Как стать министром

      Тёплое солнце коснулось её кожи, когда ноги ступили на сухую, твёрдую землю. Гермиона огляделась: высокие ворота были усилены чарами, блокирующими трансгрессию и стабилизирующими портключи. Она подняла лицо к солнцу, позволяя себе впитать долгожданное тепло и ясную голубизну неба. Разительный контраст с Англией — мрачной, сырой и пронизывающе холодной в это время года.       Сирена напомнила, что нужно покинуть зону прибытия портключа. Быстро проверив карманы мантии, она достала магический паспорт. Отстояв очередь вместе с другими прибывшими, Гермиона подошла к женщине в форме мракоборца иммиграционного контроля.       — Имя? Паспорт, пожалуйста, — устало произнесла та.       Гермиона протянула документ.       — Гермиона Джин Грейнджер.       Женщина на мгновение замерла и внимательно посмотрела на неё. В её взгляде мелькнуло узнавание.       — Та самая Гермиона Грейнджер? — почти с благоговением спросила она.       Гермиона неловко переступила с ноги на ногу, чувствуя за спиной нетерпеливую очередь. Ей никогда не нравились такие моменты. За границей её узнавали чаще, чем дома. В Англии люди при встрече обычно отворачивались или ограничивались коротким любопытным взглядом.       — Да, — коротко ответила она и протянула свиток. — Визовые документы на портключ.       Женщина словно очнулась, взяла паспорт и пергамент. Гермиона тихо выдохнула.       — Всё в порядке, — наконец сказала та, возвращая бумаги с улыбкой. — Добро пожаловать в Австралию, мэм.       Гермиона поблагодарила её, убрала документы и прошла через барьер, официально ступив на австралийскую землю. Затем направилась к зоне трансгрессии и исчезла в солнечном свете.       На этот раз она оказалась в тёмном переулке Брисбена. Достав палочку, Гермиона трансфигурировала мантию в тёмные джинсы и бледно-голубую рубашку. Выйдя из переулка, она направилась к центру города.       По дороге она проверила карман: мобильный телефон — старенький BlackBerry — был на месте. Достала mp3-плеер, надела наушники и, напевая «Bohemian Rhapsody», продолжила путь.       Спустя некоторое время Гермиона достала проездную карту и стала ждать аэроэкспресс. «Bohemian Rhapsody» сменилась «Sex on Fire». Она следила за табло и поднялась, когда появилось объявление о прибытии поезда к аэропорту Брисбена.       В туалете аэропорта Гермиона заперлась в кабинке. Достав палочку, она вынула из карманов джинсов два уменьшенных предмета. Прошептала заклинание, отменяющее уменьшение, и тяжело вздохнула: в руке появился увесистый дорожный саквояж. Затем увеличила подушку-подголовник. Надев её на шею, Гермиона вышла из кабинки в пустую женскую уборную.       Взгляд в зеркало заставил её нахмуриться. Она поставила сумку, быстро взъерошила волосы и слегка ущипнула себя за щёки.       «Так лучше».       Кроссовки тихо поскрипывали по гладкому полу, рука ныла от тяжести сумки. Она мысленно отругала себя за то, что снова набрала больше книг, чем сможет прочитать за выходные. В наушниках заиграла «Sugar, We’re Goin’ Down», но она сняла их, не дав песне набрать силу.       Гермиона достала телефон и проверила сообщения. Глубоко вдохнув, она пошла вперёд и вскоре заметила знакомые лица.       — Мам, пап! — окликнула она. — Я здесь.       Отец, теперь известный миру как Венделл Уилкинс, легко улыбнулся и крепко обнял её.       — Где ты была? — спросил он. — Мы не видели тебя среди прибывающих.       — Случайно вышла через другой выход, — без запинки солгала Гермиона, отвечая на объятие. — Прости, пассажиров долго выпускали из самолёта.       Отец отпустил её, и Гермиона повернулась к матери. Моника Уилкинс слабо улыбнулась, но не шагнула навстречу. Гермиона тихо вздохнула. Каждый раз она надеялась на большее и каждый раз ощущала знакомую горечь разочарования.       В машине она устроилась на заднем сиденье и отвечала на их осторожные, тщательно выверенные вопросы так же сдержанно и отстранённо.       — Как работа?       — Нормально. Как всегда, много дел.       — Ты хорошо питаешься?       — Конечно. Три раза в день.       Она старалась говорить правду — за исключением тех случаев, когда лгала.       И вот вопрос, которого она боялась каждый месяц, но который мать неизменно задавала:       — Ты никого не встретила?       — Нет. Никого.       А даже если бы встретила, всё равно не смогла бы рассказать. Родители упорно делали вид, что магии не существует и их дочь не ведьма. Гермиона понимала: если в её жизни и появится кто-то, то, скорее всего, это будет волшебник, а не магл.       Палочка тяжело оттягивала карман куртки, словно груз, способный протянуть её сквозь металл машины, бетон и землю — к самому ядру планеты.       — Жаль, — заметила мать. — Помнишь Люси из нашей клиники? Её сын недавно женился, он примерно твоего возраста. А дочь ждёт второго ребёнка. Она, кажется, на два года младше тебя. Ты уверена, что не хочешь познакомиться с сыном Делайлы?       Делайла была их соседкой.       — Нет, мам, — устало ответила Гермиона.       Иногда ей казалось, что мать так настойчиво пытается устроить её личную жизнь лишь затем, чтобы вернуть её поближе — в Австралию.       Когда Гермиона нашла родителей и сумела снять заклятие, стирающее память, они решили остаться в Австралии и сохранить новые имена.       — Мы и раньше подумывали переехать сюда, когда ты закончишь школу. А теперь, когда открыли здесь клинику, логично остаться, — объяснил отец, и в его голосе звучала тяжёлая нота извинения.       — Это разумно, — добавила мать. — В Англии нас всё равно ничто не держит.       Эта фраза врезалась в сердце Гермионы, как клеймо, которое невозможно стереть.       Значит, для собственной матери она — ничто?       Значит, пытаясь их спасти, она всё равно их потеряла?       Остаток пути прошёл в молчании, и Гермиона попыталась заглушить напряжение песней «Super Trouper» в наушниках.       Наконец машина остановилась у дома. Гермиона посмотрела в окно. Родители купили трёхкомнатный дом в пригороде, недалеко от города. Современный, светлый, утопающий в ярко-зелёной листве, с кустами лаванды у входа — яркими и вместе с тем спокойными.       Всё выглядело изящно и безмятежно. Спокойно — как, вероятно, и их жизнь теперь, когда она почти перестала быть её частью.       Отец достал её сумку из багажника, и они вошли в дом. Гермиона огляделась, хотя всё оставалось почти таким же, как в её прошлый приезд. Открытая планировка позволяла охватить взглядом весь первый этаж: высокие книжные стеллажи в гостиной с телевизором, антикварный коричневый кожаный диван, аккуратный обеденный стол и безупречно чистую кухню.       Ей невольно вспоминалось «раньше». В Англии родители жили в постоянной спешке, выбегали из дома по делам, и потому их дом, хоть и чистый, хранил лёгкую небрежность.       Стопки маминых сборников стихов у лампы, книги по стоматологии на журнальном столике рядом с остывшей кружкой кофе, плед, небрежно брошенный на бархатный диван, припорошённый кошачьей шерстью.       Там чувствовалась жизнь. А здесь — безупречность. Чёткие линии, блестящие вазы, ухоженные растения, новые учебники по стоматологии, полностью соответствующие австралийским стандартам.       Ни следа прежней жизни. Ни следа от неё.       — Поднимись, прими душ, — предложил отец. — А мы с мамой пока займёмся ужином.       Гермиона и не заметила, как наступил вечер. Она всё ещё забывала, что в Австралии сейчас лето и солнце садится гораздо позже, чем в Англии. Аппетита не было, но она кивнула.       Наверху её ждала гостевая комната — строгая и безликая. Она бросила сумку на кровать и не стала распаковывать вещи.       В ванной Гермиона включила душ. Горячая вода, бьющая по спине, немного сняла напряжение в плечах.       Несколько часов назад она уже принимала душ — утром, дома. Но для родителей она только что прилетела из Лондона после долгого перелёта, и нужно было поддерживать легенду. Переодевшись в мягкие хлопковые брюки и чистую футболку, закрепив мокрые волосы зачарованной заколкой, чтобы они не липли к шее, Гермиона спустилась вниз.       С каждым шагом воздух наполнялся тёплым ароматом ужина. Тревога, смытая водой в душе, начала возвращаться. На микроволновке тихо играло радио, со сковороды доносилось шипение — отец помешивал пасту.       Мать раскладывала салат — смесь зелёных и фиолетовых листьев. Отец, заметив её на лестнице, улыбнулся. В этой улыбке было настоящее тепло. Гермиона улыбнулась в ответ и почувствовала, как лёд в груди начинает оттаивать — тот самый лёд, что всегда сковывал её здесь, даже в тёплые летние дни.       Он всегда любил готовить. Это было одним из немногих неизменных вещей — до и после. От этой простой мысли у неё болезненно сжималось сердце.       Она так сильно скучала по «до», что тосковала по дому, которого больше не существовало.       — Спустилась? — окликнул отец. — Накроешь на стол? Ужин почти готов.       — Конечно.       Мать молча передала ей приборы и салфетки. Гермиона взяла их без слов.       Как всегда, ужин получился превосходным. Она ела медленно, с удовольствием, зная, что это порадует отца. Ей так отчаянно хотелось, чтобы хотя бы один из родителей был доволен ею — хоть иногда. Отец всегда был мягче и спокойнее матери, особенно теперь. А Гермиона с детства старалась угодить взрослым.       Но теперь угодить всем стало невозможно.       Они ели почти в тишине, изредка обмениваясь короткими замечаниями о вкусе блюда или погоде. Мать говорила меньше всех, почти не поднимая глаз от тарелки.       