В тени его славы

Три месяца. Прошло три месяца с начала тура и с того самого вечера, когда Майкл, переодетый и скрывающийся от всего мира, постучал в её дверь. Три месяца с их первого поцелуя. И это были лучшие три месяца за последние десять лет. Несмотря на то, что Майклу всё ещё приходилось периодически появляться на публике с Леонор, играя роль влюблённого, их тайные моменты с Мирой перекрывали всё. Эти моменты были их настоящей жизнью, тем, ради чего стоило просыпаться по утрам и терпеть бесконечные перелёты.  Иногда Леонор замечала недвусмысленные взгляды Майкла в сторону хореографа, его мимолетные прикосновения к ней — совсем недолгие, на долю секунды, — но за ними явно что-то скрывалось. Что-то, что вызывало у Леонор неприятное, зудящее чувство где-то под ложечкой. И вот теперь — Париж. Город, который не зря называют городом влюблённых. У них было два свободных дня до очередного концерта, и всей команде дали редкую возможность просто гулять по городу и заниматься своими делами. Это была короткая передышка в бесконечной гонке мирового тура. Первый день, однако, у Майкла начался совсем не романтично. Он посетил крупнейшую детскую больницу, где лежали дети, больные раком. Это не планировалось как публичный выход, он хотел просто приехать, пообщаться с детьми и сделать пожертвование. Но папарацци, словно стервятники, выследили его. Вспышки камер преследовали его от самого входа в больницу до выхода. Он улыбался детям, фотографировался с ними, читал им книги, но внутри у него всё кипело от злости и бессилия. Под конец дня, уставший, злой и опустошённый, он пробрался в номер Миры. Она уже спала, свернувшись калачиком под одеялом. В комнате было темно и тихо, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Майкл тихо снял с себя куртку и рубашку, оставшись в одной футболке, стянул бейсболку и очки и, стараясь не шуметь, пробрался к ней в кровать. Какое-то время он просто лежал на боку, опершись на локоть, и наблюдал за ней. Смотрел, как она дышит во сне, как её ресницы чуть подрагивают, как лунный свет рисует на её лице мягкие тени. Затем он протянул руку и начал медленно, очень нежно поглаживать её плечо и руку. Его пальцы едва касались её кожи, но от этих приятных, успокаивающих прикосновений Мира начала просыпаться. Она вздрогнула и резко обернулась, и в её глазах на секунду мелькнул испуг. — Тише, это я, — прошептал он. Узнав его, она заметно расслабилась, и её губы тронула сонная улыбка. — Прости, что разбудил, — сказал он, продолжая гладить её руку. — Ничего. Как прошёл день? — её голос был ещё хриплым ото сна. Майкл помолчал, глядя куда-то в потолок. — Я бы отдал все свои деньги, чтобы эти дети были здоровы... — после небольшой паузы он продолжил, и в его голосе послышалась тёплая, грустная нежность:  — Но они были так рады меня видеть. В них столько сил и мужества, Мира. Это я должен был брать с них пример, а не они с меня. Мира приподнялась на локте и мягко погладила его по волосам, успокаивая. Он прикрыл глаза от её прикосновения. А потом она вдруг притворно сморщила нос и с улыбкой спросила: — Слушай, а ты что, не был в душе? Майкл замер на секунду, а потом расхохотался — искренне, громко, так, как не смеялся за весь этот тяжёлый день. — Я только закончил с делами и сразу прибежал к тебе, а ты говоришь про душ! — он начал её щекотать, и она завизжала, заливаясь смехом и пытаясь вырваться из его рук. Они оба хохотали, как дети, забыв обо всём на свете. После недолгой паузы, когда смех стих, Майкл всё-таки решил пойти в душ. Подойдя к двери ванной, он остановился и, повернувшись к Мире вполоборота, сказал с лукавой улыбкой: — Может, ты со мной? Мне там будет одиноко... В него тут же прилетела подушка. Он ловко увернулся и, всё ещё смеясь, скрылся за дверью. Через полчаса он вернулся, свежий и тёплый, и они заснули в одной постели, крепко обняв друг друга. Следующее утро началось с яркого солнца, которое нахально светило прямо в глаза. Мира поморщилась и попыталась перевернуться, но не смогла. Тяжёлая рука крепко прижимала её к себе, а горячее дыхание щекотало затылок. Она замерла, чувствуя, как сильно и ровно бьётся сердце Майкла где-то у неё между лопаток. Он был здесь, с ней, и это наполнило её таким счастьем, что на мгновение она забыла обо всём. Но потом реальность обрушилась на неё холодной волной. — Майкл — зашептала она, начиная выпутываться из его объятий. — Просыпайся! Тебя же будут искать! Майкл! Он медленно, очень неохотно, приоткрыл один глаз и недовольно уставился на неё. — Боже, сколько времени? — прохрипел он. — Мира, сейчас четыре тридцать утра. Что ты от меня хочешь? Сегодня же выходной, никто не будет меня искать. Мира замерла, переваривая услышанное. Четыре тридцать. Выходной. Она с облегчением выдохнула и позволила себе снова расслабиться в его руках. Через пару минут, когда она уже почти снова задремала, Майкл заговорил. Его голос был тихим, но уже гораздо более бодрым. — Сегодня я запланировал нам небольшую поездку. Подальше от толпы, папарацци и от всего, что с ними связано. Так что придумай какую-нибудь отмазку для остальных. В восемь утра мы уезжаем. Он замолчал, и через минуту его дыхание снова стало ровным. А Мира тем временем уже не спала. Её мозг лихорадочно работал, придумывая правдоподобную историю для подруг и коллег. «Срочные дела», — повторила она про себя, и в её груди разлилось тепло предвкушения. Целый день. Только они вдвоём. Где-то, где их никто не знает. Это было лучшее, что могло с ними случиться. --- В Живерни, в часе езды от Парижа, среди изумрудных холмов и тихих садов, спряталась небольшая, увитая плющом вилла. С её террасы открывался вид на бескрайнее поле лаванды, уходящее в туманную дымку горизонта. Майкл выбрал это место за уединение и покой, и когда Маркус, получив указание вернуться за ними в полночь, выехал за ворота, оставив их совершенно одних, Мира восторженно выдохнула. Дом был небольшим, но очень уютным, с каменным камином, огромной кроватью под балдахином и панорамными окнами, выходящими прямо на лавандовое поле. Они обошли всё вокруг и остановились у края бирюзового бассейна. Прохладная вода манила в жаркий день, и Майкл, глядя на Миру с озорной улыбкой, спросил: «Ну что, сегодня только мы?» «Только мы», — ответила она, и они одновременно, не сговариваясь, бросились в воду прямо в одежде. Фонтан брызг взметнулся в воздух, и тишину разорвал их звонкий, заливистый смех.  Они резвились, как дети: ныряли, кувыркались, целовались под водой, не в силах насытиться друг другом и этим днём, который наконец-то принадлежал только им. Три часа пролетели как одно мгновение. Уставшие, но бесконечно счастливые, они лежали у бассейна. Мира, перевернувшись на живот, подставила спину ласковому солнцу, а потом взяла бутылочку с маслом. Майкл, устроившийся в тени, лениво наблюдал за ней. Его взгляд скользнул по её пальцам, медленно растирающим масло по рукам, по изгибу талии, по бёдрам. Она делала это так естественно и в то же время так невероятно соблазнительно, что у него пересохло во рту. Жар, куда более сильный, чем от полуденного солнца, прокатился по всему его телу. Он резко сел, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. От нахлынувшего возбуждения Майкл неловко кашлянул и, буркнув «Пойду ещё искупнусь», практически бегом бросился в прохладную воду бассейна. Мира, ничего не заметив, лишь улыбнулась и продолжила загорать. Ближе к ужину, когда солнце начало клониться к закату, Майкл вышел из дома. На нём была лёгкая рубашка и свободные брюки.  