Истребитель субмарин.

Он ураганом влетает в кабинет, не объясняя зачем, когда и почему. Просто тяжело дышит, смотря на Антона таким взглядом, будто именно тот виноват во всех смертных грехах, а после дёргает головой и подходит ближе, садясь на стул напротив его стола. Антон же на это смотрит молча, максимум вскинув бровь, но эту тяжелую дыхательную идиллию не нарушает. Мало ли. Лишь обхватывает термостакан замёрзшими пальцами и присасывается к чуть остывшему чаю, продолжая держать как лицо, так и молчание. Понимает, что любое из его слов может в троекратной степени прилететь обратно, ведь утром они уже успели немного поцапаться из-за одиноко лежащего яблока в корзинке для фруктов в буфете. У Попова плохое настроение, и Антон это понял, когда добродушно пожертвовал яблоком для него, а после это же яблоко прилетело ему обратно в лоб, ведь, цитата: «я хотел взять его сам, а не с твоих рук». А потом, в обед, уже Эд подходил к Арсению за росписью в журнале, и роспись тот действительно оставил, на половину листа и продырявив пару страниц с психу. Антон, который молча наблюдал за этой картиной рядом с Эдом, лишь молча покрутил пальцем у виска, будто к подобному поведению уже давно пора было привыкнуть. Арсения попускает. Он упирается лбом себе в руки, стоящие на коленях, пропускает несколько судорожных вдохов и теряет весь запал возбуждения, что был в нём до этого. Даже, кажется, пару раз шмыгает, но держится достойно, особенно для человека, у которого в черепной коробке караси плавают. —Всё хорошо? —решает первым начать Антон. —Нет. —Что случилось? —Ничего. —Настроения нет? —Есть настроение. —Есть, но плохое? —сдаётся Шастун, с трудом сдерживая гаденькую улыбку. Мысль, что он разговаривает с подростком, таким же истеричным и взбалмошным, действующим на эмоциях, а не со взрослым человеком, привыкшим думать холодной головой, проскакивает моментально. Естественно, подобный ответ Антона не устраивает, но вместо того, чтоб однотипными вопросами вытягивать подробности, он делает проще: молчит и смотрит прямо в глаза тяжелым взглядом, таким неподъёмным, что становится моментально некомфортно. Арсений ёрзает, крутится, пыхтит, пытается сложить обрывки слов в цельные предложения, но вместо этого выходят лишь жалобные писки. И вот, наконец, он как будто собирается, застывает с прямой спиной, смотрит прямо в глаза, соскребая крупицы смелости, чтоб наконец подать голос, как дверь позади него резко раскрывается, ударяясь об стену, и в кабинет следом влетает Серёжа: нос разбит, кровью перемазаны щёки, на тех же щеках виднеются царапины от ногтей. Антон переводит взгляд на пальцы Арсения: под ногтями засохла кровь и частички кожи. Вероятно, Серёжиной. Заметив излишнее внимание, Арсений опускает руки под стол и выпрямляется ещё сильнее: он походит на натянутую струну, которая вот-вот лопнет, если не снять напряжение. По злому взгляду Серёжи можно понять, что он сдерживает себя изо всех сил. Но куда больше говорит Арсений своим языком тела: сжимается, стоит клёпаным берцам застучать по полу, втягивает голову в плечи, едва ли не начинает шептать судорожное «помогите». По крайней мере смотрит он именно так. —Мне стоит ждать, как кто-нибудь из вас заговорит, или в сапёра будем играть? —первым силится попробовать свои способности в дебаты Антон, едва ли не сбиваемый волной негатива со стороны Лазарева: странно, раньше ему казалось, что он вообще злиться не умеет, что он исключительно всегда с хорошим настроением и совершенно всем доволен. —Предлагаю успокоиться, выдохнуть, и спокойно начинать. —А начинать нечего. Арсений сошёл с ума и почему-то считает, что может без последствий драться, чтоб ему за это ничего не было. —Опять? —тяжело выдыхает, переводя взгляд на Попова. Тот поникший, голова опущена, взгляд стыдливый, но протестовать он не пытается: видимо, Серёжа говорит правду, осталось только понять, что произошло до того, как он полез на него. —Не опять, а снова. Отправьте его к психиатру, мне кажется, он неуравновешенный, не нормально каждый раз набрасываться на своих коллег и решать все вопросы кулаками. Да, это очень похоже на Арсения, но после того раза Антон понял: кулаками вопросы Арсений будет решать сразу, как только ситуацию не получится решить словами. Возможно, они опять друг друга недопоняли, но Попов держит рот закрытым и не рвётся вставить свои пять копеек как обычно, и из этого в голове селится мысль, что всё не так однозначно. —А по какой причине, собственно, конфликт произошёл? —Ему давно пора понять, что мир не крутится вокруг него одного, и не обязательно лезть на рожон, как только излишние знаки внимания касаются его стороны. А вот здесь уже в разы интереснее: Антон снова смотрит на Арсения, нервно поджимающего губы и заламывающего пальцы. Определённо, он очень хочет что-то сказать, но сдерживает себя изо всех сил, словно то, что он скрывает — самый большой секрет в мире. Непонятно только кто именно его знать не должен. —Арсений очень вспыльчивый и эмоциональный. К сожалению, такое встречается. Мне жаль, что подобная ситуация произошла, и обещаю, что она была последней. —Да, уж желательно минимизировать подобные казусы. А то он и вас в следующий раз изобъёт, Антон Андреевич. Вы же не хотите, чтоб половина вашего отряда погибла от клыков этого малька, да? И вы тоже не хотите с перекусанной артерией валяться где-то на дне, —щурится Серёжа, из-за чего глаза Арсения раскрываются во всю ширь. Он медленно оборачивается, смотря на довольную рожу Лазарева, но сделать что-то не может: точно с такой же силой дверь опять захлопывается, и вот, они остаются вдвоём в этом истомном напряжении, которое даже не Попов принёс, его Серёжа на блюдечке с золотой каёмочкой подал. Шастун выдыхает тяжело. Делает большой глоток своего сладкого чая, откидывается на спинке стула и закидывает ноги на стол, складывая руки замком на животе. Он ждёт. Не задаёт вопросов, но давит изучающим взглядом, титаническим спокойствием и ожиданием — бесконечным, всеобъемлющим. Ветер за окном начинает бушевать, дождь большими каплями стучит по окнам с самого утра, у него выключен большой свет, но на столе горит лампа, добавляя своеобразной романтики этому немому разговору. Делать ставки на то, что может выкинуть Арсений в следующий раз — глупо, но ему так сильно хочется попытать своё счастье в этой «Угадайке», что под ложечкой непроизвольно начинает сосать от желания. —Иной раз мне кажется, что я здесь лишний. Что подобные казусы не идут мне на пользу и уж точно не закончатся ничем хорошим, —почти что шепчет Арсений, боясь поднять голову, словно её сразу отсекут за неподобающее поведение. —С чего всё началось? —С цветов. —С цветов? —удивляется Антон, но позы своей не меняет абсолютно никак. —Да. Он опять оставил букет в моём шкафчике. И... Мне почему-то стало так неприятно. Я не знаю, как называются наши с тобой отношения, но чувство несправедливости настолько плотно во мне засело, что я не придумал ничего лучше, как пойти и разобраться... Прекратить это. А вот здесь становится интересно: Антон тоже понятия не имеет, как называется такой вид отношений. Более того, он даже не задумывался над тем, что между ними происходит и чем может обернуться. Ну, подумаешь, улыбнётся лишний раз в кафетерии. Ну, за жопу полапает в раздевалке. Ну, обнимет быстро в коридоре, а то и под сверлящий взгляд Серёжи прижмёт Попова за талию — так по-собственнически и уверенно, что у того моментально глаза кровью нальются. Наверное, об этом вопросе нужно подумать на досуге, но ему так не хочется вешать ярлыки и ставить метки, что до тошноты иной раз доходит. —Я подошёл к нему. Объяснил, что он мне не симпатизирует. Что я не хочу с ним ничего серьёзного и подарки эти получать тоже не хочу... —А он? —перебивает Антон. Арсений теряется — ещё больше, чем было до этого. Выдыхает резко, начинает вдруг что-то искать по карманам, будто вспомнил о чём-то, но движения его рваные, неуверенные, он стесняется и не может подобрать правильных слов. —Пообещай, что не поменяешь обо мне мнения в худшую сторону. —В