сынхён

      Его надо забыть.       Так думает Джиён, растерянный и желающий свободы в своих тисках воспоминаний. Такие светлые идеи посещают его далеко не впервой, вьются на душе приторно-навязчиво: забудь, забудь, давай забудем! И ухмыляются. Все равно ведь ясно, что не забывается такое. Отношениями это даже не назвать — замужество уже. Сколько-сколько лет? И вот так расстаться, вот так исчезнуть — бокал, наполненный кровавым вином любви, в сердце Джиёна в дребезги разбился. А осколки и капли продолжают лежать, сверкать и неестественным дежавю бить под ребра. И от этого больнее всего.       Был бы кто, кому не страшно колючее стекло с кровью в руки брать, заботиться… человека такого Джиён еще не знает, глянец надо глянцем — бокалы надо бокалами. Рюмками. Соджу или водки. Горче вкуса чужой кожи на языке уже быть не может. Везде он — везде Сынхён. Под костями копошится ностальгическими истериками, фантомными ласками на изгибе талии кружит, и грызет эту любовь джиёнову непрошеную, бесполезную уже. Единственное чувство, всего одно живое, самое-самое яркое — и то ломится под памятником потерянных зубов.       Джиён тянет руки, тянет и рвет сухожилия, локти свои выламывает, а хочет тянуться. Хоть кончиком пальца почувствовать холод парфюма, нежный шлейф судьбы. Сынхён был его судьбой, не иначе. Ни любовник, ни привилегированный друг, ни бойфренд — к мужу близко: неофициальному на бумагах, всецело действительному наяву. Самый что ни на есть ангел, спустившийся с небосвода к пустой оболочке Джиёна. Наполнивший его, научивший дышать и дыхание задерживать, с которым и нырял, и выныривал.       Небеса тогда были андерграундные, светившиеся подростковыми мечтами и хип-хопом.       Джиён мечется, ворочается в постели: то своему ангелу надо крылья рвать, то целовать его меж перьевых лопаток. Ненавидеть его глупо — смысла нет, но любить еще хуже. Никакой любви, никаких чувств. Ничего не было. Он не влюблен, а заражен. Смертельно болен. И осталось ему недолго.       Что убьет его первее — разбитое сердце или алкоголизм? Треснет первым душа или печень? О, Джиён еще не настолько много пьет. Умеренно страдает от прекрасного похмелья. Так болели колени, Сынхён был таким горячим, таким властным…       Тактильные призраки царапаются, сжимают до невидимых синяков, рвут простыни.       Джиён скучает.       Джиён в отчаянии.       Джиён идет на крайние меры.       Жизни без Сынхёна нет. Нет верности, нет обещаний. Некому оправдываться, некому плакаться. Джиёновы слезы уже никому не нужны.       В своей собственной постели ему еще никогда не было так одиноко, так тоскливо. У Сынхёна всегда были холодные руки, но никогда не холоднее остывших подушек. Когда-то он лежал здесь и спящим, и таким ласковым, и непривычно игривым. Его улыбка осталась в памяти как часть сна. Одного большого сна. Сон, где Джиён на серебристой Луне, где весь мир во мраке, а зайчик еще может ютиться у ног.       Самый страшный кошмар.       Самый жуткий сонный паралич.       Самая Джиёном желанная вселенная.       Вот бы он снова меня потрогал.       Но трогает его пока что только гладкое стекло, ничуть не податливое, не мяукающее в ответ признаниям в любви. Бутылке вина Джиён клянется в верности, обещает и в горе, и в радость, смерть в один день. Когда горлышко в ответ целует — тогда хочется верить в церемонию, во все сказки о веках вечных. Джиён-то заверит себя в новой любви, а алкоголь покрепче, что позже пойдет в ход, наутро перед унитазом на развод подаст.       Из этанола жених никакой — всего интрижка на ночь. Секс без обязательств. Джиёна пьянство дурит, а он о свадьбе грезит.       Сынхён в память врезается с грохотом, со шлепком, мерзко-похотливым стоном и вдруг тоскливой лаской. Будто спрашивает:       А можно я еще немножко у тебя в голове посижу?       А можно ты меня еще немножко будешь помнить?       А можно тебе еще немножко побыть в меня влюбленным?       Можно, хён, можно.       В честь всех «можно» Джиён опрокидывает еще бокал. Для блеска в глазах, чтобы наконец слезы затмить нагло-пьяной дымкой. Перед глазами проплывают смутные силуэты очерченных мрамором скул, темных, неживых ныне взглядов, пред которыми Джиён в секунду опускался на колени, и бесконечного, вязкого и тонущего ощущения черной дыры в груди, которая все вокруг пожирает, оставляя лишь одно — Сынхён.       