You are my best therapy.

— И что ты чувствовал в тот момент? — брюнет заглядывает в чужие глаза, ожидая ответа от собеседника. — Лёгкость, — робко улыбается юноша. — Мне стало так легко. Мысли перестали терзать. И потом я даже смог пару часов поспать, когда всё… закончилось. — Ты обрабатывал порезы? — Да. Я всегда их обрабатываю. — Пробовал метод, который я тебе советовал? — Н-нет. Простите, — пухлые губы теряют ломаный изгиб — подобие жалкой попытки убедить не то себя, не то доктора в том, что всё хорошо. Психотерапевт захлопывает свой кожаный блокнот, откладывая на кофейный столик его и ручку, которой снова полтора часа впустую исписывал клетчатые листы. Длинные пальцы устало трут переносицу, и глаза, словно налитые свинцом, на автомате закрываются. Как же он заебался. — Н-но… Я исправно пью те таблетки, что Вы мне назначили. И, кажется, голова стала не такой тяжёлой. Даже могу нормально учиться, — тараторит пациент в своё оправдание. — Ёнбок, послушай, — тихо перебивает мужчина, — чтобы избавиться от проблем, нужно не просто принимать лекарства и уповать на то, что они чудесным методом тебя излечат, а стремиться к тому, чтобы искоренять эти самые проблемы. Я объяснял уже много раз: нет волшебной таблетки. Антидепрессант лишь немного улучшает твоё самочувствие. Нужна терапия и другого рода, понимаешь? Я не имею права загнать тебя на принудительное лечение в клинику. Мы справляемся своими силами, но мне необходимо знать, что тебе этого действительно хочется. В кабинете воцаряется недолгая, но давящая тишина. Вечерний воздух немного холодит пространство, беспрепятственно врываясь в приоткрытое окно. Брюнет вдыхает поглубже. Бессовестный карий взгляд упирается в его ключицы, проглядывающие из-под чёрной рубашки, расстёгнутой на верхние пуговицы. Он изучает, жадно лапает и с садистским наслаждением скользит ниже — к ногам, сложенным одна на другую. Психотерапевт этот хищный взгляд знает и пребывает от него в крышесносном восторге. Ёнбок — привлекательный юноша. Совсем молодой и неопытный студент второго курса экономического университета. У него восхитительный глубокий бас, подтянутая фигура, густые, ухоженные волосы цвета морской волны и отвратительно ахуенные губы. Розовые, выразительные, с чётким контуром не анатомического сердца. Эти губы нужно кусать и вылизывать, а не терпеть от них то враньё, которое лихо льётся на доктора вот уже добрые полгода. Селфхарм, детские травмы, непринятие себя. Куда уж там. Ли Феликс Ёнбок приходит в этот кабинет раз в неделю не столько за помощью, сколько за тем, чтобы вдоволь попялиться на своего недурно выглядящего психотерапевта. Мягко сказано. Хёнджин осознаёт, насколько красив. Зеркало, к счастью, у него никто не крал. Многие слабы перед широкоплечим, подкачанным брюнетом с пухлыми красными губами, острым кофейным взглядом и изящно длинными ногами. И Хван, верно, конченый долбаёб, раз позволяет Феликсу так нагло собой манипулировать. Выгнать бы взашей это создание да приказать забыть сюда дорогу. Сможет? Конечно, нет. Он — добрая душа, выплёскивающая из своих внутренних запасов жизненную энергию на окружающих. Он — спасатель-виртуоз и храбрый рыцарь нового времени. Он тот, кого заинтриговали и пробудили в нём интерес. — Я понимаю, — Ли отвисает и болезненно хмурится, опуская глаза в пол. — Просто не всегда удаётся себя контролировать. Хёнджин в глубинах разума пускает некрасивый смешок. На руках у его пациента красуется ровно три царапины, две из которых, по сути, даже таковыми не назовешь — просто красные полосы. Феликс старательно строит из себя жертву страшных обстоятельств, совершенно не понимая простых вещей — его видят насквозь. Читают как открытую книгу, но намеренно ему поддаются. Бесспорно, у