Пойдём, — сказал он, протягивая Мире руку. — Я знаю тут неподалёку одно место.  Она надела лёгкое, струящееся платье, и они отправились пешком. Майкл взял с собой старый полароид. И то и дело наводил объектив на Миру, пока они шли по мощёной дорожке к ресторану. Щелчок — и готов снимок: она идёт, поправляя волосы, не глядя в камеру.  Щелчок — она хмурится от яркого закатного света.  Щелчок — её смех.  Щелчок — её притворное недовольство и блаженная, расслабленная улыбка. Вдруг она резко выхватила камеру у него из рук и направила на него. Майкл шагнул к ней, взял за руку и притянул к себе.  Щелчок — их первый совместный снимок за этот день. Счастливые, обнимающиеся, целующиеся. Они дошли до очень красивого, спрятанного в зелени ресторанчика. Майкл договорился обо всём заранее, и заведение было только в их распоряжении. Они сели за столик на террасе с видом на закат. Пока ждали ужин, они пили терпкое красное вино, и Майкл, сделав пару глотков, вдруг понял, что пьянеет. Но не от вина, а от этого момента, от красоты Миры напротив, от её глаз, в которых отражалось заходящее солнце. Они говорили обо всём на свете: о школе, о музыке, о туре. И вдруг разговор зашёл о Леонор. — Ну ты же понимаешь, что ещё в школе она на тебя глаз положила? — усмехнулась Мира, делая глоток. — И вот, до сих пор отлипнуть не может. — А ты что, ревнуешь? — в его голосе прозвучал вызов. Мира фыркнула. — К ней? Не смеши меня. Но ты же должен замечать её попытки завоевать твоё сердце. Если сейчас это всё пиар-роман, то дальше она будет пытаться сделать его настоящим. Майкл глубоко и проницательно посмотрел на Миру. Весь игривый тон исчез из его голоса. — Никто, кроме тебя, не способен завоевать моё сердце. — сказал он очень серьёзно. — И ты его завоевала. Ещё тогда. В подвале. Между ними повисла напряжённая тишина. Та, что громче любых слов. Они смотрели друг на друга так горячо и так опасно, что у обоих перехватило дыхание. Мира резко встала из-за стола. — Мне нужно в уборную, — пробормотала она, не глядя на него. Но Майкл, которого точно так же захлестнула волна возбуждения, уже не мог просто сидеть и ждать. Он быстрым шагом пошёл следом. Он догнал её у самой двери, резко схватил за руку и, не дав опомниться, потянул на себя. — Майкл, что ты... Он не дал ей закончить. В одно движение подхватил её, и она оказалась у него на плече. — Ты что творишь?! — она засмеялась, пытаясь то ли вырваться, то ли устроиться поудобнее. — Заткнись, — беззлобно бросил он, сворачивая в небольшой тёмный коридор. Он толкнул дверь небольшой вип-комнаты — уютного помещения с мягким диваном и приглушённым светом. Дверь захлопнулась, отрезая их от всего мира. Он медленно, очень медленно спустил её вниз, давая прочувствовать каждый сантиметр их тел, соприкасающихся друг с другом. Её ноги коснулись пола, но он не отпустил. Вместо этого подхватил её за бёдра, приподнял и прижал спиной к стене, впиваясь в её губы грубым, жадным поцелуем. Это было как взрыв. Вся нежность, что была между ними за день, вся недосказанность, всё напряжение прорвались наружу. Мира отвечала с той же неистовой силой, запуская пальцы в его волосы и притягивая его ближе, ещё ближе. — Мне так жарко, — прошептала она, отрываясь от его губ, чтобы сделать глоток воздуха. Его глаза, тёмные и пьяные от желания, встретились с её глазами. Он медленно, дразняще, спустил тонкие бретельки её