Гербарий из сердца

Так пахнет человеческая глупость. Так пахнет музыка из прошлого. Все оживает в памяти настолько, что эти события можно вдохнуть, потрогать и почувствовать самим сердцем. Кровь намеревается хлынуть из старых ран. Но, когда тени опускаются на воспоминания, не остается ни запахов, ни ощущений. Бесконечная пустота, в которой изредка, казалось бы, беспричинно становится чертовски грустно. Перед надвигающейся грозой пустынные дни Со Чанбина были разбавлены необъяснимой тоской, печалью, источник которой прятался в мистическом тумане забвения. Чего-то не хватало. Тревога, хитрый зверь, засевший в груди, поедала нечто важное, а Чанбин и не знал, что именно. Он был в комнате один. Хаос из мятого постельного белья, грязных тарелок и фантиков не волновал Со. Он бездумно перебирал струны страдающей гитары, бесстрашно ловя короткие, но яркие вспышки молний. С каждым криком неба, серо-пыльного от печали, но все еще по-летнему лениво-светлого, в голове Чанбина всплывали странные мысли, будто принадлежали они не ему, будто нечто живое однажды утонуло и только теперь всплыло на поверхность.

Лишь одного ты никогда не узнаешь обо мне.

Чанбин уставился на гитару, словно в нее вселился призрак — нечто странное, крадущееся из прошлого. После очередной вспышки за окном, под редкий стук капель скудного дождя по стеклу, Со поднялся с кровати, присел на колени и посмотрел под нее. Коробка, стоящая в темном углу, уже поглощала его. Живот скрутило. Он приближался к источнику печали, хотя желал лишь найти аккорды песен, которые подзабыл. В коробке пылилось множество тетрадей с песнями, но тревогу вызывали не они. Чанбин коснулся конверта нежно-розового цвета. Сердце расцвело, как цветок, поцелованный солнцем, и тут же завяло, растворившись в пустоте. Со открыл конверт и достал письмо. Лист бумаги потерял свою белизну, подобно тому, как засушенные растения теряют свой окрас. Гербарий из чувств.

В этот раз… все совсем по-другому. Я скучал по тебе, сильнее обычно.

Чанбин вырвался в яростную грозу в выцветшем худи, которое раньше было черным. На нем остались белые пятна от йогурта и родной, но незнакомый запах. Как в размытой реальности сна, Со стоял на остановке в абсолютном одиночестве, прячась от капель дождя под навесом. Он дрожал, но не от холода. Его будто била током сама свобода. Сердце было сковано колючей проволокой слишком долго, и теперь оно намеревалось сломать кости. Лишь сев в автобус, Чанбин смог немного успокоить его. Молчаливый призрак, сидящий на месте водителя, повез Со в океан прошлого.

***

— Это так больно, — заторможенно проговорил он. Все такой же красивый, как лунный камень, пусть и потерявший свое сияние. Обними его. Обними его. Нельзя. Это было бы слишком для Чанбина. Со продолжил смотреть на него, лишенный слов, лишенный действий. Веревки невидимых камней разума до крови натирали запястья, пока сердце рвалось контролировать руки. Но это было невозможно. Не в этой жизни.

***

Чанбин сжал в кулак желтый лист, провонявший сожалениями.

Мне никогда не стать ближе. Я по-глупому боюсь быть ничтожной песчинкой в твоей жизни, пока ты… моя луна, хранящая мои самые сладкие сны.

— И куда только молодежь ездит в такую-то погоду? — проворчал призрачный водитель. — Куда хочет сердце, — грустно усмехнулся Чанбин. — Сердце-сердце. Вечно выдумываете оправдания своим глупостям. Капли посыпались на стекла, будто аплодируя словам призрака. Казалось, они пожирали улицы городка. Со почти ничего не видел за ними.

***

— Ничего не могу придумать. Я устал, — признался Чанбин. — Никому не нравятся мои чертовы песни. Со брезгливо помахал листами, исписанными словами, словно держал в руке нечто мерзкое. — Хочешь отказаться от музыки? Его мягкий взгляд нежно коснулся хрупкого сердца. — Наверное… — И тогда твоя душа помрет с голоду. Чанбин промолчал. — Твоему организму нужна еда, чтобы ты существовал. А твоей душе — музыка, чтобы ты жил.

***

Не без музыки. Без тебя моя душа была бы мертва.

За окном сверкнула молния. Призрак заранее предупредил Чанбина о приближении к остановке. Ноги будто налились свинцом, но Со все-таки поднялся и набрался смелости выйти из автобуса. Глупо было идти к одинокому дому на окраине города. Но почему-то именно сейчас Чанбин не мог ослушаться сердца. Деревянные стены поросли травой. На зло людям природа медленно пожирала их творения. Когда Со коснулся двери, он побоялся, что она станет древесной крошкой. Но она просто рухнула на пол, открыв Чанбину путь в гостиную, где не было ничего, кроме растений, расположившихся хаотично между досками ламината. Но воспоминания сами очертили контуры мягкого дивана, тарелки с шоколадом, чашек с молочным улуном, мягких игрушек и декоративных подушек. Краска приглушенного синеватого цвета тоже пролилась на гостиную прямиком из памяти. Маленькое королевство уюта и спокойствия было захвачено природой, отражающей неизбежность конца связи двух людей, старость и боль воспоминаний. Чанбин смахнул слезинку, которая намеревалась скатиться по щеке к подбородку.

***

— Я должен уехать, — он смотрел прямо в глаза. Чанбин никогда не отводил взгляд раньше, но сейчас, чтобы проглотить ком, застрявший в горле, пришлось опустить голову, разорвать зрительный контакт. — Сам понимаешь, это место душит меня. Здесь нет ничего от любви: ни людей, ни работы, ни мест. Пусто. Со молча слушал его. Он заранее ощутил на своем лице каплю ледяной крови, что просочилась из возникшей глубокой душевной раны. Что же будет со мной, когда она хлынет ливнем? Чанбин боялся даже представить.

***

Со сел на пол, придавив собой растения, и вновь раскрыл письмо.

Прошу, подожди меня немного… Я так хочу сбежать с тобой.

Но времени тогда совсем не оставалось. Сейчас Чанбин понимал это. За окном вновь сверкнула молния. Со медленно подошел к пыльному стеклу и впился взглядом в ледяные водные потоки, безжалостно бьющиеся в двери, крыши, окна, будто с намерением смыть с лица Земли все людское.

***

Они укрылись под навесом автобусной остановки, прижавшись друг к другу прохладными и мокрыми телами. Даже если гроза, заставшая их совершенно внезапно, предвещала апокалипсис, они не прекращали улыбаться, чувствуя, как пламенные сердца сливаются и становятся барьером. Через него не пробились бы печали и тревоги. Через него не просочилось бы зло. Письмо Чанбина все еще ютилось в кармане. Он сунул руку в него и коснулся свежей хрустящей бумаги. — Не представляю, что ждет меня дальше, но верю: в том городе, где все мои родные и любимые люди, я смогу обрести, наконец, спокойствие и вдохновение, вернуться к нормальной жизни. Не стоит. Чанбин вынул руку из кармана, но без письма. Он только погладил его по голове. Мысленно Со давно прощался с ним.

***

Со Чанбин приложил ладонь к стеклу, которое тут же, словно лед, заморозило его руку. Теперь он мог улыбаться апокалипсису лишь сквозь слезы. Чанбин не сразу осознал: летняя гроза застыла во времени. Поэтому Со все еще прощался с ним.