юноши есть проблемы. Небольшие. Со сном, самооценкой, да и учебный процесс оставляет свои отпечатки на психической стабильности. Хёнджин выявил лёгкий стресс, с которым и помогает бороться слабенький препарат — не антидепрессант вовсе, как думает сам Феликс. Маленькая ложь во благо. Это не тот случай, когда нужно бить тревогу. Но юноша платит деньги за приёмы — и он их получает. Он платит за то, чтобы удовлетворять своё обсессивное состояние. За то, чтобы Хёнджин лишний раз посмотрел на него не как психотерапевт на своего пациента, а как мужчина, которому Феликс интересен в иной плоскости. Горизонтальной, хах. — А мне кажется, не совсем понимаешь, — хмыкает Хван. — Когда понимают — делают так, как им советует специалист. Настолько сильно хочешь задержаться со мной на подольше? — в «яблочко» бьёт, не промахиваясь. Какой вы плохой специалист, Хван Хёнджин. Нарушаете нормы этики и морали. Вы не имеете права переступать профессиональные границы. Вы должны помогать и уберегать своего клиента от тревог. Увы и ах. Он не спит и не существует из-за этого пацана — висит на грани реального и потустороннего миров. Потому что, засыпая, видит точно наяву, как натягивает на свой длинный, ровный член его круглую, упругую задницу. Или как пунцовая головка пропадает во влажности чужого горячего рта. Блядского, греховного рта. Тридцать лет жизни позади. И в них не было ни одного человека, который смог бы так же сильно ёбнуть Хвана по мозгам. Неужто кризис среднего возраста? Так-то он даже в период буйства всех этих гормонов и первых влюблённостей много не думал о сексе. Особенно о сексе с определённым человеком. В студенческие годы его трахала учёба — да так, что опилки сыпались со всех щелей. И вот когда несчастные мозги, казалось, только начали вывозить весь этот пиздец, на смену университетским дням пришла практика, а затем и работа. Люди попадаются — не дай боже! Нет, Хёнджин не жалуется: он выбрал этот путь сам, но ни о каких физических утехах речи уже не идёт — неинтересно. По крайней мере, ему так казалось до тех пор, пока в кресле напротив не начал на регулярной основе мелькать один довольно занятный человек. Феликс вскидывает голову и шокированно уставляется на психотерапевта. Тот скалится, будто отхватил самый большой и лакомый кусок торта с грёбаной кремовой розочкой на верхушке. Такие они неправильные и одурманенные друг другом. Ходящие по острию ножа. Им нравятся эти игры. В какой-то степени безбашенные, адреналиновые. Воздух густеет, обретая формы и оседая на открытых участках кожи. — Ты готовился для меня, Ёнбок? — нарочито сладко мурчит мужчина. — Растягивал своими аккуратными пальчиками смазанную дырочку, м? Хотел, чтобы я брал тебя, пока ноги не откажут? К веснушчатым щекам приливает жар. Паф. Хёнджин снова попадает в цель. Он плавно поднимается со своего кресла, скрипя ладонями по благородной кожаной обивке, и встаёт напротив, внимательно сканируя совсем притихшего Феликса. Юноша старается дышать бесшумно и ровно, чтобы не выдавать своего волнения. Сутулится, мнёт пальцами подол голубой толстовки и резко опускает голову, покусывая и без того истерзанную нижнюю губу. Если приблизиться — вид получится довольно однозначный и возбуждающий. Миловидное лицо, по скромному мнению Хёнджина, куда лучше смотрелось бы у его паха. Мужчина движется, словно хищник, готовящийся в любую секунду напасть на свою жертву. Подходит вплотную, цепляя ладонью узкий подбородок Феликса. Принуждает всмотреться в свой темнеющий омут. — Тебе же нравится, да? — спокойно спрашивает, оглаживая подушечкой пальца тонкую, горячую кожу. — Ждёшь этого? Хёнджину не нужны лишние слова. Ему достаточно уловить реакцию, разглядеть в чужих расширенных зрачках-квазарах блеск и свой