Это имя проскальзывает в мыслях словно маленький колокольчик. Позвякивает на нервной системе, дзинь-дзинь, Сынхён-Сынхён. По одному этому звону у Джиёна напрягаются колени, хочется вмиг уронить себя на пол, быть послушным, быть приятным, быть податливым — таким, какого Сынхён не сможет забыть. Пусть только посмеет расстегнуть ширинку перед кем-то другим, пусть только посмеет оголяться для кого-то другого, пусть только посмеет давать пробовать свои слюни кому-то другому — у Джиёна найдутся деньги, чтобы устроить конец света. Потому что Сынхёна не достоин никто. Никому не позволено его трогать, его видеть, его чувствовать. Он принадлежит Джиёну.       Только Джиён… и он безнадежен. Вино смотрит обиженно. Прости, малышка, люблю тебя — на вкус как мой бывший.       Экран телефона расползается бликами, но Джиён встряхивает головой, взбалтывает мысли. В экстренных случаях лучше звонить Ёнбэ. Все пути ведут к Ёнбэ. Чрезвычайность ситуации Джиёна вполне сомнительна, ведь вряд ли стороннее тело сможет отогнать его наваждение, рассеять галлюцинацию, выставить за дверь несуществующую тень Сыхнёна, что только в джиёновых мечтах реальна, ощутима, почти осязаема. Но ведь кто не рискует, тот не пьет шампанского, а Джиён не может отказаться от такой возможности выпить еще без угрызений совести — бутылочка игристого оплачена за счет риска.       Гудки бьют по мозгам, уже на втором Джиён хочет швырнуть телефон в стену и завыть. Но вдруг Ёнбэ в трубке подает что-то краткое и невнятное, прежде чем Джиён бьет тузом, четко и по делу:       — Бэ, готовь себя и мчи ко мне. Дэсон с тобой, — план до одурения прост, элементарный механизм преодоления. Лидер, может, и эгоист — но все же лидер, имеет все же право. Воспользоваться кем-то другим, не Сынхёном, чтобы забыться — мерзость, но Джиён уже достаточно пьян, чтобы игнорировать это. Хотя он сперва сам не поверил, насколько трезвым звучит его голос. Убедительно.       — Ты в хлам? — видимо, нихера все-таки не убедительно, ведь в интонации Ёнбэ сразу чувствуется тяжесть и неприкрытое разочарование. Томный-томный вздох. Очевидно и самую малость противно. Но четкого отказа не оглашалось — джекпот. Джиён хватает шанс за яйца.       — Да, мам, я в хлам, — и показательно стукает бокалом о столешницу. Тонкий, еле уловимый звон резонирует с до тряски ненавистным и обожаемым именем.       Ёнбэ собирается начать читать нотацию о том, что пора пьянство заканчивать, что праздник прошел, что уже поздно — время недетское, и еще что-то наверняка про злопамятность, глупые обиды и даже посттравматический, но Джиён прерывает его уже на первом слове:       — Прямо сейчас ко мне. Хочу тебя красивым. Жду, малышка, — мокро чмокнув воздушным поцелуем в никуда, Джиён не дослушивает причитаний и кладет трубку.       Похер на это все. Джиён хочет оторваться по полной, забить себе мозг чужим телом — а лучше двумя сразу. Пьянь ликует, мол, я лидер, хочу трахаться — буду трахаться. Где угодно, когда угодно, как угодно, с кем угодно. Сжав тонкое стекло ножки бокала пальцами, Джиён борется с самим собой: все в прошлом. В настоящем он свободен. В настоящем он взрослый мужчина, самодостаточный и вообще — сам себе хозяин. И пусть только влезет в голову эта уродливая мысль с воспоминанием о том, как Джиён у Сынхёна в ногах ползал и звал его всеми возможными слюнявыми и липкими — господин, папочка, оппа. Сам себе хозяин!       И хозяин этот до безумия хочет снова падать на пол. Ощущает себя собакой Павлова — мысли шепчут имя Сынхёна, и уже на уровне рефлекса Джиён испытывает непреодолимое желание трогать. Себя, невидимого Сынхёна, сжимать все, что может утолить его голод по былой любви. Пока что это лишь опустевший бокал. На нем отпечатки губ Джиёна — тот их слизывает, размашисто языком проводя по стеклу. Целуется его оппонент отвратно, без страсти и энтузиазма.       Зубами по нему — и с мерзкой дрожью отпрянет. Сынхёна целовать и приятнее, и мягче, и слаще. Сынхён лучше алкоголя во всем. Сынхён лучше всего на этом свете. Его хочется пить, его хочется кусать и впитывать в себя, царапать, сжимать, присваивать себе. Но под пальцами пустота. Ни сынхёновой бархатной кожи, ни его горячей, чуть влажной от пота спины, ни скул, которым нужно отдельное место в Лувре. Ничего. Сынхёна здесь нет. И больше не будет.       Джиён будет искать его, как в бреду, в своей собственной квартире — может, простыни еще пахнут им. Может, его пиджак еще висит в шкафу. Может, он сам где-то затерялся в одеяле. Но по комнатам бардак, а заветного ангела так и нет. Где же? Прячется ли он в шторах? Утонул ли он в бездонной кровати? Исчез ли он в отражении пустых бутылок?       