смысле? —Антон. Пообещай. —Ну, допустим, обещаю, —нехотя, но выдыхает он. Что это за «обещаю»? Для чего он говорит это? Что будет в случае того, если он не пообещает? Но, кажется, Антону больше вообще никогда не нужно думать. Если ему казалось, что тогда, почти две недели назад был достигнут пик интимности, то он сильно ошибался. Там, две недели назад на смятых чёрных простынях распластанный Арсений — это база. Сейчас, когда он робко опускает ворот своей водолазки, чуть расстегнув комбинезон, у Антона челюсть постепенно отвисает. На бледной, немного сероватой коже прямо как кровь на белом снегу — розовые круги и борозды царапин. Четыре ряда по три фаланги в каждом, они кое-где начали синеть и желтеть. Ноги ненароком опускаются на пол, он опирается руками на стол и тянется ближе, рассматривает с разных сторон, словно поверить не может в то, что видит. Но куда там, это только начало. Пуговицы комбинезона медленно расстёгиваются, Арсений волнуется, из-за чего путается. Смотрит при этом в глаза, словно пытаясь сдержать Антоново «обещаю», которое он допустил. Водолазка тянется вверх. Кожа у него тонкая, нежная, бледная. Синяки и маленькие покраснения остаются буквально от всего. А уж после того, на что намекает Попов, останется и подавно — останется в виде яркого синего пятна с белыми прорезями — до мелких деталей повторяющих отпечаток ботинка. Арсений тянется к бляшке ремня, собирается было расстегнуть тот, но Антон вовремя останавливает: резко подрывается, перехватывая тонкое запястье. Он обходит стол, нежно касается обеих рук, целует в костяшки. Медленно опускается перед ним на колени, словно именно он виноват в том, что произошло. Мозг подкидывает чудовищные картинки продолжения, и Антон всеми силами отгоняет те, не желая додумывать. В данный момент ему совершенно не хочется думать про то, чем всё могло закончится. Он предпочитает подумать про то, как лично он мог подобное предотвратить, не считая банально того, чтоб самому подойти к Лазареву — этот вариант исключён. —Не хочешь сегодня пораньше домой? Закажешь себе роллов, не знаю, делами домашними позанимаешься, выполнишь свой уход из пятисот банок в ванной. —Я хочу с тобой... Антон тяжело выдыхает. Конец месяца, у него ещё не заполнены отчеты с прошлой вылазки, а здесь на горизонте маячит ещё одна. Ему ой как не хочется лишний раз отвлекаться, ему бы запереться в своём кабинетике на пару дней и безвылазно сидеть, писать, рапортовать, а не это всё. Часы мигают зелёным «14:25». Он точно не сможет уйти пораньше. —Пожалуйста... Хотя бы после работы... —Я постараюсь освободиться пораньше, но вообще ничего не обещаю, угу? —Угу. Я буду ждать, —кивает Арсений, то ли сам себе, то ли Антону, как подтверждение своих слов. Он улыбается мягко, быстро мажет губами по щеке и застегивает пуговицы комбинезона под удивлённый взгляд Антона. У Антона слова вылетают из головы, да так, будто он никогда в жизни не умел разговаривать. Всё также сидя на коленях, он натягивает измученную улыбку, молча наблюдая за тем, как Арсений закрывает за собой дверь с обратной стороны, даже не представляя, какого говна подкинул прямо на голову Шастуну, едва ли не размазав то по волосам. Голова тут же начинает гудеть в разы сильнее. Он редко так делает, но увидеть обязан собственными глазами. Дрожащие пальцы щелкают по мышке, он быстро вбивает пароль, ещё один, и открывает записи с камер в раздевалке, по стоп-кадрам находя нужный момент: тот самый, в котором золотистый ретривер Серёжа сначала хлопает ладонью по металлической дверце, открывая таким образом шкафчик Арсения, а после ставит в него корзинку розовых пионов, закрывая тот и уходя. Глаза бегают по экрану, он каждый раз задерживает дыхание, чувствуя, как сердце пропускает несколько ударов. Вот заходит Арсений, с полной бутылкой воды, залипающий в телефоне. Открывает шкафчик ключом, а не ударом, и зависает, видя цветы. Даже не оглядывается, просто пялится на букет, ведь быть его там не должно было. Он знает о своём совершенно не тайном поклоннике, знает дарителя лично, но явно не знает что делать в таких ситуациях. И, что удивляет Антона больше всего: Арсений точно знает, что этот тайный поклонник ему неприятен, он абсолютно точно уверен в том, что подобный фокус никак не мог выкинуть Шастун, у которого, между прочим, котелок тоже периодически варит и он тоже периодически может в романтику со всеми вытекающими прелестями из этого. Серёжа медленно подходит к нему со спины, заглядывает в шкафчик, будто вообще мимо проходил, и растягивает губы в улыбке, стоит Попову обернуться. Камеры не пишут звук в этой части, но их здесь две и они захватывают каждый угол раздевалки. Изначально их поставили только из-за того, что случаи воровства в какой-то момент участились, крысу никак не могли поймать, а убирать смысла не было. Сейчас, вот, пригодились, впервые за полтора года. Он не знает, о чём именно они разговаривали, но продолжается этот диалог около пятнадцати минут, причём где-то на середине тон разговора меняется настолько, что переходит на крик. Именно Серёжа первым прижимает Арсения за шею к шкафчикам, начиная душить. У Арсения мерцает кожа, переливается в прямом смысле с небесно-голубого до белого и обратно к бледному розовому. Он оголяет свои зубы, кривит гримасу в устрашающем оскале, и Антон только сейчас обращает внимание на строение его челюсти в целом. До этого острота зубов Попова его не интересовала. А дальше ему не интересно. Он быстро перематывает до конца перепалки, в моменте кладя ладонь на глаза и раскрывая пальцы, лишь удивляясь тому, что Арсений напоследок пинает Лазарева с такой силой, что тот отлетает аж в другой конец раздевалки. Тяжелый выдох сам слетает с губ, башка снова трещит. Именно этого, блять, ему и не хватало. Антон смотрит на то, как Арсений отряхивается от пыли, и даже не знает, что делать в таких ситуациях. Ситуация с анекдотом — первая и последняя с момента их трудоустройства, ребята больше не жаловались. Даже больше, Эд с максимальным восторгом и позитивом рассказывал ему какие пингвины дружные и активные. Хотя чему Шастун удивляется. Он и сам частенько ебальники по молодости бил, что в моменте стало привычным в их коллективе. Настолько привычным, что Стас, руководящий на тот момент их отделом, лишь смеялся, а не предпринимал что-либо. Только Стас повысился, глупенький Антошка остался на пару с таким же глупеньким Эдом, тоже привыкшим бить ебальники, и разбираться нужно самому. Невозможность скинуть имеющиеся проблемы на других раздражает его больше всего. Он не хочет сам этим заниматься. Оно ему не надо. Очередной тяжёлый выдох опять покидает его организм. Антон опирается локтями на стул, выключает комп вообще, продолжает сидеть на полу. Сжимает свои кудри в попытках сконцентрироваться. Нужно что-то делать, причём делать срочно. Увольнять просто так он не хочет, пусть повод и веский, но и загружать на тренировках тоже нет смысла, как и пользы. Он хочет уничтожить Серёжу так, чтоб тот прекратил своё существование окончательно, чтоб никогда не слышать его имени и не видеть в поле зрения. Дверь вновь открывается, в кабинет без стука и приветствия заходит что-то жующий Эд, молча садясь бедром на стол. Ну прямо проходной двор, а не кабинет пока что начальника. —Шо так загрузился, родной? —Помнишь, у нас пацан такой мелкий работал? Лет пять назад. Его чморили ещё все. Эд напрягает остатки своих извилин, складывает кредит с дебетом и уверенно кивает, откусывая шоколадку опять. —Ну и? —А помнишь ли ты, из-за чего он ушёл? —Помню лишь после чего, после не вкуривал. —Я хочу, чтоб с Лазаревым случилось то же. И ты мне в этом поможешь. Зенки Эда раскрываются во всю ширь, шоколадка встаёт комом поперёк горла и с трудом пролезает дальше по глотке. Антон смотрит серьёзно, прямо так, как смотрит всегда, когда требует незамедлительного решения вопроса или отдаёт приказ, тут же встряхивая всю составляющую команды. Выграновский прекрасно помнит чем закончилась та ситуация, но загвоздка в другом: тело этого мелкого пацана спустя пять лет так и не нашли.