платья, и лёгкая ткань скользнула вниз, открывая плечи. Его губы немедленно прижались к обнажённой коже, прокладывая дорожку из поцелуев по плечам, по рукам, до самых запястий. — Сейчас будет ещё жарче, — выдохнул он ей на ухо, и от его голоса, низкого и хриплого, у неё подкосились ноги. Её пальцы, дрожащие, но решительные, принялись расстёгивать пуговицы на его рубашке. Она справилась с последней, и он помог ей, поведя плечами. Рубашка беззвучно упала на пол. Её ладони легли на его обнажённую грудь, чувствуя, как быстро и сильно бьётся его сердце. Майкл на мгновение замер, зарывшись лицом в изгиб её шеи, тяжело дыша. Его ладони скользнули ей за спину, поглаживая лопатки, прижимая её к себе. Он опустил её на ноги. Медленно, глядя ей прямо в глаза, он развернул её спиной к себе. Её ладони упёрлись в прохладную стену. Он убрал её волосы в сторону и прижался губами к её позвоночнику, у самого основания шеи. Медленная, обжигающая дорожка из поцелуев начала спускаться вниз, позвонок за позвонком. Одновременно его пальцы нащупали молнию на её платье и потянули вниз. Ткань, наконец, упала к её ногам. Он притянул её к себе, и она почувствовала жар его обнажённой груди своей спиной. Его руки обвили её, одна скользнула по животу, поднимаясь выше, другая — по бедру, сминая тонкую ткань, которая ещё оставалась на ней. Его губы не отрывались от её шеи. Мира, теряя голову, одной рукой вцепилась в его затылок, прижимая его ближе, а второй гладила его везде, где могла дотянуться — по его бёдрам, по спине, чувствуя, как перекатываются мышцы под её пальцами. Время перестало существовать. Они забыли о ресторане, о Париже, о туре. Существовал только этот момент, эта комната, это пламя, которое они снова и снова разжигали между собой. Когда они, наконец, вернулись за свой столик, оба были раскрасневшиеся и запыхавшиеся. Волосы Миры были в лёгком беспорядке, а Майкл забыл застегнуть верхнюю пуговицу на рубашке. Их ужин давно остыл, а бокалы с вином опустели. Он потянулся за телефоном и усмехнулся. — Четыре пропущенных от Маркуса. Кажется, мы немного опоздали. Было уже далеко за полночь. Верный телохранитель терпеливо ждал их у выхода из ресторана. Они вышли в прохладную ночь, и свежий ветер немного остудил их разгорячённую кожу. Машина мягко тронулась в сторону Парижа. На заднем сиденье они сидели, крепко держась за руки. Смотрели в разные окна, на пролетающий мимо ночной пейзаж, на огни далёких ферм и звёзды над головой. И оба блаженно улыбались. Всё ещё красные, всё ещё разгорячённые, но уже не от страсти, а от переполняющего их счастья. Это был лучший день за последние десять лет. День, который они будут пересматривать в своей памяти, как те самые полароидные снимки, что лежали теперь в кармане его брюк. И никто у них этого не мог отнять. --- Следующий день прошёл как в тумане. На репетиции перед концертом и на самом концерте Майкл и Мира то и дело ловили взгляды друг друга. Это становилось опасным. Каждый раз, когда их глаза встречались, по телу пробегал электрический разряд, и им стоило огромных усилий не выдать себя. Мира чувствовала, как с каждым днём их отношения становятся всё глубже и серьёзнее, и слова Майкла о детях, сказанные там, на колесе обозрения в Копенгагене, снова и снова всплывали в её памяти, отдаваясь тупой болью в груди. На следующий день, после второго, финального концерта в Париже, Майкл, совершенно без сил, рухнул на кровать в номере Миры. Он что-то бормотал про то, как прошёл концерт, но через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул, положив голову ей на колени. Мира задумчиво перебирала его волосы, и в тишине номера, нарушаемой