Отец, напротив, говорил больше — легко, ни о чём конкретном. Будто в этой картине не было трещин. Будто они обычная семья. Обычная магловская семья, ужинающая вместе. Будто между ними нет напряжения. Будто они не избегают собственной дочери. Будто они не…       Гермиона зажмурилась, стараясь взять себя в руки, прежде чем совершить глупость — например, позволить магии вырваться наружу.       После ужина они перешли в гостиную и включили марафон «Соседей». Гермиона села рядом с отцом на диван, мать устроилась в кресле неподалёку.       Она пыталась следить за сюжетом, но мысли ускользали. Её тянуло к настоящей жизни — не к той безликой роли, которую она разыгрывала перед родителями.       К своей тесной квартире, такой непохожей на этот просторный дом. К своему полукниззлу, о котором родители никогда не спрашивали. К бесконечной работе, которая ждала её по возвращении.       К пропущенным дебатам министра и к таблоидам, которые в ближайшие недели будут смаковать каждую сплетню.       Она подумала о Маркусе Флинте и лорде Фоули — и о злости, которая всегда жила в ней.       Она подумала о Гарри и Роне, о том, сколько они недоговаривали, чтобы не ранить её. И невольно задалась вопросом, что ещё они скрывают. И что скрывают другие.       А потом — сама не понимая почему — она подумала о Драко Малфое, которого не видела и о котором ничего не слышала уже тринадцать лет.       Одно лишь воспоминание о нём вызвало странное ощущение, словно по коже скользнули ледяные призрачные пальцы.       Его глаза, когда она корчилась от боли…       Нет. Дальше думать было нельзя.       За этим потянулись бы куда более тяжёлые воспоминания, которые она предпочла бы похоронить навсегда.       А ещё были родители. Ради них она отдала всё, лишь бы сохранить им жизнь в мире, о существовании которого они даже не подозревали. И теперь они смотрели на неё так, будто встреча с ней — испытание, которое нужно выдержать раз в месяц.       Они говорили, что простили её за стёртую без спроса память.       Но, конечно, не простили. Не по-настоящему.       Что бы она ни делала, всё оказывалось неправильным. Сколько бы ни старалась, она всё равно оставалась виноватой.       Всегда.       Гермиона терпеливо дождалась конца серии, сказала родителям, что после долгого перелёта ужасно устала, и спросила, не будут ли они против, если она ляжет пораньше.       Разумеется, они не возражали.       Она поднялась наверх.       В комнате открыла сумку, чтобы достать книги. Из неё выпала Интруди-Джуди. Гермиона слабо улыбнулась. Она и сама не знала, зачем взяла куклу с собой, но теперь была этому рада — как напоминанию о том, что хоть какие-то связи ей удалось сохранить.       Она долго не могла уснуть и читала свой старый, потрёпанный том «Доводов рассудка» далеко за полночь, с ноющей тяжестью в сердце.       А потом началась гроза.       Гермиона с детства ненавидела грозы. После года в палатке стало только хуже: каждый раскат грома заставлял её вздрагивать — а вдруг это не гром. Вдруг их нашли.       В такие ночи ей отчаянно хотелось вернуться в те времена, когда можно было перебежать в спальню родителей, забраться к ним под одеяло и спрятаться в тепле — в мамином объятии и под папиной ладонью, мягко гладящей по спине.       Она включила «The Winner Takes It All» на полной громкости в наушниках и слушала до самого рассвета, пока гром не стих и сквозь тонкие жалюзи не пробился солнечный свет.       В груди ныло — по чему-то, по кому-то, кого не существовало. Словно отсутствующая конечность, фантомная боль, напоминающая лишь о её глубинном одиночестве и ни о чём более осязаемом.       На следующее утро мама приготовила завтрак — черничные тосты по-французски, которые Гермиона обожала в детстве. Она удивлённо посмотрела на тарелку и бутылку сиропа, поставленные перед ней. В детстве сладкое строго ограничивали — оставляли на праздники и особые дни.       Гермиона ела молча, чувствуя, как ягоды лопаются на языке терпкой кислинкой под слоем сладкого сиропа. Возможно, в этом завтраке скрывалось извинение — такое, какими мама всегда просила прощения: не словами, а делом. Может быть… может быть, лёд всё-таки начинал таять.       Тосты и правда были вкусными.       Когда она доела, отец предложил прогуляться в парке Кенгуру-Пойнт. Гермиона уже бывала там и знала, что раннее утро освежает не хуже заката.       Надев кроссовки, она услышала, как мать сказала, что останется дома: у неё болит голова, и она присоединится к ним позже, к обеду. Эти слова неприятно кольнули, и сладость тостов вдруг тяжело осела в желудке, но Гермиона промолчала.       