Конец Джиёна — рвет волосы, кусает пальцы, скидывает с себя одежду до трусов и майки, обессиленной пустой куклой падает на подушки, одну из которых обнимает, зажимает между бедер и глаз больше не смыкает, свернувшись клубком. Почему же так голодно? Где же эти шелковые руки, которые в такие моменты берут мертвое лицо Джиёна, заплаканное, с разводами туши на щеках? Где же этот ласковый низкий голос, обволакивающий тембром, который все шепчет и шепчет о любви и вечности? Где же эти прекрасные губы, сухие и нежные, которые целуют всегда в нижнее веко, смазывая слезки? Где же Сынхён, когда он так нужен?       Джиён переживает трагичное, грохочущее и до скрежета суровое расставание с бутылкой вина — и эта закончилась. Почему же мир стекол так несправедлив и жесток к хрупкому, одинокому и безумно тоскующему сердцу Джиёна?       Надо с плеча рубить. Впустить иное в священную спальню, пропитанную остывшим запахом Сынхёна. Забыть пора, пора забыть. Стоит ли порыться в себе и вытащить из недр грудной клетки того невинного, застенчивого, светлого и чистого Квон Джиёна, который всей оперы моногамной о первой любви еще не видал, полноценной частью разума которого Сынхён еще не стал? Где же тот вольный, летучий и по-настоящему счастливый малыш Джиён? Когда же его счастье затмилось высшим чувством, когда же он успел зависимым стать от Сынхёна, от их осколков прошлого, пустого настоящего, туманного будущего?       Джиёну — горе от любви, муки от похмелья.       Вопросы все без ответа останутся навечно, растворятся во вселенских дилеммах. Джиён еще поплачет, еще настрадается, но над собой издеваться будет долго. Ради цели он по своей же голове пойдет, своими же костями воздвигнет лестницу веры к конечному, недосягаемому — с Сынхёном смириться. Самого себя на распятие. Казнь проходить будет в этой же постели, где сам Сынхён его и окрестил своим, где они и ссорились, и расставались, и мирились, и свадьбу играли своеобразную. Отрешение от судьбы, измена предначертанному.       Джиён собирается самого себя лечить методами радикальными и сумбурными, очевидно нелогичными и по отношению к себе и всему, что было — мерзкими. Достаточно Сынхёна. Достаточно алкоголя. Достаточно тоски.       Он будет заедать стресс чужим телом, ранее не открывающимся напрямую. У него с Ёнбэ уже было несколько раз — от поцелуев, дурачась, до тех странных, тяжелых и спонтанных, неопределенных вечеров, чаще всего по пьяни. С Дэсоном дальше шуток не доходило, да и он в сегодняшнее мероприятие вписан почти случайно. Он так, для моральной поддержки, негоже как-то младшенького оставлять без веселья. Джиён выбирает наносить двойной удар. Некому уже изменять, да и он не самым верным был в свое время, но почему же так стыдно?       Хватит уже страдать по прошлому. Хватит гнаться за призраком. Это все — это конец, так решил лидер. Сегодня он вкусит кожи другого мужчины, прольет свою любовь на него — на чужого. Один вечер без обязательств. Джиёну не нужно любви, не нужно нежности, не нужно ласк. Ему нужно тело. Нужна чужая сладость, свежая, незнакомая — терпкую и приевшуюся горечь Сынхёна к черту. Да, Джиён воет от тоски, лишь вспоминая это. Да, ему одно только фантомное ощущение Сынхёна сносит крышу. Но сегодня он это решит. Еще половину бокальчика для уверенности — и можно зажигать.       Будет больно. Перетерпит. Сердце Джиёна расколется криво и уродливо, не собрать обратно. Но Ёнбэ может быть хуже, ведь Джиён его будет брать безжалостно. Съест, обглодает косточки, а Дэсон пусть его в чувства потом приводит. Стоит ли извиняться заранее? Прости, девчуль, я трахнул твоего мужа. Дэсона в качестве свидетеля, если не соучастника. Пошлые картины на прожекторе в подкорке.       Джиён не соизволил прибраться в квартире после урагана-поисковой операции несуществующего, даже встать не подумал. С застывшими камнями слез в глазах, он лежал посреди одинокой и холодной кровати все так же полуголым и потерянным, со звенящей в висках тревогой. Пусто. Здесь ничего нет. Нет Сынхёна — нет мира.       И эту глупую надежду увидеть своего ангела на пороге после звонка в дверь Джиён ненавидит. Конечно же, мечты все трещат, когда он впускает в свою драгоценную обитель не снизошедшее счастье с густыми бровями, а всего лишь недоверчиво глядящего Ёнбэ и мило взволнованного Дэсона. Штанами Джиён себя не удручал, оттого, кажется, такие взгляды сомнительные и получает.       Дэсон у порога робко мнется, сразу ощущая давление всей атмосферы. Пьяный Джиён перед ними, считай, в одних трусах, шатается и играет с хмурым Ёнбэ в интимные гляделки, и все молчат. Неловко.       — Привет, хён, — подает смущенно голос Дэсон, переминаясь с ноги на ногу. Все это так неестественно и удушливо.       Джиён отмирает, выскальзывает из прострации:       — Привет-привет, малыш Дэсон, — улыбается ему натянуто и треплет за щеку, задерживая прикосновение кожи к коже подольше.       Дэсон гладит его запястье неуверенно, будто это смягчит очевидное напряжение.       — Привет, малышка Бэ… — Джиён подскакивает к Ёнбэ и берет его лицо в ладони, о щетину трется носом и губами. Слишком близко, слишком внезапно. Тихий, еле ощутимый поцелуй остается у Ёнбэ в уголку рта.       Дэсон делает вид, что не смотрит. Его хёны вечно друг с другом ласкаются, стоит и привыкнуть. Совершенно нормально, может быть, что Джиён теперь ищет тепла в ком-то другом. Но здесь он непривычно настойчив: Ёнбэ гладит по талии, в глаза не смотрит, но руками скользит вполне решительно. Ищет то, что может быть похоже на ощущение Сынхёна, что может тоску затмить, что от голода избавит. Ёнбэ крепкий, не податливый. Не гнется, не отвечает. От этого еще противнее.       Ёнбэ не тот, кто будет Джиёна так же круглые сутки хотеть. Не будет его лелеять, обожать, отдаваться душой и телом не будет. Ёнбэ его не хочет.       Джиён в ступоре больше не от того, что его вообще возможно не хотеть, а от того, что ему все еще разрешают. Он себя не простит, если Ёнбэ позволяет из жалости: тактильно голодному лидеру не умирать ведь в одиночестве. Лучше бы сразу промеж глаз бил.       За подбородок колючий его кусает слабо и отстраняется со смущенно-виноватыми глазами.       Ёнбэ, тяжело вздыхая, объявляет:       — Похер мне… давайте напьемся.       И по дому Квон Джиёна проплывает гулкий, похоронный удар в гонг, влитый в оглушающий выстрел. Стреляет танк — крупно, больно и по мозгу, и точечно снайпер — в сердечко. Джиён косо улыбается и, шатаясь пьяной рябью, провожает достопочтенных гостей в свою идеальную комнату пыток — взъерошенную гостиную, где парфюм Сынхёна треклятого въелся в ковер и стены, в воздух.

***

      Со всей грацией Джиён разливает по трем бокалам вторую бутылку вина. На низком кофейном столике сливается с окружением тюбик смазки, как нечто само разумеющееся. Дэсон чист и неприступен, на уровне инстинктов дурацко сжимая руку Ёнбэ в своей. Глупый и наивный. Это соплежуйство Джиёну кажется таким отвратным, непотребным и вообще детским, что ему самому хочется взять Ёнбэ за вторую руку, тоже попросить заботы. Душа требует соперничества. Жаркого! И беспощадного. Дэсон или не видит хмурого взгляда Джиёна, или думает, что хён сошел с ума. Отчасти так оно и есть.       Мир несправедлив, жутко несправедлив, до разбитых в кровь костяшек несправедлив — чем дольше твоего сокровенного, любимого и единственного-бриллиантового нет, тем больше его хочется. И сердце от одной мысли колотится так, будто вот прямо сейчас он вернется, будто уже открывает дверь, будто каждый звук — это его сердцебиение, его дыхание, его шаги. Ёнбэ ему что-то умно, но шатко говорит, но слух Джиёна транспонирует все в голос Сынхёна.       — Джиён, въебу щас, — и правда въебывает. Хотя не так больно, как предполагает полно-достоверное значение этого слова — это Ёнбэ просто стукает Джиёна по плечу, а тому обидно почти до слез, что за руки держаться не дал. — Слушай меня.       Голосу Ёнбэ подчиняться не хочется. Он мягкий, мягкий, мягкий настолько, что прям мяяягкий… Джиён безучастно делает глоток вина и смотрит в никуда с широко открытыми глазами. С широко закрытыми. Его мозг делает огромное сальто, фееричное, сальто-мортале до Луны и обратно. Ему очень-очень смешно и очень-очень весело. У Дэсона не веселое лицо, а такое — ну, неловкое, смущенное, и щеки слегка покраснели от вина и вины. Призрачный Джиён сейчас одновременно везде в комнате: и гладит Дэсона, покачивает, как ляльку малюсенькую, ушки ему закрывает, чтобы не боялся, и раздвигает колени Ёнбэ и носом вжимается ему прямо между ног, кусает его за бедра внутри через джинсы, потому что он так замечательно пахнет. У Джиёна крепко стоит. У настоящего.       — Перестань это. Перестань сходить с ума, — пьяный Ёнбэ некрасивый, когда открывает рот, чтобы учить жизни. Гораздо красивее, когда пьяный он открывает рот, чтобы в него плюнули, нассали или вставили член. У Джиёна взгляд такой задумчивый, что может показаться, будто он слушает, что ему говорят, а не представляет Ёнбэ с мочой и спермой на лице. Это было бы восхитительно. — Все уже в прошлом. Отвяжись от этого. Тебе скоро сорок, нет никакой драмы, Джиён-а.       