силуэт, нависающий над Ёнбоком и заслоняющий свет белой лампы. Какие черти пляшут внутри юного сознания? Он ощущается как запретный плод, до которого при всём желании не дотянуться. Как обжигающее светило. Хёнджин откидывает сомнения — подумает о всей этой этической хуйне завтра. Мажет большим пальцем по ярким устам, на секунды задерживая дыхание. Под подушечкой мягко и сухо. Ли судорожно выдыхает, медлит с десяток секунд, а затем робко подаётся вперёд, на пробу прикусывая фалангу передними зубами. Обхватывает, всасывает, пропуская внутрь мокрой полости. Хван толкается, надавливает на самый кончик языка. И ток бурлит в венах вместо крови, приливает опоясывающей истомой к низу живота. Сложно сказать, кто из них больше нуждается в этих прикосновениях. Ведь осколками опадают оба — не соберёшь. Последние стопоры срывает как-то уж чересчур резко. Феликс берёт глубже. Глаза его блаженно закатываются, а руки крепко впиваются в коричневые подлокотники кресла. Мужчина больше не держит его подбородок, лишь скользит до основания пальца в податливый рот и свободной ладонью расстёгивает давящие на эрекцию брюки. Сдирает пуговицы с рубашки, оголяя мышечный торс. Ёнбок реагирует молниеносно. Услышав копошения, вперяет шальной взгляд в рельефное тело. Сглатывает, завидев крепкий стояк, скрытый дизайнерскими боксерами, у своего лица. Хёнджин чувствует, как палец обволакивает вязкая слюна, замечает, как выпирающий кадык на длинной шее то и дело нервно дергается. — Хочешь мой член, малыш? — ухмыляется, поглаживая себя у самой кромки трусов. — Ответь честно, и тогда получишь… награду. Феликс — оголённый, натянутый нерв. Он блестит весь испариной, накатившей от духоты, и похотью. Конечно, ему хочется. Хван знает, но даже на сотую долю представить не может — насколько. Юноша мелко кивает и отцепляет руки от кресла, укладывая их мужчине на бёдра. Хёнджин облизывается, закусывая в улыбке нижнюю губу, оттягивает ткань белья вниз. Налитый, твёрдый член шлёпает по животу, оставляя на коже блестящее пятнышко естественной смазки. Феликс выпускает изо рта чужой палец, сильнее сминая мелко сокращающиеся мышцы на напряжённых ляжках. Глаза одержимо мечутся по внушительной длине — от головки к поджатым яйцам и обратно до бесконечности. Доктор вплетается в гладкие бирюзовые волосы и ненавязчиво подталкивает Ёнбока к своему паху, придерживая за затылок. — Ну же. Ты ведь так желал, — хриплый голос заглушает частые, неровные вздохи юноши. Тот отзывается едва слышным стоном. В зрачках столько невысказанного, но читаемого удовольствия с долей мазохизма, что в Хване сгорают остатки его адекватной, миролюбивой личности. Он снова тянет Феликса на себя, но уже совсем не мягко — безапелляционно. Не сбежать. Графичные, до безобразного пухлые губы несдержанными поцелуями накрывают пульсирующую плоть. Язык проходится по взбухшей вене, следует выше, оставляя за собой мокрую дорожку, и Хёнджин почти рычит от этой концентрированной сексуальной энергии. Наконец-то всё как надо. Именно так, как он воображал себе долгие месяцы. Нет, гораздо лучше. Здесь сжечь свои фантазии и осыпаться пеплом будет нестрашно. Феликс горячо чмокает дырочку уретры, слизывая проступившую каплю предсемени, и вбирает в рот солоноватую головку, перемещая одну ладонь с бедра мужчины на основание члена. Посасывает, слегка прикусывает и пропускает его как можно глубже — в самое горло, немного давясь, но помогая себе рукой. Хван рискует свалиться в обморок от давления плотных стенок и вида, что открывается ему внизу. Ёнбок выглядит абсолютно невинно со своими этими небольшими ладошками и в безразмерной толстовке, но сосёт и надрачивает с такой неистовой отдачей, будто только ради этого момента и жил. Щёки полыхают, на подбородке