Люба

Сколько себя помню, мы с мамой всегда были вдвоём. У нас не было большого дома, дорогой машины или роскошной жизни. Но у нас были наши вечера: горячий чай, фильмы под одним пледом и разговоры до поздней ночи. Мама всегда говорила: — Пока мы вместе, у нас есть всё. И я ей верила. У меня никогда не было отца. Он просто не был частью моей жизни. Я не знала, каково это — жить с папой, слышать его голос дома или держать его за руку. Для меня это было чем-то чужим, как будто из другой жизни. Мы с мамой привыкли быть только вдвоём. Привыкли к тишине по вечерам, к двум стульям за столом, к тому, что всё нужно решать только вдвоём. Но странно… несмотря на всё это, наш дом не был пустым. Он был тёплым. Потому что мама умела делать так, что даже маленькая жизнь казалась целым миром. Я это видела с самого детства. Она не просто жила рядом — я наблюдала, как мама каждое утро вставала раньше будильника, даже когда сильно уставала после работы, как тихо ходила по квартире, чтобы не разбудить меня, как аккуратно считала деньги в магазине, иногда откладывая что-то обратно на полку, будто это было не важно, хотя я понимала — это важно, очень важно. Мама никогда не жаловалась, даже когда было тяжело, даже когда возвращалась домой с потухшими глазами и болью, которую прятала за улыбкой. Она всё равно находила силы приготовить ужин, спросить, как прошёл мой день, погладить по голове и сказать, что всё будет хорошо. Я это видела. Я чувствовала каждую её усталую, но тёплую заботу. Иногда я делала вид, что не замечаю, как она чинит старые вещи вместо того, чтобы купить новые, или как отказывается от чего-то для себя, чтобы купить что-то для меня. Но внутри я всё это складывала в одно большое чувство — любовь. Огромную, тихую, настоящую любовь к своей маме. Я очень любила её. Не просто как ребёнок любит родителя, а глубже — как будто она была моим домом, моей защитой, моим всем миром. И в обычные дни мама всегда оставалась такой же — тёплой, заботливой и рядом со мной каждую минуту. Я очень не любила те дни, когда мама уходила на всю ночь на работу. Мама работала медсестрой в больнице. Иногда ей приходилось брать ночные смены, и тогда она уходила вечером и возвращалась только утром. Мне было уже шесть лет, когда это стало частью нашей жизни. Я оставалась одна в квартире на всю ночь, и даже если я старалась быть смелой, внутри всё равно было тревожно и пусто. Мама всегда очень переживала за это. Я видела это по её глазам, по тому, как она дольше обычного задерживалась у двери, как крепче обнимала меня перед уходом и как тихо говорила: — Я скоро вернусь Солнышко. Но выбора у неё не было. Она не могла поменять работу. Её долго никуда не брали, и эта работа медсестры была единственной, где она смогла хоть что-то найти. За это ей платили очень мало. Но она всё равно держалась за эту работу, потому что нам нужно было жить. И даже когда ей было тяжело, она никогда не показывала это мне полностью. Только иногда я замечала, как сильно она устаёт. Я всегда стояла у двери, пока мама полностью не закрывала все замки и пока я не переставала слышать её шаги в подъезде. И только тогда я медленно шла в свою комнату, ложилась на кровать и пыталась уснуть, чтобы ночь прошла быстрее и скорее наступило утро, когда мама вернётся. Утром она приходила тихо, как будто старалась не разбудить меня сразу. Она ласково будила меня, кормила, собирала в школу и всегда сама отводила меня туда. Я помню, как мама всегда провожала меня в школу. Она стояла у двери, поправляла мне волосы, иногда проверяла, не забыла ли я что-то в рюкзаке, и тихо говорила: — Хорошего дня, солнышко. И наклонялась ко мне и целовала в левую щёчку. И уходила. И я уходила, а внутри было спокойно, потому что я знала — она ждёт меня дома. А потом был момент, который я любила больше всего — когда мама забирала меня из школы. Я вылетала из дверей, и мы почти сразу шли навстречу друг другу. Иногда я даже бежала ей навстречу, и она тоже ускоряла шаг, улыбаясь. Мы шли домой вместе, иногда в припрыжку, разговаривая обо всём подряд: что было в школе, кто что сказал, что задали. По дороге мы почти всегда заходили в нашу маленькую лавку рядом с домом. Там было всё самое простое и привычное: хлеб, молоко, овощи, сладости. Мы брали то, что нужно на ужин — картошку с морковкой, иногда что-то ещё по мелочи. Но наш любимый ужин — макароны с жареной сосиской — мы делали редко, можно сказать только по праздникам или когда мама получала зарплату. Дома мама сразу включала плиту, я ставила сумки, и кухня быстро наполнялась знакомыми запахами. За ужином мы всегда болтали и смеялись. Мы обсуждали мой день, мелкие школьные истории, какие-то глупости, которые казались нам очень важными. Иногда мама шутила, иногда я, и от этого кухня становилась ещё теплее, будто в ней не было никаких проблем и усталости. Потом мама помогала мне принять душ и укладывала в чистую прохладную кроватку у окна. Она всегда целовала меня в левую щёчку, поглаживая по голове, и шептала одну и ту же фразу: — Спокойной ночи, моя любимая девочка. Спи сладко. Завтра будет новый день и новые радостные моменты. И я засыпала, слушая её голос, как будто он был самым надёжным местом во всём мире. А ещё я всегда с теплотой вспоминала свои дни рождения. Каждый год этот день проходил одинаково, но для меня он никогда не был скучным. Мама вставала с утра раньше обычного и тихо уходила на кухню. Потом возвращалась с маленьким подарком — вафельным тортом с варёной сгущёнкой, моим самым любимым. И обязательно была одна свечка. Не больше. Только одна. Мы садились вдвоём за стол. Мама ставила торт аккуратно, зажигала свечку и мягко улыбалась. — Загадывай, — говорила она. И я всегда загадывала одно и то же желание: чтобы мама всегда была рядом. Потом мы ели торт, смеялись, смотрели фильмы или просто разговаривали до вечера. И в такие дни я особенно ясно понимала: мне не нужно больше никого. Потому что у меня уже есть всё — мама. У меня был ещё один очень важный для меня предмет. Медальон. Он всегда висел у меня на шее и я почти никогда его не снимала. Внутри была маленькая фотография — я и мама. Это фото было сделано на моё пятое день рождения. Мама тогда достала свой очень старый фотоаппарат, тот самый, который щёлкал громко и долго настраивался, и сказала, чтобы я улыбнулась. Мы сидели рядом, прижавшись друг к другу, и смеялись. Я до сих пор помню тот момент — он был простым, но почему-то очень счастливым. На следующий день мама куда-то ушла, а когда вернулась, у неё в руках был этот медальон. Она аккуратно надела его мне на шею и сказала, что теперь я всегда буду носить нас с собой. С тех пор он никогда не снимался. И каждый раз, когда мне было грустно или одиноко, я просто брала его в руки и чувствовала, будто мама рядом — совсем близко.