожить его. Он лежал с закрытыми глазами, но, услышав шаги, приоткрыл веки. — А, «Медведи»… — выдохнул он. — Пришли проверить, не сбежал ли я? — Мы пришли сказать, что без тебя на льду как-то пусто, — спокойно ответил Бушманов, стоя у изголовья. — И что ты нам нужен. Не завтра. Не когда-нибудь. А прямо сейчас. Голдобин сжал кулак под одеялом, потом чуть расслабил пальцы. — Я бы сейчас вышел. Хоть на пять минут. Хоть постоять у борта. — И не надо, — мягко сказал Кисляк. — Тебе надо вылечиться. А мы… мы сыграем. За тебя. За Руслана. За всех, кто не может сейчас быть с нами. Голдобин кивнул, не поднимая головы. Слова давались тяжело, но он всё-таки произнёс: — Выиграйте. Просто выиграйте. Это будет лучшее лекарство. --- Макеев шёл по тому же коридору, но чуть медленнее, будто знал: впереди не просто разговор, а испытание. Он остановился у двери палаты, где сидели родители Жданова, и на секунду замер, собираясь с мыслями. Потом постучал. — Войдите, — отозвалась мать Жданова. Она сидела у кровати сына, держала его руку так, будто боялась, что если отпустит, всё рассыплется. Отец стоял у окна, смотрел на серый двор, и плечи у него были напряжены, как перед силовой. Макеев шагнул внутрь, остановился у порога. — Здравствуйте. Я… хотел просто сказать, что мы все думаем о Руслане. И что он для команды… он не просто игрок. Мать Жданова чуть кивнула, не отпуская руку сына. В глазах стояли слёзы, но она не плакала. — Спасибо, что пришли, — сказала она тихо. — А то сидишь тут, и кажется, что кроме нас его никто и не помнит. Отец наконец повернулся. В его взгляде была не злость — усталость. Тяжёлая, выматывающая. — Он ведь не хотел подводить, — произнёс он, будто защищал сына даже сейчас. — Он всегда лез вперёд, потому что думал: если не он, то кто? Макеев опустил глаза на кепку Жданова, которую держал в руках, потом снова поднял взгляд. — Именно поэтому он и был нужен команде. Но я должен сказать вам честно: я не уберег. Я должен был лучше следить за нагрузками, лучше видеть, когда он уже на пределе. — Не надо себя винить, — вдруг сказала мать, и голос у неё дрогнул. — Он сам такой. Если бы вы сказали ему «остановись», он бы всё равно пошёл дальше. Это у него с детства. Макеев кивнул. Он не спорил. Потому что знал: она права. И в этом была вся беда и вся гордость — эти парни не умели останавливаться. — Но теперь пусть он остановится, — твёрдо произнёс отец. — Пусть вылечится. А вы… вы берегите остальных. — Обещаю, — тихо ответил Макеев. — Буду беречь. Он постоял ещё минуту, потом положил кепку на тумбочку рядом с кроватью. — Пусть будет с ним. Это его. --- Вернувшись на арену, Макеев собрал команду в раздевалке. Парни расселись на скамьях, кто-то завязывал шнурки, кто-то молча смотрел в пол. В воздухе висело напряжение — не обычное предматчевое, а тяжёлое, с привкусом горечи. — Сегодня мы играем не просто матч, — начал Макеев, не повышая голоса, но так, что каждый услышал. — Сегодня мы играем за тех, кто не может быть с нами на льду. За Руслана. За Николая. Они сейчас смотрят на нас — пусть даже из больницы. И они ждут, что мы не сломаемся. Кисляк поднял глаза. — Мы не сломаемся, — глухо произнёс он. — Мы сыграем за них. Макеев кивнул. — Тогда выходим. И держим строй. --- «Бушующие Потоки» не просто давили — они накрывали волной. С первых секунд матча стало ясно: соперник пришёл не играть, а стирать «Медведей» со льда. А уже на четвёртой минуте всё пошло наперекосяк. Антипов шёл в прессинг у борта, жёстко, как умел только он: скорость, плечо, взгляд вперёд. Форвард «Поток» пытался протащить шайбу, но Антон не дал ему ни сантиметра. Столкновение вышло резким, но вроде бы в рамках правил — пока соперник не попытался резко уйти в сторону, поднырнуть под руку. В этот миг Антипов, уже по инерции, сделал ещё один шаг, и его конёк скользнул чуть в сторону — не специально, не