***

Его настроение портится больше с каждым шагом к квартире. Отмазок становится всё меньше, на Арсения не действуют «у меня там кошка беременная, ей нужен покой и исключительно моё присутствие», «у меня вообще нет ни воды, ни света, ни газа», «а я вот ключ потерял, зайти мы не сможем, сорри, зай». И мало того, что день изначально не задался, ещё и Арсения как заезженная пластинка начал со своим «поехали к тебе», от которого уже глаз дёргается. Он ведь верёвки вьёт из Шастуна, ему же невозможно отказать со всем спектром его обаяния, Антон же не простит себе потом. И потому, как покорная собачка, тащится за ним на длинном поводке, пока Арсений измывается, как хочет. Даже не краснеет, сучонок. Антон прекрасно понимает: это только начало, Попов ещё не вошёл во вкус. Он аккуратно прощупывает почву, пытается понять простор границ, а если тот покажется слишком узким, уверенно проломает, раздвинув насильно, до тех пор, пока не станет достаточно. Только где это достаточно — не понимает уже Шастун. И вот, они стоят напротив чёрной, ничем не примечательной по началу двери в квартиру. Даже без номера, будто хозяина и не существовало никогда. Руки дрожат, сжимая ключи, Антон молится, чтоб именно в эту секунду случился конец света и ему не пришлось позориться сильнее того, что было наворочено ранее. Учёные обещали несколько концов света, дедлайны давно прошли, кажется, пора платить по счетам, ну либо же нажимать красную круглую кнопку, дабы стереть человечество с лица Земли, в том числе и тревожного Антошку. —Так... Раз ты так настроен завалиться ко мне в гости, то подожди здесь пять минут, ок? Арсений вздёргивает брови, явно недовольный подобным предложением, прижимает букет гортензий плотнее к груди. По его лицу видно, как толика сомнения во всех действиях закрадывается в его голову, но отступать, очевидно, он точно не планирует. Лишь молча кивает, не сводя глаз с Антона, а тот продолжает смотреть в ответ. Боится. Боится и понимает, что со дна уже не постучат: он слишком странно себя ведёт в данный момент, чтоб попытаться потом как-нибудь оправдаться. Только сейчас, захлопывая дверь перед носом Арсения и ступая в коридор слишком резким шагом, Антон осознаёт всю нелепость своего поведения, а то и существования. Гора кроссовок, грязных и чистых, свалена возле шкафа в прихожей, с них насыпался песок в пластиковый поддон для обуви, а над ним висят куртки и бомберы, половину из которых было бы неплохо убрать в шкаф — зимние он не надевал слишком давно. В сравнении с остальным, это верх айсберга, причём тот верх, который подплавился на солнце и уменьшился в размерах по истечении времени. На это Антон лишь закатывает глаза, по пути захлопывает дверь в спальню и несётся в ванную — объединённую с туалетом, маленькую, слишком тесную для него одного и уж точно невместительную для двоих. Это подобие в нормальную квартиру, взращённое из студии благодаря нескольким гипсокартонным стенам уже давно свело с ума. Ощущение, будто квартира начинает не просто дышать, а пыхтеть в попытках выплюнуть всё скопище пыли, грязи, барахла и плесени, выросшей на тарелках в раковине — нет, не в ванной, а на кухне. Антон с опаской подходит ближе и зажмуривается. Резкий прилив недовольства в отношении себя же накатывает с головой. Руки инстинктивно хватаются за тарелки, вода ручьём капает на его замшевые кроссовки, светлые спортивки, пол: она холодная, жирная и застоявшаяся. Тарелки убираются в духовой шкаф, в раковине остаётся подобие порядка - несколько ложек и столовый нож. Табуретка задвигается под небольшой столик, с него на пол смахиваются остатки крошек и тонкий слой пыли. Антон смотрит на свою ладонь, покрытую серым налётом, и глаза его вдруг открываются во всю ширь. Они точно не будут сидеть на кухне с шилом Арса в заднице. Они точно не будут пить весь вечер чай. Да и не факт, что Арсений этот чай захочет. Не факт, что он не выплюнет своё брезгливое «фи» и не развернётся, даже не переступив порог. Дверь в спальню ударяется о стену, Антон с ужасом смотрит на следы своей жизнедеятельности. Пустые пачки и тубы из-под чипсов, куча кружек, смятые плед и одеяло на кровати, почти что упавший ноутбук, балансирующий на одном углу тумбочки и проводе для зарядки, полотенце, кинутое на ещё одну табуретку, отклеившаяся в углу комнаты гирлянда, открытая дверь шкафа, из которого заманчиво торчит сразу несколько рукавов каких-то кофт, криво повешенных на вешалки, носки под кроватью, носки рядом с кроватью, носки у шкафа. У Антона в башке щёлкает осознание и он тяжело выдыхает, зажмуривая глаза. Он же самая настоящая свинота. У него столько раз была возможность вызвать клининг, взять себя в руки и хотя бы стирку закинуть, банально собрать мусор в пакет и вынести его по пути на работу, а он всё это время предпочитал смотреть что-нибудь в своём почти свалившимся ноутбуке, скроллить ленту в телефоне, разлагаться в кровати и ворочаться во сне. Убирать самого себя нет смысла, как и убирать за собой. Тяжело выдыхая, натягивая кепку на глаза посильнее, Антон разворачивается и резко дергаётся, ведь Арсений стоит прямо за ним, смотрит из-за его плеча за творящимся ужасом и нервно бегает глазами то по нему, то по опустившему голову Антону. —Я... Кхм... Э... —Всё хорошо? —почти шепчет Попов. «Хорошо» — не про настроение или дела. Оно про положение в целом, про моральное состояние, а точнее его отсутствие. Он будто смотрит насквозь и видит всю чернь, сидящую внутри, которую Антон так долго скрывал с особым успехом. Как жаль, что рано или поздно всё говно вываливается наружу. И сейчас оно вылилось, будто не могло ещё недельку помариноваться за закрытыми дверьми. —Нет, не всё хорошо. Слушай, давай, если ты хочешь провести время вместе, сходим куда-нибудь там, я знаю хороший тир недалеко, хочешь пострелять, м? Или можем сходить на пляж, поговорить о чём-нибудь... Или, уж на крайний случай, если ты не хочешь разговаривать, я могу снять отель или, если ты против ничего не имеешь, поехать к тебе... Я не настаиваю, нет... Я... Просто неделя была загруженная, я приходил сюда только поспать и помыться, а в перерывах между работой-душем-сном что-то ел, ну, понимаешь, это типа свойственно людям — хотеть есть, и беспорядок им свойственно разводить... Я не пытаюсь сейчас оправдаться, возможно, у тебя уже сложилось какое-то мнение сейчас обо мне, и оно будет правильным, поверь. Просто... М... —Антон... —Ко мне обычно никто не ходит, а если и ходит, то только Эд, но он там с подругой живёт, а она на его иждивении, у неё больше времени на уборку есть, она постоянно дома... И, ну если ты очень хочешь прям здесь, я могу быстренько всё убрать, просто пять минут правда мало, я почему-то до этого момента и не замечал происходящего, просто, знаешь, приходил и всё. И всё было нормально, а сейчас вот ты пришёл и всё вдруг как-то загрязнилось. Нет, я не имею в виду, что ты к этому как-то причастен, просто, блять, мне сейчас очень стыдно оправдываться  за то, что у меня не было желания убираться и что-то там мыть, думая, что я никогда не вылезу из своего клоповника и тем более никого никогда сюда не позову... Он тараторит слишком быстро, так, что не поспевает за своими же мыслями, просто чешет языком, заламывает пальцы, нервно гладит шею, озирается по сторонам. И всё это происходит под настолько жалобный взгляд Арсения, словно Антон здесь котят топит. Сердце бешено бьётся за рёбрами, он делает шаг назад и поджимает пухлые губы, опуская голову вниз, не желая смотреть на то, как Попов уйдёт. Но тот на удивление молчит. Молчит и Антон, нервно кусая губы и продолжая вжимать голову в шею, как замерзший воробой. —Ты ведь понимаешь, что я не твоя мама и мне совершенно не интересен твой беспорядок? —Д-да, просто... —Просто что? Странно беспокоиться из-за того, что ты банально устаёшь, и тем более стыдиться этого. Антон, всё в порядке, окей? —Угу. —Может, предложишь мне чай? Или, если тебя уж слишком сильно душит эта квартира, мы действительно можем поехать ко мне, в этом нет никаких проблем, —пожимает плечами он, но так неуверенно и робко, словно сам боится того, что всё скопище мусора свалится на его голову и противной вонючей жижей будет вытекать на его розовые вельветовые штаны. —А как ты хочешь? Он смотрит взглядом побитого щенка, брошенного на улице в дождь. Мимо проходят чёрные фигуры прохожих и лишь с жалостью смотрят на него. Арсений — прохожий. Его взгляд жалостливый, но сам он — серая масса, такая же бездушная и по большей степени пассивная. Он не протягивает ему руку и не зовёт к себе. Он смотрит. С недоумением, с осуждением, с досадой, но смотрит. Смотрит и не помогает. —Блять... Арс, прости... Сука... Пойдём, я придумал