только его спокойным дыханием, к ней снова пришла эта мысль. Мысль, которую она гнала от себя все эти счастливые дни. Ей нужно рассказать ему правду. Как можно раньше. Пока всё не зашло слишком далеко. Пока его мечты не разбились о суровую реальность. Она закрыла глаза и позволила себе провалиться в прошлое. Пять лет назад. Лос-Анджелес. Это была одна из самых важных репетиций в её жизни. Мадонна готовилась к новому мировому туру, и Мира, ещё совсем молодой, но уже подающий надежды хореограф, отвечала за постановку одного из ключевых номеров. Нагрузка была колоссальной, она почти не спала и не ела, но адреналин и желание проявить себя гнали её вперёд. Боль пришла внезапно. Резкая, невыносимая, пронзившая низ живота, словно раскалённый штырь. Мира вскрикнула и рухнула на пол прямо посреди танцевального зала. Всё поплыло перед глазами. Она смутно помнила, как кто-то крикнул «Скорую!», как её несли на носилках, как мелькали огни. Она очнулась в больничной палате. Вокруг было белое, стерильное и очень тихо. Вошёл врач, немолодой мужчина с уставшими, но добрыми глазами. Он держал в руках какую-то папку. — Мисс Мира, — начал он осторожно. — У вас произошёл разрыв большой эндометриоидной кисты, которая, к сожалению, не была диагностирована ранее. Началось сильное внутреннее кровотечение. Нам пришлось провести экстренную операцию. Она слушала, ещё не до конца понимая, о чём идёт речь. Но следующая фраза прозвучала, как приговор, навсегда расколовший её жизнь на «до» и «после». — Чтобы спасти вашу жизнь, нам пришлось удалить один яичник и маточную трубу. Более того, из-за сильного эндометриоза состояние оставшегося яичника крайне нестабильно. Мы сделали всё, что могли, но, боюсь, шансы на естественную беременность практически равны нулю. А ЭКО... учитывая вашу историю болезни, это может быть очень опасно для вас. Мира вернулась в настоящее. Она открыла глаза и посмотрела на спящего Майкла. Такого умиротворённого, такого красивого. Его слова о детях, о семье, об их собственном мире — всё это звучало теперь как насмешка судьбы. Она не могла дать ему того, о чём он мечтал больше всего на свете. И от этого осознания ей хотелось выть. Ей нужно было сказать ему правду. И она знала, что этот разговор разрушит всё. --- Настоящее Ночной Париж сиял миллионами огней. Где-то вдалеке, словно золотая корона, возвышалась Эйфелева башня, а прямо под ними, переливаясь огнями, простирался бесконечный, живой город. Они стояли на террасе его вип-апартаментов, оба в мягких белых халатах, расслабленные и всё ещё немного влажные после душа. В руках у них были бокалы с ледяным шампанским, и пузырьки весело щекотали нос. — Знаешь, о чём я мечтаю? — тихо спросила Мира, глядя на Эйфелеву башню. — О чём? — Что однажды мы вернёмся сюда. По-настоящему, только вдвоём. Без тура, без концертов, без охраны. Просто ты и я. Будем гулять по этим улочкам, пить кофе в маленьких кафе, и нам не нужно будет прятаться. Майкл подошёл к ней сзади, обнял и прижал к себе. — Так и будет, — прошептал он ей в волосы. — Я обещаю тебе. Более того, я много думал об этом в последнее время. Он мягко развернул её к себе и посмотрел в глаза. — Я пересмотрел своё желание бесконечно бороться за карьеру, Мира. Все эти награды, стадионы, вспышки... Я добился всего, чего хотел. Но теперь у меня появилось другое желание. Гораздо более сильное. Я хочу построить с тобой спокойное, совместное будущее. Мира удивилась и тут же встревожилась. Её сердце сжалось. Ну вот опять. Опять он готов бросить всё, даже собственную карьеру, ради неё. — Майкл, не сомневайся, — она взяла его за руку и тревожно заглянула