и в уголках губ блестит слюна, сбивающаяся в мелкие пузыри. Хёнджин стискивает бирюзовые пряди у самых корней, на что юноша одобрительно мычит, заламывая аккуратные, тонкие брови, и смотрит обманчиво мило. Мужчина сам до упора толкается в расслабленную глотку, не отрывая взгляда от чужих гипнотизирующих глаз. Рубашка неприятно липнет к повлажневшей спине, брюки, хоть и расстёгнуты, но, кажется, давят со всех сторон. Хван зло рыкает и отстраняется, тут же сдирая с себя куски мешающей ткани. Достаётся даже ботинкам, которые с пинка улетают в другой угол кабинета. — Раздевайся, — Феликс не смеет ослушаться повелевающего тона. Впервые за сеанс он показывает истинные эмоции — похабно улыбается, пальчиком стирая с подбородка вязкую влагу, и под пристальным, острым взглядом Хёнджина встаёт, полностью оголяя свой не лишённый изящества силуэт. Невероятный. — Ты такой… блять, — с придыханием произносит психотерапевт. Ли не жмётся, не стесняется. Принимает его восхищение и сам подходит, позволяя взять в плен широких ладоней тонкую талию, облизать глазами каждый миллиметр острых плеч, усыпанных редкими родинками и неяркими веснушками-созвездиями, плоскую грудь с возбуждёнными сосками, чётко очерченные кубики пресса… Да он же просто… Пиздец. В этом миниатюрном теле силы и гармонии на тысячи ангелов и миллионы обычных людей. Его будто сам Пракситель вытачивал десятилетиями, бесконечно совершенствуя, дополняя и в итоге выпуская из-под своих талантливых рук это совершенство. Хван теряется в нём, закипает, с каждой секундой всё ярче чувствуя нарастающее вожделение. Бархатистая кожа под пальцами мурашится. Руки перемещаются к округлым ягодицам, пару раз шлёпают, эхом разнося по пространству приглушённый звон, и сминают, буквально впечатывая Ёнбока в распалённое тело. — Вы очень нетерпеливый, мистер Хван, никогда не слышал от вас таких слов, — игриво шепчет юноша, окольцовывая шею мужчины. Тот наклоняется, ведя носом по зардевшей скуле, вдыхает пряный аромат и от переизбытка ощущений слегка прикусывает щёчку. Чужое дыхание щекочет эпидермис. Глаза в глаза, и Феликс тянется за долгожданным для них двоих поцелуем, стремительно стирая оставшиеся жалкие миллиметры. Напористые губы Хёнджина сминают розовую плоть — жадно и мокро. Он кусается и тут же зализывает новые ранки, рассыпаясь в бесконечных извинениях за несдержанность. Исследует ровные ряды зубов, акцентируя внимание на верхних острых клычках. Скользит по юркому язычку своим, затягивая его в танец, моментами больше похожий на борьбу. Не отрываясь от столь желанных уст, подхватывает юношу под бёдра, вынуждая обвить ногами свои бока, и по выученному за долгое время расположению всех предметов интерьера, практически не глядя, несёт прекрасную ношу к чёрной аналитической кушетке. Феликс внимательный и очень хитрый. Забавную мебель он рассмотрел ещё в первые несколько приёмов. Его удивляло не столько её нахождение здесь — он читал, что у психологов и психотерапевтов в кабинетах часто стоят такие штуки для комфорта пациентов на сеансах, — сколько своеобразная форма этой самой штуки, которая больше походит на застывшую тёмную волну с поднятым изголовьем и плавным изгибом аккурат в районе поясницы. Удобная вещица, и не только для психотерапии. Спину холодит непрогретая кожаная обивка. Ли судорожно выдыхает, подаваясь навстречу контрастно тёплым прикосновениям. Хёнджин бережно укладывает его, сам наваливается сверху, продолжая изучать паточные губы и в сотый раз восторгаться утончённой идеальностью, оглаживая безупречное тело. Впервые в жизни он жалеет о том, что является самым обычным человеком, а не подобием Шивы, ведь пары рук ему явно не достаточно для того, чтобы исследовать и впитывать в себя жар каждого