В парке тёплый воздух ласкал кожу, снимая остатки усталости. Здесь, в начале лета, трудно было поверить, что приближается Рождество.       Дома сейчас холодно, возможно, уже лежит снег, гирлянды сияют в тёмные утренние часы. Скоро ученики сядут в «Хогвартс-экспресс» и разъедутся по домам, полные радостного предвкушения.       Гермиона вспомнила, как когда-то возвращалась из Хогвартса — взволнованная, готовая делиться с родителями каждой деталью своей жизни. Ей хотелось, чтобы они стали её частью. Теперь она спрашивала себя, не подчёркивало ли это лишь границу между ними.       Она тряхнула головой, отгоняя печальные мысли.       Отец улыбнулся, решив, что она просто наслаждается солнцем.       — По британским дождям я точно не скучаю, — сказал он. — Многое в Англии мне дорого, но погода — точно не из этого списка.       Гермиона тихо усмехнулась.       — Сомневаюсь, что кто-то скучает по английской погоде. Сейчас там жуткий холод.       — Здесь сезон дождей тяжёлый, но он хотя бы заканчивается, — заметил отец и нахмурился. — Ночью, кстати, была гроза. Ты нормально спала?       Гермиона вспомнила, как в детстве пряталась у него под боком, а он прикрывал ей уши ладонями.       — Всё хорошо, — солгала она. — А чего тебе ещё не хватает из Англии?       — Старых друзей и коллег, — признался он. — Люди здесь приветливые, с отличным чувством юмора, но мне не хватает британского сарказма и поддразниваний. И моего гаража в старом доме.       Гермиона долго молчала. Родители редко упоминали дом в Англии — тот самый, который Пожиратели смерти сожгли вскоре после того, как она вывезла их из страны. Теперь на его месте стоял новый дом, но несколько лет там были лишь пепел и обломки, скрытые чарами отвода глаз и маглоотталкивающими заклинаниями, наложенными местными магическими властями.       Гермиона никогда не рассказывала родителям, что стало с их домом, но почему-то была уверена, что они догадываются. Старый гараж отца был его убежищем: полки с запчастями, инструменты, стопки руководств по механике — он любил разбирать и чинить машины в свободное время.       Теперь это осталось лишь воспоминанием.       — И, конечно, ты, — продолжил отец.       — Я? — спросила Гермиона.       — По тебе я скучаю больше всего, — мягко сказал он. — Ты ведь это знаешь.       В горле встал ком.       — Я тоже по тебе скучаю, пап. Постоянно.       Отец отвёл взгляд, будто пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами.       — Хорошо, что ты так часто приезжаешь, — добавил он. — Мама этого не говорит, но она ценит, что ты находишь время. Мы понимаем, что тебе непросто. И, наверное, это недёшево.       Гермиона опустила взгляд. Международные портключи на самом деле стоили совсем недорого.       — Правда ценит? — тихо спросила она. — Ей правда важно, что я приезжаю? Иногда мне кажется, будто я только мешаю вам…       — Нет, — резко перебил он, глядя прямо на неё. Его карие глаза были так похожи на её собственные. — Никогда так не думай. Конечно, ценит. Просто ей всё ещё тяжело. Она упрямая.       Это было правдой. Мама никогда не умела прощать так легко, как отец.       — И ещё, — твёрдо добавил он, — ты не обуза. Ни для меня, ни для мамы. Никогда. Что бы ни произошло.       И что бы ты ни сделала.       В глазах защипало.       — Я знаю, ей трудно меня простить, — выпалила Гермиона. — Даже спустя столько лет. Я понимаю, что поступила ужасно. Но я просто…       — Гермиона, — мягко остановил её отец. — Не будем возвращаться к прошлому. Всё уже сделано.       Мать предпочитала молчать о случившемся, пряча это всё глубже, пока не оставались только горечь и обида. Отец же делал вид, будто ничего не произошло, и отказывался это обсуждать.       Ни один из способов не помогал залечить трещины между ними.       Они долго шли молча, и Гермиона смотрела по сторонам, почти ничего не замечая.       Встретиться с матерью договорились в Чайна-тауне, в любимом ресторане родителей.       Когда они подошли к столику, мама уже ждала их. Поздоровавшись, она обратилась к официанту и заказала хар-гао, сиу-май, говядину в чёнг-фан, редисочный пирог, жареный рис с яйцом, бок-чой в устричном соусе и чай улун.       Еды было слишком много, но на столе оказались все её любимые блюда. Именно такие мелочи сбивали Гермиону с толку.       Мама по-прежнему злилась. Как и сама Гермиона.       И всё же каждый раз она застилала гостевую комнату свежим бельём к её приезду. Каждый раз уточняла детали рейса и настаивала, что сама встретит её в аэропорту. Каждый раз следила, чтобы Гермиона ела как следует, и готовила именно то, что та любила с детства.       Гермиона не знала, сколько ещё сможет жить в этом маятнике — между теплом и холодом, заботой и отстранённостью.       Что-то должно было измениться.