развлекательную программу, сейчас всё будет хорошо, не бери в голову, —ничего он не придумал, но тактика до безумия проста: съездить в какой-нибудь рестик, там миленько поболтать, поехать куда-нибудь развлекаться, например, в тот же тир, чтоб Арсений прострелил ему виски, а после отвезти красавицу домой, залив ей в уши про светлое фьюче. В нём кипит буря эмоций, все непонятные, толкаются, давят друг друга, то и дело собираются вылезти наружу. Антон огибает его резко, едва ли не задевает, хватает ключи с этажерки с кроссовками и с натянутой лыбой оборачивается на Попова. Сидящего на кровати и оглаживающего рукой мягкий ворс пледа Попова. Улыбающегося и довольного Попова. —Закажешь доставочку? Я хочу что-нибудь солёное и чизкейк с карамелью. Тяжелый камень тянет Антона вниз. Груз ответственности взваливается на его плечи, он поджимает губы и опускается медленно, по стенке, совсем кинематографично, на пол. Арсений улыбается ему, склонив голову, хлопает игриво ладошкой по кровати, мол, садись рядом, а не на пол, здесь намного удобнее. Он странный, непонятный и сложный. Антон зарывается худыми пальцами в свои волосы, сбивает кепку набок, тяжело выдыхает. Медленно тянется к своему телефону, тыкает на жёлтую иконку приложения доставки, на расстоянии вытянутой руки от себя оставляет телефон Арсению. Сам же сворачивается калачиком в попытках спрятаться, стать единым целым с линолеумом, исчезнуть раз и навсегда. Стыд и страх колотят изнутри, он весь трясётся и не может успокоиться. Арсений подходит ближе, берёт телефон с пола и ложится рядом, причём по-хозяйски так, головой на сгиб талии Шастуна. Ставит согнутые в коленях ноги на пол, улыбается едва заметно, пока Антон взвыть готов от своей ничтожности. Кажется, в его мирке всё абсолютно нормально, по крайней мере подобное поведение точно не вызывает подозрений: Арсений спокойно листает различные рестики, накидывая с каждого в корзину по чуть-чуть, пока Антона постепенно отпускает. Он закрывает глаза и под веками расплываются белые круги. Хочется нырнуть под воду, хочется привязать камень к шее и никогда не всплывать, лишь бы не смотреть в глаза Арсению. —Эд говорит, что у меня кукуха плохо варит. Не типа я тупой, а типа психика расшатана и нужно как-то выбираться из этого дерьма, —тихо, хриплым голосом, начинает Шастун, складывая руки на груди и прижимая те ближе. В квартире холодно, по полу бегает дурной сквозняк от открытых окон, он мёрзнет и мелко трясётся. Арсений хватается за его стопу, после морщится и стягивает кроссовок с одной ноги. Берётся снова, но уже за лапку в носке, сжимает её, вызывая мелкие мурашки от щекотки и появившегося тепла, пусть руки у него не такие и тёплые. —Но ты не считаешь происходящее за проблему, да? И думаешь, что он сам психованный. —Да. Возможно, я просто привык к тому, что на работе нужно быть в некотором смысле идеалом, а дома я могу хоть на люстре повеситься — всем будет абсолютно всё равно, никто даже не заметит. Я действительно в основном только моюсь, ем и сплю здесь, а остальное меня не волнует. Когда выходные — либо с Эдом куда-то выхожу, либо с тобой начал, либо гнию в кровати и потребляю разного рода посредственный контент. Арсений оборачивается. Из-за ракурса взгляд его выглядит удивлённым, на деле же его ничего не удивляет. Он лишь смотрит в глаза и понимающе кивает, словно сам мог с подобным столкнуться. —Ты знаешь о том, что периодически выпадаешь из мира? Не в плане новостей, каких-то местных приколов или работы, а вот в прямом смысле. Ты можешь стоять около часа на кухне с чайным пакетиком в руках и просто смотреть в одну точку. Ты не отвлекаешься на шебуршание рядом, тебе всё равно в тот момент на чьи-либо слова, ты просто стоишь, как восковая фигура, и смотришь. Знаешь, я в первый раз, когда увидел это, испугался отчасти, а потом пришёл Эд и сказал, что подобное — норма. Антон удивляется. Естественно, он замечал периодически у себя, как он зависает, но не предавал этому особого значения. Даже на то, что в один момент в его картине мира час может пролететь как секунда у него не вызывало сомнений. Вопросы по типу «а как часто это происходит?», «а долго ли длится?», «а что я делаю в этот момент?» настолько не вяжутся в данном контексте, что он просто поджимает губы и сжимает волосы на затылке сильнее. —Эд мне говорил об этом. Он, конечно, далеко не психолог, людей он плохо чувствует, но вот его девушка как-то раз предположила, что у меня, возможно, депрессия. Естественно, я не воспринял её слова всерьёз и не пошёл ни к какому врачу, а потом... —Потом?.. —На медосмотре психиатр предположила, что у меня постравматическое. Причём, знаешь, ситуация из наитупейших. Они же обычно стараются пропускную способность наладить, особенно частные клиники, а тут врач очень хорошая попалась. Она меня там отдельно к себе записала. Я пришёл, поболтал с ней, расстроился очень и больше не приходил. Потому что тогда уже ставился вопрос о таблетках. И сама мысль того, что я не шизик и всякие колёса пить не буду, слишком сильным ударом прошлась по мне. —Когда это было? —Года четыре назад, не помню, —пожимает Антон плечами, сразу же открывая глаза, чувствуя шевеление рядом. —Это из-за работы. Ну, по крайней мере она так предположила и я потом уже додумал. У нас половина отдела, так-то, с диагнозами бегают, каждый раз стараясь приврать покрасивше, чтоб в дурку не уехать, только получается не всегда. Арсений поднимается на локтях. Смотрит на него круглыми глазами, буквально вытаращив их, после снова осматривает коридор серой квартирки, спальню, в которой всё перевёрнуто вверх дном, гору кроссовок на стеллаже и поджимает губы. Взгляд его настолько жалостливый, настолько Антон жалеет о своих словах, что хочется провалиться под землю. —Не хочешь съехаться? —Что? —не въезжает Антон. Хотя нет, въезжает-то он сразу, только скорее не понимает от чего вдруг у Попова возникло такое резкое желание спиздануть именно это. Тем более в такой-то ситуации. —Съехаться. Думаю, если рядом будет человек, тебе будет проще. В том плане, что я буду вечно тебе напоминать положить одно в одно место, другое в другое, а потом у тебя на подсознательном уровне выработается привычка и появится самодисциплина. Хотя... Блин, я, наверное, буду тебе мамку с гиперопекой напоминать и просто давить тем самым лишний раз. Антон усмехается. Перекатывается на спину, выдыхает тяжело, проводит руками по лицу, но улыбается. —Арс, не хочу пока. Вот честно. Мне приятна забота подобного рода, но и с той же стороны она меня пугает. Мы знакомы с тобой всего-ничего, ещё меньше общаемся более тесно, и я являюсь закалённой консервой в делах любовных, придерживаясь мнения, что выходить замуж за человека спустя три дня знакомства — трэш, а съезжаться спустя неделю — тем более. —Мы общаемся больше, чем неделю, —обиженно буркает он. —И это всё равно не отменяет того факта, что узнать нужно лучше. Может, спустя ещё одну неделю ты будешь показательно фукать при виде меня, а через месяц у тебя организм на рефлекторном уровне будет вызывать рвотные позывы всякий раз, как я, например, чихну или коленку почешу. Нижняя губа забавно выпячивается, Арс становится похожим на расстроенного Ам-Нямя. И это веселит Антона ещё больше. Что ему ещё остаётся в данном варианте и с таким Арсением, которому буквально невозможно отказать? —Я могу предложить формат ночёвок, если ты хочешь спать со мной и делать какие-то домашние дела, но с сожительством не торопись. Пожалеешь. —Но ты всё же допускаешь возможность переезда в будущем? Ко мне, желательно. Или вместе со мной, мне без разницы. —Если будущее будет более прозрачным, то конечно, почему нет. Мы же даже не встречаемся, чтоб вот так резко съезжаться. Хотя почему ещё нет? —Почему ещё не встречаемся? Не знаю, ты всё это время работой был занят, я не хотел лишний раз на мозги капать. Думал, в будущем об этом поговорить, когда ты поспокойнее станешь, —пожимает Арсений плечами, склонив голову вбок. —Ты не против встречаться со мной? С расчётом на жизнь вместе в будущем и что-нибудь более серьёзное, что пока в голову мне не лезет? Голубые глаза загораются, радостная улыбка расползается по лицу. Арс утыкается лбом в лоб, закусывая нижнюю губу, готовый едва ли не прямо здесь и прямо сейчас накинуться на Антона. —Да. Не против. Тогда дашь мне в настоящем реальной минуты реального времени спальную футболочку и чистые трусики? И полотенце. Тоже, желательно, чистое. —Прям спальных трусиков у меня нет, есть шорты, в которых я сплю, но там вроде дырка на яйцах уже появилась, —Антон улыбается и легко мажет своими губами по его губам, будто делает так настолько часто, что удивляться уже нечему. —Ты спишь без