И вот это имя в конце он говорит с издевательством. Ну назови меня чмом, ублюдком, больным на голову, конченным уродом, к чему нежничаешь ты? С Джиёном нежничать не нужно, он начнет таять. Его нужно быстро замораживать. А здесь все такое теплое, такое плавное, медленное, горячее. Перед глазами двое сексуальных мужчин, которые выглядели бы идеально, если поцеловались. Джиён, честно, даже и не думает вникнуть в диалог. В монолог, точнее. Ёнбэ в положении жутко уязвимом, а даже не осознает: по одно плечо у него пьянющий, возбужденный и больной Джиён, который вот-вот начнет пускать слюни, а по другое — Дэсон. О боже, Дэсон, высокий, потрясающий, с охуительно-охуительными бицепсами и крепкой грудью. Ему ничего не стоит сложить Ёнбэ пополам и войти в него, войти глубоко и мокро, беспощадно, о боже, прошу, Ёнбэ, Дэсон…       — Все это в твоей голове. Посмотри, пожалуйста, на ситуацию со стороны чего-то кроме своего тупого эго. Мы не в том мире живем, чтобы сумасшествие было важнее, — Ёнбэ, наверное, и сам не очень-то и понимает, что вообще пытается донести, но продолжает гудеть про все то, что Джиён слышит каждый день в своих предрассветных терапевтическо-медитативных подкастах.       Это впитывать не очень интересно, но Джиён и не очень увлечен. У него все еще заложены уши. Куда интереснее взять добро улыбающуюся бутылку вина и сунуть ее горлышко в рот Ёнбэ. Податливый, хороший ротик, который послушно пьет, вдобавок жутко соблазнительно посасывая стекло. Сам Ёнбэ жмурится от неожиданности и почти давится, как будто ему это горлышко прямо в горло засунули — вообще, Джиён довольно мил. Капельки текут по небритому подбородку Ёнбэ, стекают на его ярко-синюю курточку — так ему подходит, в цвет его альбома. Потрясающего альбома. Джиён долго дрочил, слушая его.       Дэсон где-то там рассеяно моргает, смотря за тем, как мило губы Ёнбэ дрожат, как перекатывается его кадык от вынужденных глотков, как жалобно хмурятся его брови. У него в природе делать такое сексуальное, прям-таки хентайное личико, когда во рту оказывается что-то продолговатое, заставляющее глотать. Джиён наслаждается шоу.       На языке крутится куча грязных слов, которыми хочется Ёнбэ сейчас назвать, но что-то ничего не вяжется, кроме клубка вот этого в животе. Вино возвращается на стол, убытки рассматриваются. С удивительной легкостью полбутылки щедро оказывается влито в Ёнбэ — Джиён смеется с его лица, пошло берет за щеки одной рукой и глубоко целует.       Во рту у Ёнбэ все винно-прекрасно, почти как во рту у Сынхёна. Зубки ровные, язычок влажный, большой и милый — все такое милое в этой лапочке. Ёнбэ тяжело дышит и отвечает не сразу, сперва даже сжимая кулак у Джиёна на плече, почти поимев наглость его оттолкнуть, но потом поддается, подтаивает и открывает ротик шире, мажет язычком в ответ. Легко дрыгает коленками от волнения. Такой милый, такой невозможно милый и послушный — Джиён видит в нем себя же, когда Сынхён брал контроль. Лучше видеть себя, потому что и Сынхён мог вот так подминаться и открывать ротик для Джиёна.       Круговорот безумия, вина, слюны и жутко смущающих хлюпов от тесного соприкосновения двух ртов нарушает… нет, Дэсон ничего не нарушает, он просто чудо — его потрясающие пальцы впиваются во внутреннюю поверхность бедра Ёнбэ, раздвигая его ноги идеально так, как представлял Джиён. Не зря эти духовные мастера говорят, что у Дэсона с Джиёном мозг один на двоих — даже переговариваться не надо, они согласованно трогают Ёнбэ, делят его между собой, отрывают каждый по своему кусочку. Дэсон мнет его бедро, зачарованно смотря, как язык Джиёна пропадает во рту Ёнбэ, как тот в ответ приглушенно и высоко стонет, как дрожат у него бедра от того, как дразняще его лапает Дэсон — почти касаясь промежности, играя на самой мягкой части; как вообще весь Ёнбэ дрожит, потому что его клыками разрывают на части.       Дэсон потрясающе следует мысленным указаниям Джиёна, поистине одаренный мастер невербального понимания: расстегивает Ёнбэ синюю его дурацкую короткую куртку, открывает взору Христа — отвратительно — его грудь и майку с непристойно глубоким, шлюшьим вырезом, которая, честно, походила на непонятного назначения кусок шелковой ткани, и подобия лямок ее даже не пытались скрыть соски Ёнбэ. Вставшие и милые соски. Дэсон сильно-сильно пьян. Он пальцем собирает с подбородка Ёнбэ капли вина и слюны.       