***

      В ту ночь Гермиона легла спать с ещё более гнетущим ощущением пустоты. Её всё чаще накрывало отчаяние: будто чёрная бездна внутри — тёмная, привычная, почти такая же неотделимая, как магия, — разрасталась с каждым вдохом.       Почему она всё ещё пытается? — спрашивала она себя всякий раз, приезжая в Австралию. Зачем продолжает?       Вторую ночь подряд она слушала музыку до рассвета, прокручивая «Monster» снова и снова и наблюдая, как комната из кромешной тьмы постепенно наполняется светом — словно от «Люмоса».

***

      А на следующий день — спустя больше десяти лет — взрыв, которого она почти перестала ждать, всё-таки произошёл.       Всё началось с матери, сидящей на диване перед телевизором, где шли новости ABC. Гермиона спустилась вниз в пижаме, ещё сонная, и увидела женщину, буквально дрожащую от ярости.       На экране — обломки самолёта, разбросанные по воде. Внизу бежала строка: «Авиакомпания подтвердила: выживших нет».       Затем появились данные рейса. Номер того самого самолёта, на котором, по словам Гермионы, она прилетела.       — Забавно, — с горечью сказала мать. — Мне только что звонила Люси. Боялась, что ты могла быть на борту. Она знала, что ты собиралась прилететь, вот и встревожилась.       Сон как рукой сняло. Гермиона посмотрела на мать — на её искажённое гневом лицо.       — Почему, чёрт возьми, тебя не было на том рейсе? — потребовала та. — Я проверила детали. Номер совпадает. Это тот самый самолёт, на котором ты якобы прилетела!       Сердце колотилось так сильно, что дрожали руки.       — Нет, меня там не было, — призналась Гермиона. — И что с того? Разве вы не должны радоваться, что я жива?       Мать уставилась на неё так, будто не могла поверить, что Гермиона не испытывает вины за то, что не погибла.       — Ты солгала нам! — выкрикнула она. — Опять! Ты сказала, что прилетишь этим рейсом, а на самом деле добралась… добралась каким-то другим способом…       — И что это меняет? — голос Гермионы сорвался, становясь таким же высоким и резким. — Я прибыла живой и невредимой. Разве это не главное?       Отец обеспокоенно переводил взгляд между ними.       — Хелен, — сказал он, обращаясь к жене.       Гермиона резко вскинула голову — прозвучало настоящее имя матери.       — Может, нам стоит успокоиться и позволить Гермионе объяснить…       — Объяснить что, Ричард? — почти закричала мать, размахивая руками. — Что она снова нам врёт? Что опять что-то скрывает? Откуда нам знать, что она снова не сделала с нами… чего-нибудь странного?       Гермиона перестала слышать остальное.       Внутри что-то треснуло.       Сердце. Или разум.       Неважно. Этого оказалось достаточно.       — «Чего-нибудь странного», — повторила она ровным голосом.       Мать молчала, глядя на неё с праведным гневом и растерянностью.       — Ты права. Здесь и правда есть что-то странное, — продолжила Гермиона. — Только дело не в том, что я сделала. Дело во мне. Я странная. И вы тоже.       С этими словами плотина внутри неё окончательно рухнула. Гнев, который она годами держала под замком, прорвался — горячий, яркий, почти живой.       — Если я странная, то и вы тоже! — закричала она; голос сорвался, стал резким, отчаянным. — Всё «странное» во мне — и во всём этом — делает вас такими же странными, как и меня! Потому что всё, что я могу… всё это существует из-за вас!       Родители молчали.       Отец смотрел на неё так, будто в нём тоже что-то ломалось. Мать всё ещё держалась за гнев, но по её щекам уже текли слёзы.       И Гермиона продолжила — потому что теперь остановиться было невозможно.       — Да, я солгала! — выкрикнула она. — Я не летела самолётом. И лгала не потому, что я какое-то чудовище, которое хочет вами манипулировать! Я не села в самолёт, потому что боюсь летать, мама!       Это была правда. Магия не избавляла от страха.       Родители смотрели на неё в ужасе.       — Я не сказала вам, потому что боялась: вы просто запретите мне приезжать, вместо того чтобы выслушать другой вариант! — её голос задрожал, хлынули слёзы. — А этот вариант был магическим. Потому что я такая. Я — ведьма.       Слова прозвучали тяжело, почти как признание в преступлении. Это должно было освободить — но не освободило. Вместо облегчения внутри вспыхнула вина, будто сама её магия — оружие, направленное на беззащитных родителей-маглов.       Но она больше не хотела жить в этом стыде.       — Я ведьма, — повторила она. — У меня есть магия. Я родилась такой. Я не могу быть кем-то другим. Так же, как вы не можете перестать быть Хелен и Ричардом Грейнджерами, даже если делаете вид, что это не так.       Дышать было тяжело. Казалось, в комнате не осталось воздуха.       — Мне жаль, что я использовала на вас магию, — хрипло произнесла Гермиона. — Я повторяла это годами и повторю ещё. Мне правда жаль. Я знаю, этого никогда не будет достаточно. Мне жаль, что я не та дочь, которую вы хотели. Мне жаль, что я такое разочарование, что вам было бы легче, если бы я погибла в авиакатастрофе, чем использовала магию, чтобы увидеться с вами.       Отец уже плакал — тихо, надломленно. Его сдержанные всхлипы были слышны даже сквозь гул её собственного сердца. Её мягкий, добрый папа, который никогда не повышал на неё голос и с тем же увлечением читал её хогвартские учебники, что и она сама, когда они впервые узнали, что она ведьма.       Как всё дошло до этого?       Когда её жизнь успела так разрушиться?       Мама всё ещё молчала.       Комната будто качалась. Или это качало её. Воздуха не хватало, грудь сдавливало, словно её душили.       Она не могла дышать.       Ей нужно было уйти. Немедленно.       — Я не могу здесь оставаться, — выдохнула Гермиона. — Простите. Мне нужно уйти. Я не могу… простите…       Она вытащила палочку. Оба родителя вздрогнули от резкого движения, и в этот момент что-то внутри неё окончательно сломалось. Одним взмахом она призвала сумку — та с глухим хлопком возникла рядом, уже собранная. Интруди-Джуди метнулась ей в ладонь.       Если родителям и показалось странным, что она сжимает куклу, как в детстве, они ничего не сказали.       Вид дочери с вещами будто вывел отца из оцепенения.       — Гермиона, подожди, — сказал он, и на его лице читалась настоящая мука.       Она остановилась.       Он замялся. Больше слов не нашлось.       На мать она не посмотрела — знала, что не выдержит.       — Простите меня, — повторила она. Даже эти выстраданные годами слова не могли быть достаточными. Она шептала их, кричала, рыдала — и всё равно было мало.       Слёзы текли по её лицу, когда она выбежала из дома в закатный свет, тяжело волоча сумку.       Ей было всё равно.       С оглушительным треском она трансгрессировала прямо с лужайки перед домом, и мир вокруг закружился.