миллиметра молочной, светящейся кожи. Лёгкие, словно брошенные в раскалённую плавильню, горят от недостатка кислорода. Феликс едва ощутимо царапает чужие рёбра, громко разрывая поцелуй. Нос опаляют сбитые вздохи — такие же, как и у него самого. От нахлынувших эмоций Хван хрипло посмеивается, оголяя белоснежные зубы, и стискивает талию юноши, про себя отмечая, что ловит на неё какой-то лютейший кинк. Таз невольно подаётся вперёд. Мужчина задевает возбуждение Феликса своим, внимательно наблюдая, как накрывает наслаждением раскрасневшееся, кукольное лицо. — Был с парнями? — в Хёнджине прорастает интерес и капля иррациональной ревности. Ёнбок молчит, хитро прищуриваясь и проваливаясь в раскосые чёрные омуты. Поглаживает подушечками шею и плечи своего доктора — раззадоривает. — Играешься? — и снова толчок, заставляющий юношу всхлипнуть. — Надеюсь, ты действительно хорошо подготовился. Потому что резинок и смазки у меня нет, малыш. — Рюкзак… карман спереди, — сипит Феликс, неопределённо махнув рукой в сторону. Мужчина ненадолго отлипает от него, направляясь к красному рюкзачку у кресла, и быстро возвращается с необходимыми предметами, снова ложась сверху. Разомлевший Ёнбок мается. Мнёт мускулистую, широкую спину, потирается эрекцией о гладкое бедро Хвана, пока тот спешно выдавливает и разогревает прохладную смазку на пальцах. Длинных, узловатых, настолько образцово безупречных, что фокус в глазах плывёт и пространство мылится. Феликс крупно сотрясается, чувствуя, как эти самые пальцы с напором давят на его вход. Массируют, медленно проникая внутрь. Мышцы поддаются без особого труда и дискомфорта, растягиваясь, обволакивая приятным жаром, на что мужчина лишь понимающе хмыкает и впивается в тонкую шею зубами, выбивая из юноши короткий вскрик. В голове в унисон с колотящимся в глотке сердцем крутятся сплошные непристойства. Разложенный на кушетке Ёнбок поскуливает в собственный кулак, черпая из запретной близости абсолютный кайф. Хёнджин давит подушечками на набухшую простату, прессом ощущая, как грациозно прогибается чужая поясница, и юноша теснее прижимается к его животу своим. Гореть бы Хвану в аду миллионы пожизненных, но он ни секунды не оставляет на сожаления о том, что делает. Пусть хоть лицензию отберут и диплом на куски порвут. Манящий мускусный аромат напитывает обоняние. Хёнджин заменяет им кислород, шумно вдыхая и в открытую наслаждаясь. В груди даже шевелится что-то трепетное. Нестерпимо хочется выдать несусветную глупость. — Милашка Ёнбок-и… тащусь от твоего запаха, — действительно выдаёт, опаляя веснушчатое ушко стойкой истиной. Феликс подмахивает бёдрами, насаживаясь по самые костяшки на уже откровенно трахающие его пальцы, протяжно выстанывая вертящееся на языке имя. Мурчащее, особенное имя, которое можно хрипеть во время секса, срываясь, или кокетливо произносить на свидании в кафе, ласково и чувственно шептать вместе с банальным «доброе утро», нежась вдвоём в постели. Он о нём таком грезил с самой первой встречи. Об этом Хёнджине, который будет говорить не размеренно, тихо и по делу, а задыхаясь от чувств — хрипло, бесконтрольно, эмоционально. О Хёнджине, что заберёт и сохранит этот секс как нечто особенное и выходящее за рамки их нормальной жизни. Воздух насыщается запахами взмокших тел и раскрывающимися по-новому парфюмами. Хван выпрямляется, покидая подготовленное нутро, сосредоточенно вскрывает презерватив, раскатывает по ноющей эрекции, добавляет смазки и подхватывает разведённые ноги Феликса под колени. Смотрит с вызовом, уничтожая оставшиеся между ними барьеры искрящимися из-под трепещущих ресниц радужками. Мужчина входит резко — сразу глубоко и, не останавливаясь, наращивает темп, голодно наблюдая, как собственный крупный