Джиён целовался потрясающе долго. Когда он отдаляется, Ёнбэ издает тихий, но такой невероятно девичий вздох-стон, что по лицу Джиёна плывет возбужденно-сожженно-хищная улыбка. Ёнбэ сам раздвигает ноги и трется о теплую ладонь Дэсона, которая покровительски и совершенно безучастно накрыла его пах. У Джиёна осталось совсем мало рассудка, который он добивает окончательно, делая из той же бутылки еще один большой глоток, ощущая на горлышке привкус Ёнбэ, который он буквально только что смаковал, как загипнотизированный. Этот вкус между ними тремя ползает — сейчас его пробует Дэсон, и от этого зрелища у Джиёна в животе прыгает что-то колючее. Губы Дэсона и Ёнбэ сливаются воедино, жадно и с соответствующим волшебным звуком; здесь все удивительно, в самом деле сказка! Джиён лениво гладит себя через трусы — штанами обзавестись так и не надумал. Надо ли уже?       Дэсон берет лицо Ёнбэ в ладони, гладит ему щеки так соблазнительно, потом снова грудь, щиплет за сосок его. Сопротивляться Ёнбэ и не думает, он не думает в целом, вообще не думает; ноль мозгов, мозгов ноль. Хотя, может, он и хотел бы вякнуть что-то про, ну, свою жену или дружбу между, а ему все затыкают рот слюнями и поцелуями, но не то чтобы его прыгающие от нетерпения бедра дают хоть какой-то намек на красный свет. Красное тут только вино. И щеки у них всех. И члены — нет, возможно, у Джиёна уже ближе к фиолетовому, потому что он мучает себя воздержанием уже полчаса — недопустимых полчаса! Ёнбэ так соблазнительно оголяет шею, когда настойчиво тянется к Дэсону за добавкой, и Джиён не был бы Джиёном(который пытается отрезать себя от своего прошлого, что бы это в его представлении ни значило), если бы не укусил — вот он и кусает, а потом часто-часто лижет, но не рану любезно зализывает, а пота чужого побольше пробует.       Джиён наконец расстегивает ширинку Ёнбэ, трусы большим пальцем ему спускает и оголяет его горячий стояк. Как мило — Ёнбэ-хён так сильно возбуждается от поцелуев. Джиён возбуждается от одних мыслей, и что? Дэсон возбуждается от… не знаю, от порно? Безобидный, миленький, задуши меня этими руками, умоляю, прекрасные губы, на которых после поцелуев с Ёнбэ осталась расплывающаяся капелька крови. И в целом губы его покраснели и выглядеть стали еще аппетитнее — Джиён пристально рассматривает.       — Боже, боже… — стонет молитву Ёнбэ, когда Джиён сжимает его член в кулаке и медленно гладит; мучает, падла. Дэсон расслабленно целует Ёнбэ в щеку, прижимается мокрыми своими изумительными губами, лижет ему лицо зачем-то. Пьяные, мозгов ноль, ноль мозгов. Ёнбэ дрожит, шире бедра раздвигает, куртка его блядушно соскальзывает с плеч, а маечка никаких надежд на спасение не сулит. Весь Ёнбэ выглядит как потасканная грязная девчонка, которая забрела не на ту вечеринку и огребла там по гланды. Джиён беспричинно смеется.       — Умница. Хорошая девочка, сама ножки раздвигает, просто чудо, — пьяно пытается флиртовать он, кончиками пальцев дразняще по головке члена Ёнбэ водит, щекочет чего-то, пока тот извивается весь. Жалобный у него такой вид, аж вообще не жалко, ни в одном глазу. — Слушайся нас, принцесска, не кончай без разрешения.       Джиёну все еще скоро сорок, но, понимаете, корейские дедушки хотят трахаться тоже. Он снова прыскает смехом без причины, рефлекторно сжав чужой член в руке слишком сильно — Ёнбэ выгибается дугой и с оттяжкой стонет, почти как Эксл Роуз. Джиён перестанет ржать когда? Никогда. Ему каждая своя мысль кажется жутко смешной, аж невтерпеж. Он выпадает из игры на проржаться и хлебнуть еще вина, поэтому Дэсон быстро перехватывает управление — так нежно гладит Ёнбэ по белым волосам, так мастерски изводит его член рукой, так сладко целуется с ним. Ты умрешь, принцесска, ты умрешь.       Для Джиёна вся эта ситуация кажется не сексом, — в котором участвует он — пьянющий, веселый, голодный, одинокий, Дэсон — его секси-друг, под которого хочется лечь и называть папочкой, и Ёнбэ — его лучший и женатый друг, который сейчас так по-шлюшьи невыносимо стонет и раздвигает для них ноги, — а чисто дружеской посиделкой за бутылкой вина, как будто это Дэсон сейчас шутки травит, а не безбожно дрочит член задыхающегося Ёнбэ.       Потрясающе. Джиён еще пару секунд тупит в никуда, расфокусировав взгляд между ковром и стеклом бутылки, а потом оживает и резво стягивает с Ёнбэ штаны совсем. И еще Дэсона по руке легко шлепает, чтобы убрал и не доводил принцессу слишком рано. У Ёнбэ в глазах слезы.       