***

      Когда её ноги коснулись площадки трансгрессии рядом с международным портключевым центром, Гермиона рухнула на землю, сжавшись в бесформенный ком. Сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.       «Дыши, — в панике приказала она себе, наконец осознав, что начинается приступ. — Дыши».       Но не получалось. Воздуха не хватало. Она не могла — не могла…       Нет. Нет. Нет.       Она не может сломаться сейчас. Не после всего, что пережила. Она выстояла тогда — выстоит и сейчас. Должна. Потому что рядом нет никого, кто поднял бы её, если она упадёт. Она одна. Тонет. Захлёбывается в собственной боли и горе.       Острый камень впился в щёку, раздирая кожу. Она почувствовала, как к ране приливает кровь, и представила, как та стекает на тёплую сухую землю. Она сосредоточилась на этом ощущении — боли, жжении, острой физической реальности, вытеснявшей всё остальное.       Боль вернула её в тело.       Дыхание стало чуть ровнее.       Дыши. Раз. Два.       Дыши. Раз. Два. Три.       Дыши. Раз. Два. Три. Четыре.       Дыши.       Дыши.       Дыши.       Зрение прояснилось. В руках появилась сила. Гермиона приподнялась, огляделась — вокруг никого. Только гаснущее солнце.       Она была одна.       Пошатываясь, она поднялась сначала на колени, потом на ноги. Коснулась пореза на щеке.       — Репаро, — прошептала она.       Кожа стянулась, заживая. Как часто ей хотелось, чтобы тем же заклинанием можно было починить всё — свою жизнь, израненный разум, разрушенные отношения, работу, которая с каждым днём давила всё сильнее.       Гермиона уменьшила сумку, убрала Джуди в карман и направилась к зданию центра, откуда она появилась два дня назад. Двери были закрыты, внутри стояла темнота.       Она понимала, что в воскресенье вечером свободных портключей не бывает. Но в тот момент о здравом смысле речи не шло. Теперь ей оставалось ждать утра, чтобы узнать, есть ли свободные места: её запись была назначена на раннее утро понедельника.       Гермиона вытерла слёзы и ещё несколько секунд смотрела на закрытые двери центра, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Она была так измотана, что могла бы уснуть прямо на каменном полу.       Она отвернулась и пошла прочь.       Центр портключей будто стоял посреди пустоты. Она не знала, где именно находится. Вокруг — сухая земля, редкие высокие деревья, тишина, от которой по коже пробегал холодок. Эта тишина казалась враждебной, почти живой. Гермиона крепче сжала палочку.       Кто мог за ней наблюдать?       Она шла. Шла и шла, петляя между сухими стволами, которые в сумерках казались зловещими свидетелями её краха. Внутри царила пустота. Словно с холста смыли краску, оставив размытое бледное пятно.       Сколько времени прошло, она не знала.       Темнота сгущалась. Ржаво-красная земля под ногами исчезла, растворившись в ночи. Мысли стихли. Грудь опустела. Перед глазами не было ничего. Ни «Люмос», ни «Инсендио», ни даже «Пестис Инсендиум» не смогли бы осветить эту пустоту.       Она остановилась.       Силы иссякли. Гермиона тяжело опустилась на песчаную землю. Ей хотелось лечь, позволить ей принять её, укрыть, как тёплое одеяло.       Она легла, прижавшись щекой к земле.       Губы коснулись пыли — как когда-то касались мрамора, как когда-то касались…       Гермиона моргнула. Туман перед глазами рассеялся.       Она смотрела в темноту, чувствуя, как холод пробирается под кожу, но почти не ощущая его. Мысли замедлились, перестали метаться.       Не совсем. Никогда не бывает совсем, потому что…       Где-то в груди возник едва слышный вибрирующий звук.       Первый сигнал.       Второй.       Третий.       Лёгкий стук — что-то выпало из кармана и вспыхнуло ярче любого заклинания.       Гермиона медленно приподнялась. Нащупала телефон.       Два сообщения.       Она открыла их.       «Мама: Прости».       «Мама: Мне так жаль. Вернись».       Что может быть ярче заклинаний?       Надежда.       Ей нужно попробовать. Ещё раз.

***

      Гермиона трансгрессировала на слабо освещённую улицу и сделала несколько шагов к дому. Мама стояла на лужайке, входная дверь была распахнута настежь.       Их взгляды встретились — всего на мгновение. Потом мама раскрыла объятия.       Гермиона судорожно выдохнула, словно только сейчас вспомнила, как дышать, и с этим выдохом отчаяние отпустило её. Она бросилась вперёд, в мамины объятия. Они плакали, прижимаясь друг к другу — мать и дочь, так долго не находившие пути друг к другу.       Им предстоял ещё долгий путь.       Но теперь Гермиона знала, куда идти.

***

      В ту ночь она спала рядом с мамой, в родительской постели — как ребёнок, которым перестала быть в день, когда впервые увидела Хогвартс и её жизнь изменилась навсегда.       В маминых объятиях Гермиона впервые позволила себе поверить, что, возможно, всё ещё можно исправить.       Она не одна.       Есть надежда.