со злым умыслом, но так, что соперник потерял равновесие и рухнул на лёд, неловко подвернув ногу. Судья тут же свистнул, поднял руку. На льду тут же оказались медики. А на трибунах кто-то закричал: «Подножка!», кто-то — ещё что-то, и воздух мгновенно стал колючим. Пока врачи осматривали игрока «Поток», Антипов стоял у борта, не опуская шлема, и смотрел только на пострадавшего. Он не спорил, не махал руками, не кричал, что это случайность. Он просто ждал. И в этом ожидании было больше вины, чем в любых оправданиях. Через пару минут хоккеиста «Поток» увели со льда, поддерживая под руки. Он шёл сам, но опирался тяжело, и всем было понятно: это не просто падение. Главный судья подошёл к скамейке «Медведей». Голос его звучал сухо и официально: — Антипов. Матч-штраф. За действие, которое привело к травме соперника. Макеев даже не дёрнулся. Он знал: спорить сейчас бесполезно. Решение принято. Но на этом беды не закончились. Назаров, который весь матч кипел от напряжения, не выдержал. Он резко поднялся со скамейки, шагнул к борту и выкрикнул в сторону судейской бригады что-то резкое, едкое, полное обиды за команду и злости на несправедливость момента. Линейный судья тут же повернулся к нему, сделал предупреждающий жест. А Назаров не остановился: он продолжал говорить, голос становился громче, жест — резче. — Ты видел, как он упал? Ты вообще смотришь?! — кричал он, тыча перчаткой в сторону льда. Ещё пара секунд — и он бы перегнулся через борт, будто хотел сам выйти на лёд и что-то доказать. Но его удержали: Костров и Смирнов одновременно схватили его за плечи, потянули назад. — Хватит! Хватит, слышишь?! — прошипел Костров прямо в ухо. Но было поздно. Судья уже записал нарушение. Ещё один матч-штраф — теперь Назарову. Когда оба — Антипов и Назаров — сели на скамейку штрафников, а потом ушли в раздевалку, в воздухе повисла тишина, которая была громче любого свистка. «Медведи» остались без двух своих самых горячих, самых неуступчивых бойцов. И не потому, что те не хотели биться. А потому, что в пылу борьбы сами же и сломали себе и команде игру. Макеев не смотрел в сторону штрафного бокса. Он знал: сейчас не время для упрёков. Время собирать то, что ещё держится. — Первое звено: Кисляк, Костров, Захаров, Николаев, Озезаров. Держите центр. Если чувствуете, что вас прижимают, — не геройствуйте, откатывайтесь, давайте передышку. — Второе: Бушманов, Егор Щукин, Вяземский, Пономарёв, Смирнов. Ваша задача — не дать им дышать у синей линии. Сегодня каждый перехват — на вес золота. — Третье: Бондарь — да, ты в нападении, привыкай к новой роли. Гаврилов, Волков, Кочетов, Соболев. Вы — наш якорь. Если нас будут давить, вы должны держать оборону так, будто за вашей спиной не ворота, а что-то куда более важное. Вратари: Бакин — первый номер сегодня. Дима Щукин — на подстраховке. Работаем как одно целое. Слова прозвучали жёстко, но без злости. Макеев не пытался приободрить ложными надеждами. Он просто обозначил реальность: будет тяжело. Первый период «Медведи» пытались выстоять, но «Бушующие» давили безжалостно. На четвёртой минуте соперник реализовал большинство: резкий вход в зону, пас поперёк — и шайба влетела в девятку. 1:0. Бакин даже не стал хлопать ловушкой о лёд — он просто поднялся, отряхнул снег с плеча и посмотрел на своих: «Ещё ничего не потеряно». Но в его взгляде читалось другое: «Я сделаю всё, что смогу. Остальное — на вас». К середине периода «Медведи» наконец-то начали находить дыхание. Кисляк прорвался по флангу, отдал на Кострова — тот бросил, но шайба угодила в щиток вратаря. Ещё один момент: Бушманов выиграл борьбу у борта, скинул на Вяземского, тот попытался вывести на бросок Смирнова — но защитник «Поток» успел подставить клюшку. Моменты были. Но их не хватало, чтобы переломить ход игры. А на последних минутах периода «Бушующие» снова ударили. Быстрая смена, резкий переход из обороны в атаку — и снова сетка за воротами «Медведей» вздрогнула. 