Через мгновение пространство колеблется, трусы Ёнбэ улетают далеко и надолго, а сам он оказывается недвусмысленно поставлен раком на широком диване, утыкаясь носом в бедро Дэсона, пока власть над его задницей берет Джиён. Хотел уже плевать, но потом вспомнил про смазку, которую сам же и оставил специально на такой случай, полудурок. За всю жизнь — за свои почти сорок лет, без шуток, — уже выучил, что лучше при себе тюбик держать всегда, ведь кто знает; жизнь — штука непредсказуемая, и да, как в медитативных подкастах порассуждать еще можно… Джиён кусает щеку, чтобы не засмеяться опять, ведь уже как-то и неловко! Щедро капает Ёнбэ на копчик и себе на руку, суетится весь опять, но быстро собирается с мыслями и вот уже — тихое принцесскино ах! — и палец внутри.       Не нужно быть очень умным, чтобы понять, чего просит Джиён, когда показывает Дэсону жест — кольцо из своих пальцев, открытый рот и язык, упирающийся во внутреннюю сторону щеки и выпирающий снаружи. Дэсон и сам бы догадался: очень уж настойчиво трется Ёнбэ носом о его ширинку. Поза замечательная, лучше быть и не может — Джиён работает пальцами внутри Ёнбэ сзади, а Дэсон вываливает член на лицо Ёнбэ спереди. Глаза у принцесски напуганные. Все мы боимся, милашка, все мы преданы судьбой, чужд нам мир, скитальцы мы…       В полумраке беззвучной гостиной возникает вот оно — вот этот утробный хлюп изнутри горла, когда Ёнбэ утыкается носом в лобок Дэсона. Весь его член внутри — он сам может это чувствовать, когда касается теплой шеи Ёнбэ снизу. Никогда в жизни у Ёнбэ не было таких глаз — беспомощных, умоляющих, жалобных, блестящих, затуманенных, пьяных… Так смотрит на своего мучителя униженная жертва со сломанным разумом, у которой по лицу размазана потекшая тушь вперемешку со спермой. Ненасытная. Джиёну жаль всего секунду — Дэсона жаль, ведь вряд ли он был готов увидеть такое так рано. Он еще такой молодой, такой юный… и сексуальный, и размер неплохой, и он такой горячий, когда сосредоточен на том, чтобы смотреть Ёнбэ в глаза, пока тот глубоко заглатывает весь его член.       Джиён, как обычно, выдающийся лидер — Ёнбэ пусть и неожиданный, но самый подходящий вариант, чтобы оказаться в таком положении. Дэсону нужно беречь горло, а сам Джиён… ну, не царское это дело. А Ёнбэ умница, он хороший мальчик. И Джиён уверен, что его принцесса справится, даже если внутри него будет два члена одновременно. От этой мысли он глупо заулыбался. Ёнбэ принял уже два пальца, а два члена, по мнению пьяного Джиёна, от двух пальцев недалеко ушли. Потом он задевает внутри него что-то такое, что заставляет Ёнбэ по струнке выставить навстречу попку и глухо простонать с переполненным ртом. Джиён подготавливает его дальше, смешно закусив нижнюю губу, а Дэсон выходит из горла Ёнбэ, мокрая головка его члена скользит по щеке принцесски.       — Ты хочешь продолжать? — тихонечко спрашивает Дэсон, совсем бережно придерживая голову Ёнбэ за подбородок. В безмолвном пьяном порыве страсти этот вопрос кажется неуместным, чужим, и как будто поздно спрашивать такое, когда Джиён уже собирается войти сзади, но Ёнбэ только опускает мокрые ресницы и слабо кивает, прежде чем снова послушно разомкнуть губы. Он кажется таким хрупким. Крохотная фарфоровая кукла, которую Джиён без всякой нежности звонко ударяет по жопе. Дэсон шумно выдыхает через нос, запускает руку в волосы Ёнбэ, чтобы держать его и контролировать, не сделать больно и не переборщить, и его член снова входит в этот горячий рот. Дэсон заботливый, даже если пьяный. Джиён… Джиён просто пьяный.       Ёнбэ почти не давится, что удивляет Дэсона, но вообще не удивляет Джиёна. Джиёна ничего в этой жизни не удивляет; он одинок и несчастен. Еще один непристойный звук сопровождает проникновение — Ёнбэ снизу что-то скулит, и Дэсон считает своим долгом успокаивать его писки, поглаживая по голове, пока Джиён, совсем развеселившись, увлекается — ягодицы принцессы краснеют от ударов и мелко дрожат, когда Джиён их дико сминает когтями с накладным маникюром. Дэсон стирает, не глядя, большим пальцем слезки с уголков глаз Ёнбэ.       В голове Джиёна наконец-то воцаряется церковного спокойствия тишина, вот именно сейчас, когда он шумно дышит и небрежно трахает Ёнбэ. Наконец-то он возбуждается, смотря на кого-то другого, кроме Сынхёна — Дэсон сейчас выглядит очень недурно: облегающая футболка задралась и открыла взору божьему — отвратительно — подтянутый низ его живота, а чуть ниже идеальные мышцы спускаются к паху, где усердно орудует ртом Ёнбэ. Выглядит так хорошо. Джиён, не останавливаясь, тянется к Дэсону и находит губами его губы, как-то неумело сталкиваясь, прежде чем поцеловаться. Это восхитительно. Поцелуй с Дэсоном ощущается как прозрачное, воздушное облако над стеклянной оранжереей, как капли росы на папоротнике, как глоток чистого воздуха, как далекие темные горы, как гроза средь удушливой жары, как свобода. Джиён, кажется, влюбился. И бездумно тянет руку, чтобы помять крепкую грудь Дэсона. Брови у того на секунду делаются странными, не понимающими, но никакого протеста.       — Я тебя люблю, — признается сразу Джиён, присасываясь обратно к верхней губе Дэсона. На душе отлегает сразу. Джиён тяжело, просторно выдыхает и отлипает, чтобы взять разгоряченные бедра Ёнбэ покрепче да поплотнее, и войти в него жестче. Кожа соприкасается с кожей, ногти по ней скребут, а Ёнбэ хнычет, мяукает там — попе больно.       Дэсон ничего в ответ не говорит. Его член мокро, с тянущейся слюной выскальзывает изо рта Ёнбэ — тот высовывает язычок покорно, когда Дэсон сжимает его волосы на затылке и прямо перед лицом быстро дрочит. Его нахмуренное лицо такое сексуальное. Все, что у Джиёна в голове сейчас — все о том, как это сексуально. Все сексуально. Он скоро кончит. У Ёнбэ личико глупое и пошлое — надломленные бровки, пустой взгляд; белые волосы, прилипшие ко лбу, слюна, стекающая с языка. Дэсон по этому языку водит головкой своего члена, кусает губы и запрокидывает назад голову. Его кудри плавно летают.       Джиён оставляет синяки на бедрах Ёнбэ, когда так сильно сжимает их. В животе фейерверки, вот они — белые, пестрые, острые. Джиён впервые за вечность кончает, не думая о Сынхёне. Ни о чем не думая. Ни о том, что он кончил внутрь своего лучшего друга, ни о том, что он признался в любви своему другому другу, ни о том, что он с этими своими друзьями прямо сейчас потрахался. Он пьян настолько, что его это только смешит. Кремпай — комплимент от шефа.       Дэсон тоже вскоре заканчивает, с гортанным стоном спуская на лицо Ёнбэ. Сперма слепляет ему ресницы и ноздри, течет по языку — он послушно сглатывает. Дэсон тяжело дышит и пальцем вытирает ему глаза.       После отдышки и безмолвных размышлений, пока Дэсон успокаивающе гладил Ёнбэ по волосам, а Джиён с закрытыми глазами наслаждался тишиной в голове и теплотой вокруг члена, они обмениваются парой непонятных взглядов, а потом Джиён разлепляется с Ёнбэ, открывает еще одну бутылку вина, делает глоток с горла и дает Дэсону. Они пьют, пока Ёнбэ растерянно сжимается в клубок на диване. Что это было? Мир приобретает реалистичные краски, естественные очертания, пропадает эта поэтично-драматичная дымка, которой так долго Джиён страдал в полном одиночестве.       Дэсон тихо спрашивает у Ёнбэ о его самочувствии. Они медленно разговаривают, пока Джиён пьет.       Ёнбэ говорит, что чувствует себя разбитым, но Джиён делает ему пару грязных комплиментов, гладит его живот и напоминает об оргазме. У Ёнбэ стоит. После некоторых невнятных вопросов и ответов они перебираются в спальню Джиёна — у Ёнбэ дрожат ноги, поэтому Дэсон придерживает его.       Они все пьяны и опустошены. Ёнбэ оказывается распят в постели, разорван в клочья и собран обратно, пережив несколько сокрушительных оргазмов и судорог в ногах. Ему, как и Джиёну, уже почти сорок, только дома его ждет семья. Джиёна дома никто не ждет, кроме кошек. Зоа глупыми глазами долго смотрела на трясущиеся на кровати ноги Ёнбэ, пугалась его громких высоких вскриков, хотела поиграть со сползающим одеялом, но потом незаинтересованно выбежала из комнаты на своих коротких пушистых лапках. Ей никогда не понять, она же просто маленькая миленькая кошечка! Она никогда не поймет, почему Ёнбэ лежит и плачет, почему Дэсон виновато прячет глаза в волосах, почему они оба так близко друг к другу и раздеты, почему у ее Джиёна такой потерянный взгляд. Это не очень весело. Не так весело, как представлял себе Джиён в разгар пьянки. Это… вообще не весело.       Они, в конце концов, падают на кровать и засыпают. Дэсон предпочитает лечь по центру и своей спиной отгородить уже умытого, но все еще дрожащего Ёнбэ от Джиёна. Слишком странные эти чувства. Виноват ли Джиён? Он пьян, он немного не в своем уме, он очень скучает по Сынхёну. Стоило ли его помутнение рассудка того, что он сотворил с отношениями внутри группы? Не то что внутри группы — просто между ними. Между ними, как между Джиёном, Ёнбэ и Дэсоном. Друзьями. Они должны быть друзьями. Что это значит?       Ни один вопрос не получает ответа. Во взъерошенной спальне Джиёна повисает что-то отвратительное.       Джиён не смыкает глаз всю ночь, только бегая сблевать в туалет. Он не уверен, похмелье это или что-то другое. Чувство вины, например. Что ему чувствовать? Он больше не хочет к Сынхёну. Больше не хочет поцеловать Ёнбэ.       Но поздним утром все равно с огромным сожалением просыпается. Один. И имя Сынхёна — это первое, о чем он думает.