***

      На следующее утро Гермиона проснулась и сначала не увидела рядом маму. Сердце провалилось вниз.       Но из ванной донёсся шум воды — душ был включён. Гермиона облегчённо выдохнула, откинула одеяло и встала.       Она спустилась вниз. Утреннее солнце заливало двор. Дверь была открыта, а отец возился у машины. Услышав шаги, он поднял голову и улыбнулся ей.       Накануне вечером она мельком видела его в доме. Он тоже обнял её — крепко, с немым обещанием, что всё ещё можно исправить. Сказал, что переночует в гостевой комнате, чтобы она могла спать рядом с мамой, как раньше.       — Гермиона, — сказал отец, глянув на часы. — Ты рано встала. Уже позавтракала?       — Нет, — призналась она. — А ты?       — Тоже нет. Давай подождём маму и позавтракаем вместе. У тебя ведь есть время?       Гермиона кивнула. До портключа оставалось ещё несколько часов.       С лёгкой улыбкой она наблюдала, как он поднял капот старой «Хонды», которую недавно купил, и тут же ударился лбом о металл.       — Пап! — вскрикнула она и подбежала, коснувшись его лба. — Осторожно, ты себе сотрясение заработаешь.       На коже уже проступал синяк.       — Ай, будет больно, — пробормотала она и, не подумав, вытащила палочку.       Они оба замерли.       Гермиона медленно опустила руку, мысленно ругая себя.       Повисла пауза.       — Нет, — быстро сказал отец, сглотнув. — Давай. Ты же хотела это исправить, да? Своей магией. Так исправь.       Так исправь. Своей магией.       Ни мама, ни папа никогда не упоминали магию при ней. И сейчас позволить ей воспользоваться магией, довериться ей — было таким жестом, что у неё перехватило дыхание.       — Ты уверен? — тихо спросила она.       Отец кивнул.       — Да, милая. Давай.       Это обращение придало ей смелости. Она не слышала его уже очень давно.       — Репаро, — прошептала Гермиона.       Синяк исчез. И вместе с ним будто растворилось что-то ещё — тяжёлое, разделявшее их.       Отец осторожно коснулся лба.       — Ничего себе, — удивлённо сказал он. — Полезное заклинание. Кажется, я о нём читал. В одной из твоих книг, в первый год. Как она называлась? «Чары: вводный курс по…»       — «…Начальным восстановительным чарам», — закончили они вместе.       Гермиона улыбнулась, и сердце её взмыло вверх.       — Ты помнишь, — прошептала она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.       — Я никогда не забывал, милая, — мягко ответил отец. — Никакая магия на свете не заставила бы меня забыть тебя. Всё это всегда было здесь. — Он коснулся виска. — И ты об этом не забывай.

***

      Завтрак прошёл так:       Гермиона мешала тесто с черникой, а отец, крутясь рядом, то и дело задевал её локтем и в конце концов расплескал молоко.       В отместку он запустил в неё ягодой, но та угодила в сковороду с яйцами, оставив на идеально приготовленной яичнице фиолетовый развод. Мама застонала, и между родителями тут же завязался шуточный спор.       Гермиона, ухмыляясь, слизнула сырое тесто с ложки и подпрыгнула, когда оба родителя одновременно накинулись на неё с упрёками за это.       Стол накрывать не стали. Все трое стояли у кухонной стойки и ели прямо из сковородок, переговариваясь обо всём и ни о чём. О манерах никто не думал — и никого это не волновало.       — Может, мы как-нибудь приедем к тебе, — небрежно сказал отец, пока Гермиона ковыряла блин вилкой.       Она удивлённо заморгала.       — И сходим в Музей Виктории и Альберта. Ты ведь хотела туда в школе, но мы так и не выбрались. Ты потом ходила?       До того, как стёрла нам память.       Гермиона тяжело сглотнула.       — Нет, — тихо ответила она. — Не успела. Я бы очень хотела, пап.       С другой стороны мама решительно прочистила горло.       — Твоя очередь мыть посуду, Ричард, — сказала она. — Вчера ты оставил мне целую гору для посудомойки.       Отец возмущённо вскрикнул, уверяя, что ничего подобного не было, и в его речи вдруг отчётливо проступил старый бристольский акцент. Гермиона как раз подцепляла последний кусочек яичницы, когда заметила, что родители замолчали и смотрят на неё. Вилка застыла у её губ.       — Ричард сказал, что ты вылечила ему лоб, — произнесла мама.       Гермиона напряглась.       Но мама улыбнулась.       — А заклинание для уборки у тебя есть?       Улыбка Гермионы растянулась так широко, что заболели щёки. Она взмахнула палочкой.       Комната ожила. Родители ахнули. Грязная посуда сама прыгнула в раковину, вода включилась, «Скурж» и «Тергео» очистили столешницы за считанные секунды.       Гермиона опустила палочку и замерла в ожидании.       Она не ждала аплодисментов.       Но они хлопали — по-детски, искренне.       И только тогда она поняла: они стараются.       Посыпались вопросы. И Гермиона вдруг осознала, что родители по-настоящему никогда не видели её магию — ни сейчас, ни тогда. В детстве она не могла колдовать дома из-за запрета на магию несовершеннолетним.       — Ты умеешь летать?       — Нет, — рассмеялась Гермиона. — Ну… могу. На метле. Или на драконе.       Отец беззвучно повторил слово «дракон», а мама сказала:       — Но ты же не любишь мётлы? Как и самолёты?       Гермиона кивнула, и они поспешили сменить тему.       — Тогда как ты сюда добралась?       Она постаралась объяснить, что такое портключ, как можно проще.       — Есть предмет. Когда к нему прикасаешься, тебя… переносит в нужное место, — неуклюже объяснила она. — Что-то вроде телепортации.       Они уставились на неё.       — А путешествия во времени?       Гермиона вспомнила маховик времени и невольно поёжилась.       — Возможно, — неохотно признала она. — Но это строго регулируется. Иначе вы представляете, что было бы?       — Но ведь тогда можно переписать историю! — горячо возразил отец. — Все ужасные события можно было бы предотвратить. Можно буквально изменить ход истории…       — Да, — тихо вздохнула Гермиона.       Разве она сама не пыталась?       Родители переглянулись — поклонники «Назад в будущее», как-никак, — и снова посмотрели на неё.       — А летающие машины? — спросила мама.       Гермиона моргнула.       — Да, и такие существуют, — рассмеялась она. — Хотя, строго говоря, не должны.       — Я бы очень хотел увидеть такую, — мечтательно произнёс отец.       Гермиона посмотрела на них обоих, и на её губах появилась медленная, лукавая улыбка.

