Мне мамка в детстве говорила

Его нигде не было. Никто не видел, чтобы наружняя дверь отворялась. Никто не видел, чтобы Пётр Стаматин, «ну такой высокий, сутулый, с волосами чёрными длинными» выходил из дому. Все отмахивались, всем плевать было на пропажу умалишённого. Пьяницы. Мудака. И никто не хотел лишний раз задерживаться за разговором с разгорячённым, озлобленным Андреем Стаматиным. Лихорадочная, холодно-горькая тревога поколачивала рёбра, достукиваясь до мозгов. Андрей проскакал половину Города, прежде чем с отчаянием пополам добрался наконец до окраины степи, до червиной юрты. — …Не заходил сюда? Может, мимо шёл да вам на глаза попался, а? Не сожрала ж его Земля с потрохами, мать вашу… — взъерошенный Андрей стоял перед потревоженным Червём, в очередной раз прочёсывая пальцами и без того вспухшее гнездо тёмных волос. Червь липко моргнул. Белая глиняная голова его, похожая на крупный кусок мяса устрицы, медленно повернулась сначала в сторону степи, затем — к сидящей у костра девице в рваных ошмётках платья. С тихим, задумчивым чавканьем проворачивались в голове воспоминания. Андрей ждал терпеливо, боясь, что спешкой помешает, разозлит, а это будет совершенно не к месту. Червь думал. Обменялся парой фраз на своём, певуче-скрипучем, с Невестой, и обратился к Андрею: — Говорит, видела такого, на тебя похожего. Только спал он на ходу, глаза сокрытыми держал... — Куда ж он пошёл, вы мне вот что скажите! Куда вы его отослали? — встрепенулся Андрей, впервые за день получивший содержательный ответ. — Он траву жалел. Сказал — «не стану траву обижать, поговорю с ней», — проговорила Невеста, — Далеко, верно, забрёл уже, ведь это совсем рано было… Ты иди, где трава смята. Проси хорошо, она покажет. — Согреет Бодхо следы ваши… И Андрей ринулся в степь. В ушах у него жужжали грозные обнаглевшие шмели и ктыри, цеплялись щекотные узкие листья за руки, за одежду, как репей. Не пускали, не давали пройти. Андрей матерился, шипел под нос себе, пытаясь выглядеть в бесконечной пёстрой желтизне хоть какое-нибудь пятно. Кое-где выгоревшие травы были действительно примяты низко, точно кто прошёл, и Андрей шагал по этим слабым тропкам. Досюда уже не долетали рыжие листья деревьев. Идти становилось труднее — земля изгибалась вялыми холмами, приходилось то чуть вниз, то чуть вверх… Носки туфель цеплялись о мелкие камни, камни побольше. Продолжало жарить дневное солнце. Кожа взмокла. Раскалывалась голова напоперёк, лоб разогрелся. Жутко хотелось пить. Андрей ненавидел брата. Ненавидел себя. Прошедшими недавно дождями заболотило кое-где степь, размокла земля, распушились травы. Рыхлые, влажные островки высовывались из неглубокой сероватой воды, ещё не выжженной солнцем. Густая поросль цветастой плети похожа стала на камыш. На одном из таких островков виднелся отсыревший чёрный камень, окружённый травой, отточенный за столетия ветром. И вот, наконец, сощурившись и приглядевшись, заметил Андрей, что брат его спит, обнявшись с камнем, в позе очень неудобной, скрюченной по-крысьи. Лишь бы спит, лишь бы не мёртв! Растолкав упругие стебли твири и плети, с трудом отрывая влипшие в землистую воду ноги, Андрей прорвался к крохотному островку, выскочил на ровную поверхность и шмякнулся с размаху обессиленно на колени, цепляясь за брата. — Я тебя… Весь день, сука, искал, жратвы принести хотел… Так там и бросил всё… Он схватил крепко разогретое солнцем, живое — вот счастье-то, чёрт раздери, — тело, обнял, сжал, примял к себе, ткнулся носом в чёрные иссушенные волосы. Пётр захрипел, засипел сонно, едва приоткрывая глаза. Сил не было совсем. Все кости, все позвонки, все суставы ныли, шершавая сухая кожа горела больно, почти уже обожжённая солнцем. Горло пересохло настолько, что и слова не выходило пробормотать. — Дурак ты, идиот, сволочь… Зачем ушёл? Зачем так далеко ушёл? А если б я не спохватился? Если б не нашёл? — Андрей встряхивал брата, рокоча ему обвинения в ухо. Пётр не отвечал. Он не мог вспомнить, где находится. Не мог вспомнить, как добрёл туда. Только хватался разбито за спину Андрея, сверля глазами бесконечную степь там, впереди. — Мне мамка в детстве говорила, что я старший. Что я защищать тебя должен. Врала... Хотела, чтоб я свои силы в благое русло направлял… А ты всё выдираешься! Всегда выдирался… Всё-то тебе жизнь твоя не мила, поганец, ублюдок… Ну, что ты, что. Сейчас... Здесь чуть воды есть, грязная, сойдёт, лицо умой только, голову. Удар хватит… Хватил уже, наверное, сколько ж ты тут провалялся! И пойдём. Домой пойдём. — Нет у нас дома, — хрипло прошептал Пётр после того, как Андрей плеснул на него пригоршню воды. — Представь, что есть. У тебя воображение богатое! Вечно мерзость какую-то придумываешь. Представь хорошее. — Не хочу, потом ещё горче просыпаться... Я ведь спал, брат. Просто спал. Я не виноват... Злая трава виновата. Шепчет мне разное. Хочет разлучить нас с тобой. Видишь? — Вижу, вижу, брат... Уж как вижу... — Андрей уже оттаял, остыл. Не злился больше, — Ну, поднимайся. Обопрись на меня. Идём...