трусиков? —Если шорты или штаны надеваю, то нет, зачем? Глаза Арсения округляются, челюсть отвисает, а после он как-то ехидно ухмыляется, склонив голову. —У тебя определённо есть склонность к эксбиционизму. —Ну я же не снимаю всякий раз штаны, как вижу людей у себя в квартире. Это своего рода проветривание. —Но ты и в прошлый раз был без трусиков, —с заумным видом напоминает он, едва ли невидимые очки не подтягивая по переносице. —Потому что они мокрые были, а штаны я надел сухие. И чтоб не оставить на них мокрых пятен, пришлось снять. И, вообще,  перестань называть трусы трусиками, а меня хаять за их отсутствие. Свободу письке нужно легализовать на законодательном уровне, а не осуждать мужика за член. —А сейчас ты в трусиках? —Арсений кокетливо закусывает губу, перекатываясь на пол и почему-то прогибаясь в спине — позвоночник, наверное, таким образом растягивает, чтоб не болел. —Конечно, я в трусиках. Я же после работы пришёл и до сих пор переодеться не успел, —удивлённо выкатывает глаза Антон, смотря на этого циркача, что перекатывается на живот и прогибается уже в пояснице, демонстрируя максимум своего прогиба. —Хотя согласен, помыться всё-таки нужно. Выбери мне что-нибудь на свой вкус, —кивает на телефон в руках Попова, а после целует того в макушку и поднимается с пыльного пола, чапая в сторону ванной. —Что ты хочешь? —Без разницы, желательно без риса и пометки «пэпэ». И десертик в прикуску. Тоже не «пэпэ», —Антон останавливается в дверях, пожимая плечами. Лишь после того, как загрузка на лице Попова сойдёт на нет, а на всё сказанное последует вполне себе понятливый кивок, Шастун закрывает дверь в ванную на два оборота и тяжело выдыхает от прилива усталости, вновь накатившего огромной волной на маленького его. Хочется абстрагироваться от мира. Хочется спрятаться в крошечкой ванной и никогда от сюда не выбираться, пока за дверью активно кипит жизнь и Арсений собирает пыль по полу своими вельветовыми розовыми штанами. Он скидывает кроссовки, аккуратной стопочкой складывает всю одежду, оставаясь в одних трусах посреди прохладной комнатки, едва ли превышающей общий диаметр в два квадратных метра. Заглядывает чуть покрасневшими глазами в висящее на стене зеркало и только сейчас касается двумя пальцами худых щёк, едва ли не морщась от своего же отражения. Синяки под глазами, отросшая щетина, обезвоженная кожа и мелкие ороговевшие трещинки в уголках губ, под губами, рядом с носом. Антон тяжело выдыхает, изо всех сил себя сдерживая, чтоб не ударить по хлипкому зеркалу, открывшему ему глаза на этот мир, но вместо этого лишь поворачивает кран и переступает бортик ванны, лбом упираясь в худые коленки. Возможно, Арсений прав и стоит прислушаться к нему. Возможно, он всё говорит верно и именно Антону нужно засунуть все свои «не хочу», «пока рано» себе в очко. Возможно, ему стоит проще относиться к жизни и воспринимать каждый её посыл за чистую монету. Столько возможных вариантов, но Антон боится абсолютно всех, как огня, будто только-только родился. Тёплая вода мочит кудрявые волосы, гель для душа растирается по коже, комната наполняется паром. От ожогов не осталось и следа, лишь лёгкие покраснения кожи после заживших шрамов напоминанием служат о том, кем он является на самом деле. Обматывая полотенце вокруг бёдер, он около получаса крутится перед зеркалом, вылизывая себя так, будто идёт фотографироваться на паспорт. Хотя он и на паспорт не зачёсывал свои волосы назад в попытке сделать с ними что-то адекватное. Домашние растянутые спортивки натягиваются на голую задницу, зеркало протирается моющим средством от капель зубной пасты и высохших разводов воды, немногочисленные баночки расставляются как по линеечке. Он даже ванну за собой моет, бережно проходясь по той губочкой и на всякий случай хлоркой, ведь здесь будет мыться Арсений, а Антону очень бы не хотелось, чтоб он видел остатки его же грязи на чугунных бортиках. Ванная приводится в очень даже божеский вид, от его лица пахнет лосьоном после бритья, он подхватывает стопку одежды и открывает дверь, тут же замирая, пока клубы пара просачиваются в квартиру. Первое, что бросается в глаза — аккуратно расставленная обувь и отсутствие мешков с мусором. Далее — заметно уменьшившаяся вешалка, на которой теперь красуется лишь пара курток и толстовка. Антон ступает чистыми белыми носками по коридору, доходит до спальни и округляет глаза так широко, будто их открыли насильно. —Сюш, зачем? Арсений за всё то время, что Антон бултыхался, успел заправить кровать, собрать все пустые упаковки с горизонтальных поверхностей и даже шкаф немного разобрал: вау, а он и подумать не мог, что тот умеет закрываться. Теперь же его грязные носки и поношенная одежда покоятся в тканевом мешке в углу комнаты, а сам Арсений, как ни в чём не бывало, развалился на кровати с поменянным постельным бельём, спокойно качая ножками в окружении пакетов из доставки. —Я подумал, что, раз ты работаешь завтра, а сегодня твоё время буду занимать я, то возможности убраться явно не будет. Я бы ещё полы помыл, но на кухне у тебя только кастрюли, а большой тряпки и швабры я не нашёл, —его мордашка такая сожалеющая в этот момент, будто ему искренне жаль, что он не справился с задачей, которую поставил себе сам. Он даже вазу где-то отрыл, которой у Антона никогда не водилось, и поставил её с цветами на подоконник, рядом с приоткрытым окном! —Ты удивительный, —убеждает себя в который раз Антон, убирая стопочку вещей в шкаф. «До одури. До онемения. До приятной истомы и ожидания дальнейшего шага. Я по ошибке иногда называю тебя «ебанутым», но это лишь по ошибке — ты больше удивительный», —продолжает сознание вместо него. Он никогда не осмелится сказать подобное вслух. —Мыться пойдёшь? Сменная футболка, целые шорты, носки и полотенце находятся и попадают в руки Попова, что улыбается во все тридцать два. —Спасибо, —целует в лоб, улыбаясь краешком губ от того, как расцветает Арс, тут же скрываясь за дверьми. Пока Арсений плещется, он успевает загрузить стирку, перемывает всю посуду, не забывая про тайник в духовом шкафу, разбирает просторы холодильника, на некоторых продуктах в котором завелась новая жизнь и, уставший, падает на кровать, растрёпывая свою некогда зализанную укладку. Живот предательски начинает урчать, Шастун ловит себя на мысли, что всё, что он сделал, заняло не так много времени, но пользы принесло с лихвой. Одно появление Арсения на пороге вынудило его едва ли стены не свернуть в этом клоповнике, а что будет дальше? Кровать прогибается под ним, дышать вдруг становится тяжелее. Тёплая улыбка расплывается от Арсения, что нежно целует его лицо, запах ментолового геля для душа бьёт в нос. Антон открывает глаза, улыбается шире ему, такому красивому, всегда ухоженному, будто сошедшего с обложки востребованного модного журнала, готовый запястьем потереть страницу, чтоб вдохнуть аромат духов, спрятанный внутри. Длинная рука Арсения тянется к крафтовым пакетам, он ловко седлает бёдра Антона, безжалостно раздербанивая упаковку. На его голый живот кладётся пара чуть остывших бургеров, две средние картошки, соуса и несколько коробочек, размокших от конденсата. Почему-то в голове сразу возникает ассоциация с фуршетом, в лице которого Шастун выступает, но эта мысль отпадает сразу, как только Арс тянется ко второму пакету, хватается буквально за его уголок, который тут же рвётся, и добрая половина сладких напитков выливается прямо на его бритое лицо и чистые волосы. —Блять, прости! —вскрикивает Арс, стараясь спасти ситуацию и аккуратно поднять стаканчики, убирая их обратно на тумбочку. —Всё в порядке, —продолжает глупо улыбаться он. В попытках дотянуться до салфеток в розовой упаковке с котятами, Антон понимает, что при каждом лишнем движении всё добродушно выложенное Арсением ему на живот грозит также оказаться на кровати. —Подай салфетку, пожалуйста. Просьба тут же исполняется, и Шастун подтягивается на руках повыше, вскрывая упаковку тысячи островов, пока Арсений промакивает его липкое лицо. Картошка втыкается в соус, он прикрывает глаза от того, что в желудок наконец-то попало хоть что-то спустя долгое время. —Ты сейчас в трусиках? —с тихим смешком задаёт он этот вопрос, распаляясь ещё больше от удивлённого взгляда Попова. Салфетка сминается в руках и кидается ему в висок, вынуждая смеяться больше, Арсений падает рядом на кровать. —Что именно родило в твоей голове данный вопрос? —он берёт бургер с живота Антона, раскрывает упаковку и жадно вгрызается в мягкие булки, едва ли не рыча в попытках откусить кусок котлеты побольше. —Не знаю. Просто решил спросить. Так что? —Шастун, иди в жопу. Мне и так прошлого раза хватило с твоим поганым языком. Антон