***

      — Заклинание уменьшения должно быть совершенно неотслеживаемым, — серьёзно предупредил Артур. — Совершенно, Гермиона. Самым надёжным из всех, что у тебя есть. И ни в коем случае не декларируй это на австралийской таможне.       Гермиона кивнула, направила палочку на летающую «Хонду» Артура и прошептала самое мощное незаметное уменьшающее заклинание из всех, что знала.       Они тщательно осмотрели машину, прежде чем Артур положил крошечную, размером с игрушку, «Хонду» ей на ладонь.       — Будь осторожна, Гермиона, — тихо сказал он. — Мы оба можем лишиться работы.       Она поблагодарила его и обняла, понимая, какое доверие он ей оказывает. Затем аккуратно убрала машину в карман.       — Не волнуйся, Артур, — сказала она; ей давно не было так легко. — Ничего страшного не произойдёт.

***

      Когда-нибудь эти слова вернутся к ней.

***

      Через неделю после того, как лёд между ней и родителями наконец растаял, Гермиона подняла их в небо. Она повезла родителей в полёт на незаконно зачарованной машине — риск, который мог стоить ей и Артуру всего, если бы их поймали.       Но как же им было весело.       Она так давно не слышала этого смеха — беззаботного, свободного, живого. Ради него она была готова на всё. Даже побороть свой страх полётов.       Потому что они старались. И впервые за долгое время Гермиона почувствовала: одну из своих битв она всё-таки выиграла.       Машина ныряла и взмывала над облаками пустыни Симпсон. Родители визжали от восторга, поднимая руки к небу, а Гермиона изо всех сил боролась с подступающей тошнотой.       Им всё ещё предстояло многое обсудить. Настоящее исцеление требует времени.       Но…       Гермиона не помнила, чтобы когда-либо чувствовала себя такой счастливой. Такой лёгкой. Такой свободной.

***

      Когда-нибудь она вспомнит этот момент, чтобы вызвать своего Патронуса, и к светлой радости примешается лёгкая горечь.       Выдра будет резвиться в воздухе, кружась вокруг Гермионы, пока та плачет.

***

      Гермиона крепко спала в доме родителей, когда конец начала наконец настал.       Её вырвали из глубокого сна без сновидений. Глаза распахнулись — Интруди-Джуди металась по подоконнику, словно вырвалась из кошмара.       — Нарушители, — прошептала Джуди, зловеще подсвечиваясь изнутри. — Нарушитель!       Гермиона мгновенно нащупала палочку и вскочила с кровати.       — Кто это, Джуди? — прошептала она, как учил Рон.       Кукла пронзительно запищала.       — Гарри Поттер. Гарри Поттер.       Гермиона нахмурилась и прошептала:       — Силенцио.       Писк оборвался. Рука с палочкой медленно опустилась.       — Гарри? — недоверчиво прошептала она. — Что он здесь делает?       Снаружи раздался лёгкий стук по стеклу. Гермиона увидела Гарри на лужайке перед домом, в тени деревьев. По спине пробежал холодок.       «Что-то случилось. Что-то ужасное».       Она вышла к нему, босиком ступая по холодной влажной траве. Тревога сжимала грудь, сердце грохотало в груди.       Лицо Гарри было мрачным.       — Что? — спросила она. — Что произошло?       Лунный свет скользнул по его лицу, выхватив из темноты зелёные глаза, в которых застыл ужас.       — На «Хогвартс-экспрессе» кое-что произошло, — хрипло сказал он. — Гермиона, тебе нужно немедленно вернуться. Всё очень плохо.       Он глубоко вдохнул.       — Погибло много учеников. И, Гермиона… — он посмотрел ей прямо в глаза. — Среди них только маглорождённые и полукровки. Похоже, все маглорождённые ученики Хогвартса мертвы.       Сердце Гермионы ударило так тяжело, будто в груди прозвучал погребальный звон.       Они стояли в тишине, окутанные ночной тьмой.       Как когда-то давно — в начале другой войны.