член сильнее растягивает розоватое отверстие, блестящее от липкой влаги. Юноша задушено мычит в своё предплечье, накусывая карамельную кожу до боли. Хван раз за разом шлёпается о круглую задницу тазом, впечатывая дрожащее тело в плотную кожу кушетки. Придавливает широкой фигурой, укладывая стройные ноги Ли себе на плечи. Словно помешанный безумец изучает плавные линии точёного силуэта, считает веснушки на скульптурных ключицах, восхищаясь и запоминая каждое пятнышко по отдельности. Упругие мышцы напрягаются на особо размашистых толчках. Феликс вытягивает руку, цепляясь за натренированную ляжку Хвана, и безмолвно просит быть ближе. Ещё плотнее. Вообще-то брюнет по натуре своей сдержанный и спокойный. Он не любит торопиться — обожает изучать и совсем чуть-чуть играть. Но с Ёнбоком сложно держать голову холодной. С ним хочется всего и сразу, чтобы истлеть напрочь, не думая ни о чём. В нём до одури хорошо — тесно и горячо. До звериного рыка и салютов в мозгах. Хёнджин болезненно шипит, когда короткие ноготки впиваются в его скользкое от пота бедро. На самом деле ему даже нравится — чувствовать боль вперемежку с наслаждением, зная, что получает этот высокоградусный коктейль именно от Феликса. Нравится понимать и видеть, как сам Феликс отдаётся сполна, отпуская себя и принимая абсолютно все правила чужих игр и манипуляций. — Fuck-fuck-fuck, — сипло тараторит юноша на резких фрикциях, остро ощущая, как крупный ствол из раза в раз заполняет его так быстро и сумасшедше правильно. Хван резко замедляется и грациозно, почти кинематографично, покачивает бёдрами из стороны в сторону, запрокидывая голову назад. Сверху белым, настойчивым светом жжётся лампа, снизу — умоляюще тянутся и царапают сухой пресс аккуратные, тонкие пальчики с поблёскивающими серебряными колечками. — Мистер Хван… — Феликс скулит и извивается, скрипя мокрой спиной по обивке кушетки. Ножки последней дребезжат от такой немыслимой нагрузки, но стоически претерпевают любые трудности. Пока что. — М-м-м… совсем чуть-чуть, сладкий… скоро, малыш, — шепчут в ответ красные губы, оставляя на тонких щиколотках томные поцелуи. Солёная влага срывается с кончиков тёмных волос, чертит извилистые дорожки по вискам и высоким скулам, щекоча разгорячённую кожу. Ёнбок жаждет слизать каждую каплю, но пока может лишь заворожённо следить за соблазнительным отблеском. Хёнджин в юноше утопает. В его запахе, проникающем в лёгкие опьяняющим коктейлем; в пульсирующей мягкости гладких стенок, приятно давящих на член. В красоте, что манит прикоснуться и забрать себе, пряча от глаз остальных — точно недостойных. Движения снова становятся размашистыми и интенсивными. Такими, словно Хван боится впустую истратить даже секунду, проведённую с Феликсом, и цепляется за эту возможность быть максимально близко всеми способами. Похоже, по нему самому плачет врач. И уже не просто психотерапевт, а целый психиатр вместе с отдельной койкой в стационаре. Ёнбок подхватывает свои ноги сзади под бёдра, разводит шире, спуская их с плеч мужчины на жилистые предплечья. Крупная головка при каждом проникновении бьёт точно по простате, подталкивая к скорой разрядке. Феликс только сейчас обращает внимание на звуки, которые они производят вдвоём: сбитые вздохи и полустоны, скрип несчастной мебели и шлепки кожа о кожу — пошло настолько, что потом он просто не сможет без стыда появляться в этом кабинете. А в том, что появиться придётся и не раз, юноша уверен на все сто сорок три процента. Его окончательно размазывает, когда Хёнджин, наваливаясь всем весом, целует припухшие губы — властно и мокро, — рыча в приоткрывшийся навстречу рот. Они бьются зубами, борются языками, нервно сглатывая и шевелясь как единый, слаженный механизм. Феликс низко