смеётся, всё же предпринимая ещё одну попытку нормально отпить напиток. И каково же его удивление, когда он видит ещё два пакета, вскрывая один из них. Ну конечно, молочные коктейли. Возможно, Арсений слишком буквально воспринял просьбу о десерте, но лишним явно не будет — один стакан с трубочкой отдаётся ему, с другого он снимает крышку и делает сразу несколько больших глотков, таких, чтоб лоб моментально заныл и мозг замёрз. —У тебя есть какая-нибудь мечта? —вдруг говорит Арс, протыкая трубочкой крышку. —Машину хочу обновить и чтоб Стас уволился, —даже не задумываясь, продолжая жевать картошку, отвечает ему Шастун. —Кто такой Стас? —Мой самый главный начальник. Есть Паша, с которым мы в очень даже хороших отношениях, а есть Стас, с которым мы тоже дружим, но на работе он та ещё заноза в жопе. —Вы работали вместе? —Начинали, да. Стас был как я, пока Паша был на месте Эда, а ещё потом они скакнули выше. —И сколько лет ты уже директурствуешь? —Года два, не помню. До меня ещё один мужик был, но его русалки сгрызли, —Антон поворачивает голову, пережёвывая говяжью котлету, пока Арсений завис с картошкой возле рта. —Что? —Русалки не едят человечину. —Ну значит не русалки. Я хуй знает, он просто утонул и последнее, что видели: как от него кровавая лужа на воде поднимается. Возможно ещё какая тварь утащила или мотором лодки перемололо. В таких случаях же даже тело не ищут, потому что опасно в ядовитую воду заходить, просто рисуют любую причину смерти по описанию свидетелей или из головы. —А те ребята, которые тонут, с ними вы как обращаетесь? —Родственникам компенсацию выплачиваем и признаём без вести пропавшими. Конкретно этим оформлением Паша и Стас занимаются, я в их дела лишний раз не лезу, чтоб мозг себе не сломать. —И-и-и... их родственники ничего не делают? —Парни добровольно подписывали договор. Нет такого, что Эд или я нависаем над ними, заставляя поставить подпись. Всё абсолютно добровольно. Поначалу и компенсации не было, но после того, как одна из мамашек сломала нос Стасу, появилась, —хихикает Антон. —Это же даже не контракт. На такой случай компанией наняты опытные юристы, сами ребята имеют в любой удобный им момент расторгнуть договор и уволиться с полной выплатой всех компенсаций. За отпуск там, надбавки разные и прочее. —Как-то... не по-человечески, что ли. —Есть момент. Но опять же: договор выдаётся им в руки заранее, они могут его прочитать дома и принести на следующий день, то есть за это время взвесить все «за» и «против». —Признаться честно, я этот договор даже не читал. —Я тоже. Потому я до сих пор работаю. Боюсь, что по итогу я окажусь должен всем, а мне не должен никто. Хотя у меня отдельная полка в столе выделена специально под мой договор. —Зачем? —сюрпает он коктейлем, жмурясь, когда голове становится холодно. —Не знаю. Когда совсем погано становится, я выдвигаю ящик, смотрю на договор и погано становится ещё больше от осознания, что я сам согласился на это. Не исключено, что Стас иногда просто ездит по мне и делегирует то, что самому впадлу делать, но меня всё устраивает, я довольно приспособленный в этом плане. Арсений молча дожёвывает бургер, сминая упаковку. Вскрывает соус, окуная в тот несколько долек деревенской картошки, словно всё то, что сказал Антон, настолько загрузило его, что требуется время на подумать, и обязательно в тишине. —А у тебя есть мечта? —будничным тоном интересуется он, отряхивая руки. Четвёртый пакет всё же не даёт ему покоя. Бумага разрывается, Антон приятно удивляется, видя несколько чизкейков. Ощущение, будто Арс настолько разочаровался в нём, что решил заранее ещё и завтрак заказать одним комплектом. —Есть, но она настолько нереализуема, что про неё нет смысла даже заикаться. —Что хочешь, мой хороший? Всё достану. —Прям всё-всё-всё? —Только попроси, —пожимает Шастун плечами. —Тогда хочу Лунную диадему. —Какая-то новая коллекция Вивьен Вествуд? Окей, потом сведёшь меня в магазин, куплю. —Нет, это нельзя купить. Она лежит на морском дне, либо же по легенде её носит морской царь. Антон зависает на секунду, но быстро собирается и уверенно кивает. —Хорошо. Будет. —Ты настолько искренне меня любишь? —удивляется Попов, аж хмыкая от этого вопроса. —Да, —без раздумий кивает. —Нет ощущения, будто на тебя что-то влияет? —Нет. Просто люблю и всё. Без давления и влияния. —Но это же... очень сложно. Не любить, а достать диадему. И опасно к тому же. Антон смотрит на него именно тем взглядом, который без слов говорит «мальчик, ты забыл, кем я работаю?». И почему-то смотря на него в ответ, у Арсения не возникает сомнений, что Антон сможет достать ту самую диадему. —Она в каком-то особенном месте находится? —Либо спрятана где-то, либо же на голове морского царя. —Морской царь, —хрюкает Шастун. —Звучит, как название какого-нибудь бренда, который селёдку в масле продаёт. Типа как корнишоны «Дядя Ваня». —Очень смешно, —закатывает глаза. —Суть в том, что неизвестно. Вполне возможно, что морской царь носит просто коралловую корону, а она никак не связана с диадемой. —Корона тебя никак не интересует? —Упаси господь, —цокает Арс, сразу же после звонко икая под очередной смешок Антона.

***

Он опять завис, и об этом ему тоже сказал Арсений. На столе горой лежат документы, на которые нужно поставить печати, под столом стоит ещё одна коробка со стопкой точно таких же документов, различающихся между собой только датой и цифрами. Антон тяжело выдыхает, смотря на одну из папок, и только-только отрывает задницу от стула, чтоб сходить до Паши, который распишет ему кто и во сколько здесь соснул хуйца, как дверь снова ударяется о стену, а в кабинет влетает Эд, с широкой лыбой на лице, со сбитым дыханием, с явным желанием рассказать что-то настолько шокирующее, что Антон прям щас уедет на неотложке. —Кого-то убили? —равнодушно уточняет Антон, дёргая бровью. —Галочка, ты щас умрёшь. Щас в столовку пожрать шёл, смотрю, типок какой-то мимо пробегает. Думаю, ну, ладно, торопится мож, потом смотрю, за ним другой фраер бежит, с букетом такого размера, что он его буквально перевешивает. Ну, думаю, ладно, не поделили шо-то молодые. А потом смотрю снова, второй первого догнал, сразу на колени падает, цветы отдать пытается, а он ему этим букетом прям по еблу и как давай визжать «отъебись, я тебе шею сломаю». Короче, Серёга ухаживает, походу, за Арсением нашим. —Ухаживает Серёга, а ебу я, —с лёгкой, едва заметной улыбкой больше на рефлексе, чем думая адекватно, бросает Антон. И лишь когда снова поднимает глаза на Эда, понимает, что подумать всё-таки не помешало бы — у того аж челюсть отвисает, настолько он в ахуе от происходящего. —В сысле? —Ну... я не считал чем-то важным сказать прям сейчас, потому что ещё ничего не понятно, но да. Мы имеем с ним некоторого рода тесное общение. —И ты всё это время молчал?! —Да я же говорю, что непонятно ещё ничего! Пока просто притираемся к друг другу. Ну, уже по факту встречаемся, но буквально вчера об этом разговаривали. А так гуляли, за ручки держались... —И шо оно? —Как тебе сказать... Из пиздецового — он предложил съехаться, а я отказался. —И шо? —Да потому что мы по факту две недели всего трёмся друг с другом, но при этом даже не заикались на тему отношений и прочего. Как будто и не существуем вместе. Пока просто погуляли раз пять, потрахались три и в гости друг к другу сходили. Из-за того, что он ко мне завалился, и предложил съехаться. —Типа слишком далеко? —Типа у меня срач дома разведён, а он добродушно вызывается кухаркой помочь. Ну бред же. Лицо у Эда комично растягивается, он в откровенном ахуе от сказанного. Настолько в ахуе, что аж на диван плюхается, продолжая своим чуть обдолбанным взглядом выжигать Антона, которому вообще по кайфу — вон он, бумажки перебирает, всё разобраться никак не может куда что положить. —Я ему в кратце пересказал эту историю с депрессией, с психологом этим, он и предложил. «Буду заботиться о тебе, с ложки кормить и жопу подтирать», если кратко. Договорились, что ещё вернёмся к этой теме, но минимум через полгода, пока не станет ясно что там и как. И, судя по тому, что ты сейчас сказал, ясно не станет. —Чё, рога уже примерил? —ржёт Эд. —Угу, и в уголочке подрочил рядом с кроватью. Нет конечно. Я предлагал прижать Лазарева и доходчиво объяснить, но Арс заднюю дал. —Так, может, всё не так однозначно, как кажется, и он просто выбирает самца повыносливее? —Вот ты нахуя это делаешь, паскуда? —Антон ставит тяжёлую коробку на стол, да так, что на том всё подпрыгивает, глазами трижды посылая Эда нахуй и восемь раз в очко. —А что мне ещё делать? Я по призванию обязан дудосить тебя и держать в тонусе. А то, что твой Арсюшка выбирает из двух залуп, так это дело