в глаза. — Я всегда буду с тобой. Но... Ты не должен забывать, ради чего ты трудился все эти годы. Ты достиг таких высот, и впереди тебя ждёт ещё больший успех. Ты должен ценить ту славу, которую имеешь. Он недоумённо посмотрел на неё, пытаясь понять, почему она буквально отвергает мысль об их совместном будущем и уговаривает его выбрать карьеру, а не её. — Мира... я тебя совсем не понимаю. Разве ты не мечтаешь о том же? Мы с тобой, вместе навсегда. Никаких пиар-романов, никаких преследований и папарацци. Только мы. — Но Майкл, а как же музыка? Как же танцы? Ты же живая легенда, ты не можешь всё так бросить ради... — Ради чего? — резко перебил он, и в его голосе послышалась сталь. — Ради тебя? Ради нашего будущего? И в этот же самый момент в гостиную номера тихо, без стука, вошла Леонор. — Майкл! Это я, ты здесь? — раздался её голос. Никто не ответил. Она нахмурилась и прошла вглубь номера. Её взгляд упал на большое панорамное окно, выходящее на террасу. Там, в отблесках огней ночного Парижа, она увидела Майкла. Он был не один. Леонор бесшумно шагнула в сторону, укрываясь за плотной портьерой, и пригляделась. Рядом с ним стояла Мира. Они разговаривали, и их голоса доносились до неё сквозь приоткрытую створку окна. Её мгновенно охватила сильнейшая злость и ревность. Она хотела было выскочить и закатить скандал, но любопытство взяло верх. Она решила подслушать. А на террасе между тем разговор становился всё напряжённее. — Я не могу дать тебе того будущего, о котором ты так мечтаешь, Майкл! — выпалила Мира. — О чём ты говоришь? Ты — всё, что мне нужно! — Нет, Майкл, не только я, — её голос дрогнул. — А как же дети? Ты же так о них мечтаешь! Он замер, непонимающе глядя на неё. И она решилась. Вот он, этот момент. Она должна рассказать ему правду. — Майкл, я не могу иметь детей, — слова упали, как камни, в повисшую между ними тишину. — Я никогда не смогу родить своих собственных детей. Леонор, затаив дыхание, жадно ловила каждое слово. Её губы растянулись в торжествующей, холодной улыбке. Значит, у них всё серьёзно. Настолько серьёзно, что он готов бросить всё ради неё, этой... танцовщицы. Он мечтает о семье, о детях. А она, его идеальная Мира, не может дать ему того, чего он больше всего хочет. На мгновение весь мир замер. Стих шум города, погасли огни, и остались только они двое на террасе. Майкл смотрел на Миру, и в его глазах читался шок. Он обнял её, крепко, почти до боли, и тихо спросил, что она имеет в виду. И Мира рассказала ему всё. О том дне, о больнице, о приговоре врача, который она носит в себе уже пять лет. После её рассказа он немного отстранился. В его глазах была пустота, которую он тут же попытался скрыть. Он взял себя в руки, снова притянул её к себе и начал нашептывать ей на ухо нежно и отчаянно: — Мне нужна только ты. Слышишь? Только ты. Мы что-нибудь придумаем. Мы справимся. Мира прижалась к нему, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Но даже в этом крепком объятии она чувствовала, как тяжело и часто бьётся его сердце. В его душе поселилась грусть. С одной стороны, он безумно любил её и не был готов отпускать. Но с другой... Он так сильно хотел детей. И эта мысль, словно заноза, засела глубоко внутри, и он знал, что она ещё долго будет терзать его. А за шторой, в темноте гостиной, стояла Леонор. Она услышала всё. О том, что они вместе. О том, что Майкл готов бросить всё ради неё. О его мечтах о семье. И, самое главное, о том, что Мира не может дать ему того, чего он больше всего хочет. С этого момента в ней затаилось холодное, расчётливое желание разрушить их отношения. И теперь у неё было идеальное оружие.