рокочет, чувствуя дополнительную стимуляцию зажатой между их животами эрекции. Нет усталости и боли. Есть два человека, доводящие друг друга до полного исступления. Недосказанности и границы — тоже есть, но они не на сейчас. На потом. Сердце всего секунду стучит отравляющим осознанием, но через пару мгновений в паху разливается бурлящая магма, и Хёнджин входит по самые яйца, крупно сотрясаясь и с низким стоном изливаясь в презерватив. Феликсу чужое удовольствие куда приятнее своего. К краю его стремительно гонят сокращающийся, давящий на комок нервов член в заднице и мысли о том, что мужчине с ним хорошо. Сперма выплёскивается толчками, забрызгивая не только Ёнбока, но и полностью улёгшегося на него, тяжело дышащего Хвана. Два сердечных ритма сливаются в один, мутные головы некстати начинают анализировать, стоит послеоргазменной неге совсем немного спасть. Доктор лениво водит губами по приглянувшейся родинке на шее Ли, пока тот перебирает пальцами тёмные прядки, постепенно приходя в себя. Поясница подаёт сигналы бедствия, Феликс немного кряхтит и ёрзает, но останавливает мужчину, когда тот порывается из него выйти и лишить остатка тепла. — Ёнбок, ты же понимаешь, что серьёзные разговоры не проводятся с членом в заднице? С моей стороны это было бы весьма непрофессионально, — со смешком выдыхает брюнет куда-то Феликсу в шею и ведёт кончиком носа по линии подбородка. — Я просто хочу знать… — сердце делает кульбит и опадает в ноги. Ёнбок жмурится. — Этим отношениям запрещено существовать в рамках нашего общества, — Хёнджин произносит это чётко и с расстановкой, будто снова сдаёт экзамен в университете, но тут же смягчается, успокаивающе чмокая напрягшегося Феликса в скулу: — разве что… ты больше не имеешь права быть моим клиентом. — Мне это не нужно, — парирует юноша. — Будет сложно. Никто не должен знать о нас ближайший год. — Вы смотрите в такое далёкое будущее, мистер Хван. Уже всё продумали? Приятно, — ах он, хитрый, вертлявый…! — Ты мне слишком нравишься, но если я лишусь лицензии… — Буду содержать нас двоих. Как видите, за сеансы мне есть чем платить. Хёнджин приподнимается, хмуро заглядывая в наглые глаза. В них пляшут смешинки и задорные искорки. Феликс довольно улыбается, поглаживая похолодевшую, липкую спину мужчины. И тот уже не находит сил бояться или злиться. Разве что на себя — за то, что не дождался правильной обстановки и ситуации. Но, в конце концов, голожопый разговор — тоже разговор. Да? Полгода спустя. — Знаете, доктор, у меня какие-то беды с головой. Конкретные. Я совершенно помешался на одном человеке, а он, кажется, не воспринимает это всерьёз. Совсем с моими чувствами не считается! — губы-сердечки обиженно надуваются. Хёнджин снимает сковороду с последним тонким блинчиком с огня, отставляя её подальше, выключает плиту и разворачивается в тёплых руках, оплетающих его талию. — Я просто отказался в десятый раз смотреть с тобой «Впритык», — длинные пальцы заправляют торчащие бирюзовые пряди за ушки. Мужчина склоняется и оставляет на выпяченных устах быстрый поцелуй. — Да. Моя нежная психика этого не вынесла. Реабилитироваться не получится, — совсем по-детски лепечет Ли. — М-м-м… а так? — сильные руки подхватывают его за талию и усаживают на высокую кухонную столешницу. Хёнджин вписывается меж широко разведённых ножек, поглаживает оголённые бёдра и острые коленки. Зубы дразняще прикусывают узкий подбородок. А Феликс уже весь дрожит, только и может, что сбито выдыхать и хвататься за мощные плечи. — Штрафные санкции за несогласие с органами управления… — Отработаю даже с процентами — возьму в рот в душе и трахну тебя на подоконнике. Хочешь? — мужчина уже во всю дразнит, хозяйничая у юноши под футболкой. — Пришло время исполнять.