поправимое. Щас принарядим тебя, марафет наведём и пойдёшь с ним в дёсна долбиться. —Со своим парнем? —В смысле парнем? —Мы встречаемся, я же сказал, —пожимает плечами Антон, откидывая крышку коробки в попытках найти нужную папку. И, о чудо, под удивлённые визги Эда та моментально находится. —И вся эта ситуация с Лазаревым мне крайне не нравится. Я жопой чувствую, как бомба вот-вот взорвётся, только я нихуя не сапёр и не могу её обезвредить. —Вот это ты завернул, дружище. —Вот именно. Пойдём до Паши прогуляемся, иначе я щас взвою. Эд тут же подлетает к двери, открывая ту перед Антон под его удивлённый взгляд. Тащится за ним следом, уже придумывая план на десять лет вперёд. —Да ты не переживай так. Поговори просто с Арсом ещё раз, выясни, чё это было, и без его ведома прижми Лазарева в углу. Антон останавливается на полпути, загружаясь пуще прежнего. Башка вновь начинает кипеть, он скручивает в трубку бумаги, сжимая их в кулаках. —Если нет оснований для его увольнения, гниду можно вывести. Продолжай его дудосить по поводу и без, а я что-нибудь придумаю к тому моменту. В крайнем случае можно будет его подставить или, ну если совсем не пойдёт, в океан скинуть. Чё там у него батёк, помер уже, раз он сам рыбой больше не торгует? Ну вот и поебать мне, —фыркает Антон, улыбаясь на ответный оскал Эда. —Выграновский, за мной, —из ниоткуда появляется Катя, утаскивая его горе-спасателя за шкирятник к себе в кабинет, даже не размениваясь на объяснения и приветствия. В любом случае, это уже далеко не проблемы Антона. Он чётко знает, что руки его по локоть в крови и та не отмывается. Трупом больше — трупом меньше, в работе подобное не учитывается. Он устраивался сюда не для того, чтоб размениваться на нежности и сострадание, но сейчас, когда ситуация начинает набирать немыслимые обороты, желание разнести всё к хуям слишком сильно давит на него. Чем ближе он подходит к нужной двери, тем выше желание написать увольнение по собственному, чтоб больше не касаться, не знать, не вникать в происходящее. Его эта Санта-Барбара настолько заколебала, что иной раз хочется повеситься, и сейчас — в особенности. —Пашок, привет. Помощь тут твоя нужна, а то я запутался. Воля выглядывает из дверного проёма, сдержанно улыбаясь. —Что случилось? —Залупа какая-то новая случилась, а я всё забыл. Мы же показатели ребят, кто на охоту выходил, к отчётности прикрепляем, да? —Да. —А тех, кто никуда не выходил, я куда пихаю? —Расписываешь, по каким причинам не взял их, пишешь, что они ознакомлены с инструктажем и претензий не имеют. —О как, —Антон хлопает глазами на свои бумажки, будто видит их впервые. Всё оказалось настолько просто, что он и подумать не мог, что так вообще бывает. Спасибо, что упростили, а то он до этого бегал за каждым и собирал подписи, дышал на них и умолял тех, кто слишком хочет, но нахуй не нужен, не выходить. Сейчас же достаточно сказать «в следующий раз», а лучше вообще твёрдое «нет». —Всё? —уточняет Воля. —Ну вроде да. —Супер. Как новенькие? Проблем не возникало? Шастун падает на небольшой диванчик рядом со столом Паши, выдыхая с улыбкой. В голове тут же начинает шуршать это змеиное гнездо, обитатели которого рано или поздно точно задушат его. —Ну... была парочка прецедентов, но вроде всё уладили. Ничего, на охоту с ними уже сходили, вполне успешно справились. С тремя, правда, только, но всё равно план переделали. —Да я посчитал, что вы там напеределывали. В ближайшие полгода теперь можно на жопе ровно сидеть и вообще никуда не выходить, —смеётся Паша, растрёпывая кудри Антона на голове. —А, да? Условия были слишком благоприятные, что поделать, —краснеет он щеками, чуть заминаясь. —Да молодцы-молодцы. Но в следующий раз всё же поаккуратнее будьте. Эда повышать до капитана Стас вряд ли захочет. —Совсем всё плохо? Паша просто сжимает губы в одну линию, тем самым говоря более, чем достаточно. Антону в принципе до фени, чё там начальство мутит, лишь бы его не трогали лишний раз. —Арсений, правда, в центре всех конфликтов оказывается, будто ему там мёдом намазано. Даже сейчас. Эд напел, что за ним мальчик приударил, а он всё никак отбиться не может. —Не Серёжа ли случайно? —хитро улыбается Паша, пока Антон выпадает с подобного мува. —Серёжа... Эд и тебе рассказал? —Нет, не рассказывал. —Откуда знаешь тогда? —Тошик. Ты же вроде сообразительный мальчик, но иной раз самого очевидного не видишь. —Э... Ты был там и видел? Паша замолкает, опуская голову. Порывается было что-то сказать, но тут же останавливает себя, будто пытаясь успокоить. Конкретно сейчас от него не исходит вайб того добряка-начальника, готового не то, что пойти на помощь, а переделать самостоятельно всю работу, лишь бы его дитятко не утомлялось лишний раз. —Ты не думал о том, что Эд трудоустроил не совсем людей? —А кого? —Антон сам осознаёт всю глупость этого вопроса, но сделать уже ничего не может, чтоб переформулировать тот. Этот вопрос одновременно и очевидный, что можно было бы спросить в данной ситуации, так что с него нечего взять. —Я тебе покажу кое-что, а ты проведи сравнительный анализ и постарайся узнать каким образом это произошло. С Эда спрашивать бесполезно, он нихера не знает, кроме как ружья чистить и ножом орудовать. Антон аж замирает с ровной спиной, будто ему вот-вот выдадут табель со всеми оценками и по головке погладят. В данном же контексте его никто хвалить не собирается, отчего становится ещё страшнее. Паша достаёт несколько папок с личными делами, находит нужные и раскрывает перед ним. Их три: Попова, Лазарева и Макарова, что уже выходит за рамки понимания Антона, ведь отличия он обычно находил в играх с двумя картинками, а не тремя. У Ильи другое телосложение, он крупнее и толще ребят, что сразу бросается в глаза даже по показателям. Но когда Паша достаёт оцифровку рентгена, глаза Шастуна в прямом смысле лезут на лоб, и он в ужасе смотрит на три копии, едва ли умудряясь сложить слова в цельные предложения. Отличается только одна из них. —А как так получилось? Они же никогда не выходили из моря... —В том-то и дело, что никто не знает. Этот случай — первый за всё время. Я даже в интернете порыл, про это лишь есть догадки и ни одного толкового объяснения. Скорее всего эволюционировали, что ещё можно сказать, —пожимает плечами Паша, опираясь локтями на стол. —А почему вы раньше не сказали? В больнице, в которой они медосмотр проходят, Катя или... Стас, в конце-концов. —Антошка, ты же вроде понимаешь как работает вся эта структура. Из больницы запрос в первую очередь поступает мне, как заместителю Стаса, а дальше структура действует по заданному плану. И если в плане есть пункт «продолжайте», они и будут продолжать. —Почему тогда ты решил их взять, а не отправил на исследование? —А почему нет? Кто сказал, что я сам не могу провести своего рода исследование? Социализировались они неплохо для первого раза, поведение у них нормальное, а то, что будет дальше, будет решаться по мере поступления проблем. Стоит ему сомкнуть глаза, как под веками сразу же возникает образ Арсения. Причём не того привычного, какой он видит обычно, а иного, с длинным переливающимся хвостом, перепонками между пальцев и жабрами. Антон пытается проморгаться несколько раз, только все снимки и оцифровки лежат перед ним: буквально прямое доказательство того, что понравился ему не обычный мальчик-вундеркинд, а тот, о ком он вообще ничего не знает и всё его сказанное можно смело сводить на ноль. В голове сразу же всплывают те обыденности, которые маячили у него буквально перед носом всё это время. Ему сам Арсений в первый день буквально признался, но куда там, Шастун больше был заинтересован тем, где бы его зажать получше и поцеловать подольше. Про то, что море будет не спокойно Арсений точно не мог знать просто так. Эд говорил о том, как Арсений хорошо плавает. Арсений хочет Лунную диадему и знает, где она находится. Он буквально кричал ему всякий раз, как только разговаривал с ним. Самое очевидное, как кажется Антону, это «я не хочу убивать русалок». Братоубийство, единая кровь и верность традициям буквально опаляют его осознанием, какой же Шастун придурок. И тут, как по закону подлости, в голове всплывает образ луны, про которую Арсений твердил ему с самого начало. Белый спутник всё это время маячил перед глазами, Попов столько раз оправдывал своё поведение его влиянием, чтоб до Антона только сейчас дошло: на охоту они выходят именно в полнолуние, когда у русалок начинается период размножения, они банально ослаблены и не в состоянии думать про что-либо, как ёблю. Его жизнь основывается на лунном календаре, его настроение буквально зависит от луны, он заранее знал исход всех событий, потому что игра была по его правилам, он — организатор этой игры, с первой минуты нашедший соперника. «Я чувствую себя не в своей тарелке». «Я вижу, как они косятся на меня». «Я чувствую напряжение при моём появлении». У Эда остался шрам на руке, укус явно был не человеческий. На нём прослеживаются углубления и следы острых клыков, которые из всех возможных случаев бывают только у русалок. —Слушай... Я знаю, что у русалок институт семьи и брака как основообразующее их жизни. И из этого вытекает маленькая проблемка. —Какая? —удивляется Паша, ведь в его плане никаких проблемок быть не должно. —Я знаю, что так делать нельзя, и мне за это Стас башку открутит, но так получилось, что мы замутили с Арсом. Пока, конечно, не замутили прям официально, но всё плавно к этому движется... Уже на этом этапе у Паши вытягивается лицо в удивлении, прячём таком сильном, что аж рот открывается. Антон лишь поджимает губы и опускает глаза на свои колени, начиная ковырять сухую кутикулу на пальцах. —Это лишь предположение, к которому я только сейчас пришёл, но суть в том, что у Арса, походу, есть то ли жених, то ли муж, хуй пойми кем Серёжа ему является. И у них всё серьёзно по мнению Серёжи. Арсений же говорит обратное, типа он за ним просто бегает. И суть в том, что есть вероятность, что они повенчаны там, в море, против воли Арса, из-за чего он мог, например, сбежать? И океан, если его рассматривать как условный объект, а не субъект, бушуется из-за этого. И чувствует, что они вылезли, потому что план мы переделали только из-за того, что русалки сами плыли к нам. —Так. Допустим. И ты думаешь, что из-за того, что он решил сбежать из моря, могут быть проблемы в будущем? —Ну либо же что-то с ними двумя произойдёт, раз они никак не могут выяснить свои отношения, либо же меня и добрую часть команды просто потопят при следующей вылазке. Океан очень хочет его забрать... —Ты ведь чуть не утонул... —озаряет Пашу, который с круглыми глазами падает задницей на стул, ахуевая от всего услышанного. —В том-то и дело. Я могу узнать у Арса, раз он русалом оказался, чем это может всё обернуться, но до следующей вылазки нам срочно нужно что-то думать. Либо же отменять следующую вылазку и держать ребят подальше от океана. —Да. Надо передать будет, чтоб не выводили пингвинов к воде. Своди тогда прямо сегодня своего Арсения куда-нибудь, и обсуди этот момент, иначе нам полная жопа настанет. Полная жопа настала уже Антону. Он слишком сильно был не готов открывать глаза на правду и тем более её принимать. Ему так замечательно жилось всё это время, для чего всё усложнять? У них вон, отношения с Арсением на новый уровень вышли, они уже начали разговаривать о переезде, а здесь открывается правда, которая не стыкуется ни в одном из допустимых вариантов. Подобные приколы Шастун даже в детстве не мог вообразить, пусть и читал про моряков, которые насиловали русалок ради забавы. Осознание тяжёлым прессом сваливается на него, он молча смотрит на Пашу и даже не знает, что именно ему сказать, чтоб совсем сумасшедшим не посчитали. Хотя Воля, кажется, по одному только разочарованному взгляду Антона понимает, что тот подобного уж никак не мог спланировать, да ещё и так, чтоб было намеренно.

***

Он нервно качает ногой возле дома Арсения, развалившись на старой лавке. Букет кустарных роз красуется рядом, пальцы ковыряют засохшую кутикулу. Он весь вечер пытался собраться с силами, готовил речь перед зеркалом и даже продумал несколько вариантов исхода всей ситуации. Осмелел только к ночи, когда дождь пролил стеной и небо затянулось чёрными тучами. Его колотит от холода и страха, ведь Арсово «?» на короткое «спустись на улицу» почти в двенадцать часов не сулит ничего хорошего. Он же банально может не выйти, посчитав Антона за конченного дурачка, а то и вовсе прекратить общение после этого разговора. И так хватило, что он заперся в кабинете на ключ, выключил свет и сделал вид, будто в офисе его давно не существует, лишь бы его не трогали лишний раз от греха подальше. Слова вязким комом стынут в горле, попытки собраться с силами бессмысленны. Наконец, подъездная дверь открывается, и Арсений осторожно выглядывает, будто проверяя, записался ли Антон в пранкеры. Куда там в пранкеры, Антон в лохах не первый год сидит. —Это тебе, —улыбается он, протягивая букетик в розовой обёртке Попову. Тот удивляется, но принимает, сразу утыкаясь носом в бутоны, не пахнущие ничем — Антон нюхал. —Всё хорошо? Может, зайдёшь? —А? Да не, я быстро. Не думаю, что ради этого стоит оставаться. Ты ничего не хочешь мне сказать? Глаза Попова распахиваются. Он вдруг натягивается, как струна, резко поднимает голову и приоткрывает рот. Антон сразу же считывает, в голове ставя пометки. То есть сказать всё же есть что. Почему тогда сразу не признался? —Можно заранее уточнить, про что конкретно ты узнал?.. —Про что конкретно? То есть ты ещё о чём-то не договариваешь? —дёргает бровью Антон, представляя себя на месте Серёжи, а именно в тот момент, в котором ему по ебалу прилетает цветами и пальцы ловко смыкаются на шее в попытках задушить. —Я же должен знать, к чему мне готовиться... —А есть смысл? —Смысл есть всегда... —Я знаю, что ты русал, Арс, —пресекает эту пантомиму на месте, то ли не желая слышать ещё более откровенную правду, то ли сразу готовя себя к следующему заезду по колосу нервотрёпки. Попов рвано выдыхает, оборачиваясь по сторонам. Букет прижимает ближе, садится на лавку, опускает голову вниз. —Это очень долгая история. Уверен, что хочешь обсуждать это сейчас? Завтра на работу рано вст... —Да посрать мне на эту работу. Что за приколы? Почему ты сразу не сказал, как только мы сблизились, и почему каждый раз загадками говорил? В чём смысл был молчать? —перебивает, едва ли на крик не срываясь. Сдерживает его лишь то, что свет горит лишь в паре окон из всего дома, все давно спят после тяжёлого дня. —Соглашусь, это было очень некрасиво с моей стороны. Но если я скажу как должно было быть на самом деле, ты разозлишься ещё сильнее. Давай поговорим завтра? Ты переспишь с этой мыслью, успокоишься, остынешь, и мы поговорим? Антон складывается пополам, готовый едва ли не взвыть. Толком не понимает что именно чувствует, отчего становится ещё паршивее, но куда там, когда за одним из замков Арсения скрывалось ещё десять, причём разных по сложности и комбинациям. —Прости, что потревожил, —дрожащим голосом выдыхает он, поднимаясь с лавки и быстрым шагом уходя подальше. —Антон! Он великолепно слышит, только ноги сами несут его подальше из этого чёртового двора, подальше от скрытного Арсения, подальше из этого района. В моменте глаза намокают, он смаргивает влагу, продолжая идти скорее на рефлексах, чем с конкретной целью, путаясь в поворотах и теряясь меж домов. По ощущениям проходит минимум полчаса, ноги гудят, руки жжёт от холода. Капюшон толстовки натягивается по самые глаза, Шастун медленно подходит к деревянным перилам пристани, упираясь в них локтями. Нос замёрз, он пару раз шмыгает, опустив голову, как на эшафоте. С какой вероятностью Арсений спуститься опять, если он вернётся? А стоит ли ему теперь вообще возвращаться? Деревянный мост никогда не внушал ему доверия, но каждый раз стоически выдерживал его на себе. Ноги опускаются над водой, Антон садится и опирается на руки, смотря на ровную гладь спокойных волн, тревожимых ветром, всё же не сдерживая в себе слёз. Тошнотворное чувство обиды настолько плотно засело в нём, набатом крутясь в голове, что сдерживаться уже невозможно. А с другой стороны, на что он обижается? На самого себя за то, что влюбился в русалку? Или на свою же невнимательность? На нежелание решать вопросы по мере их поступления? Он может винить кого угодно. Может факами тыкать каждому второму прохожему и каждого делать врагом народа, только понимает же, что расхлёбывать придётся самому. И сейчас, когда его схватили за жопу, Антон предпочёл сбежать, а не разбираться. Тело дубеет от холода, он всё же касается своего лица, стирая влагу, предательски проступившую наружу. Ну а что с того, что его на морепродукты потянуло? В этом же нет ничего страшного, у них с Арсением образовался довольно неплохой союз, чё переживать? Спина в моменте напрягается, холодная вода опоясывает его так быстро, будто океан всю жизнь ждал именно его. Лёгкие моментально забиваются, остатки воздуха выходят через нос и рот большими пузырями, конечности немеют без спецовки, что хоть как-то могла защитить. В прошлый раз он выжил только благодаря Арсению, который, он уверен, на себе дотащил до берега, а после прикинулся дурачком. И осознание всей правды, что была на поверхности всё это время, распаляет Антона настолько сильно, что у него не остаётся сил существовать в этой реальности.