2:0. В раздевалке после первого периода тишина была не спокойной, а напряжённой. Парни не смотрели друг на друга — каждый будто боялся увидеть в чужих глазах то, чего не хотел признавать: мы проигрываем. Макеев не стал кричать. Он сел на край скамьи, оперся локтями о колени и заговорил тихо — так, что приходилось прислушиваться: — Они сильнее нас сегодня. Это факт. Но сила — это не только скорость и броски. Сила — это когда ты знаешь, что у тебя не хватает рук, не хватает людей, не хватает удачи — а ты всё равно не сдаёшься. Сегодня у нас нет Антипова и Назарова. Значит, кто-то должен взять на себя их работу. Не вместо них. А просто потому, что так надо. Смирнов поднял глаза: — Мы будем держать зону. Каждый сантиметр. Макеев кивнул: — Вот это мне и нужно было услышать. Второй период «Медведи» начали жёстче. Егор Щукин сходу пошёл в силовую, выиграл борьбу, скинул шайбу на Бушманова — тот попытался прорваться, но его накрыли ещё до синей линии. «Бушующие» отвечали мгновенно: стоило «Медведям» чуть приподнять голову, как соперник тут же накатывал новой волной. На десятой минуте «Бушующие» провели классическую комбинацию: вход в зону, ложный пас, резкий перевод на дальнюю штангу — и третий гол. 3:0. Теперь напряжение стало почти осязаемым. Даже на скамейке «Медведей» чувствовалось, как воздух тяжелеет от каждой пропущенной шайбы. Бакин после гола не поднялся сразу — он на секунду замер, будто пытался удержать внутри ту злость, которая могла либо сломать, либо дать силы. Потом встал, отряхнулся и снова встал в ворота. «Медведи» пытались отвечать. Костров и Кисляк нашли между собой невидимую связь: они не говорили, не переглядывались — они просто знали, куда поедет партнёр. На пятнадцатой минуте Костров выиграл вбрасывание, Кисляк подхватил шайбу, резко ушёл в сторону, бросил — и шайба ударилась о штангу. Трибуны на секунду взвыли, но радость оборвалась так же быстро, как и родилась. Свисток. Конец периода. Счёт — 3:0 не в их пользу. Третий период начался как попытка отчаяния. «Медведи» давили, бросали, шли вперёд, будто хотели одним рывком стереть всё, что было до этого. Бондарь, непривычно чувствующий себя в роли нападающего, дважды выигрывал борьбу у борта и скидывал шайбу партнёрам. Волков и Соболев держали темп, не давая сопернику спокойно разыгрывать шайбу. Но «Бушующие Потоки» были готовы к этому рывку. Они не стали отвечать силой на силу. Они просто ждали ошибок. И «Медведи» их допускали: чуть раньше бросили, чуть позже откатились, чуть не успели подстраховать. На пятой минуте третьего периода «Бушующие» наказали за одну такую ошибку. Быстрая атака три в два, перевод на дальнюю сторону — и шайба снова в сетке. 4:0. Этот гол будто выбил из «Медведей» последние силы. Не физически — телу ещё хватало энергии. А вот внутри что-то погасло. Та самая искра, которая заставляла их биться даже тогда, когда всё было против них. Бондарь после этого гола остановился у борта, опустил голову, сжал и разжал пальцы в перчатке. Он не винил себя — он просто чувствовал, как тяжело дышать, когда ты делаешь всё, что можешь, а этого всё равно недостаточно. Егор Щукин подъехал к нему, хлопнул по плечу: — Ты сегодня бился за двоих. Я видел. Бондарь только качнул головой, не поднимая глаз: — Этого мало. — Мало, — спокойно согласился Егор. — Но это всё, что у нас есть. И мы не имеем права бросать. Оставшиеся минуты «Медведи» доигрывали не ради победы. Они доигрывали ради того, чтобы не уйти со льда с опущенными плечами. Когда прозвучала финальная сирена, никто не швырял клюшки, никто не кричал. Парни просто остановились, посмотрели друг на друга, и кто-то тихо выдохнул: — Мы не сломались. Это было не победой. Но это было чем-то, что можно было взять с собой в следующий матч.