И во всех мирах

Кожа на скулах почти трещит от стылого ветра. Костяшки на пальцах красные от холода, под ногтями — грязь: она царапает ими землю. Не греет шарф. Сидеть у камня злую вечность — вот теперь ее удел. Здесь молча стонет память. Плетет свою невидимую нить — та станет ей удавкой. Наконец-то. Здесь нет живых. Ни завтра, ни сегодня, лишь только — никогда. А после — навсегда. — Поговори со мной. «Кого ты просишь?». — Тебя. «Невыполнимо. У мертвых отсечен язык. Ты лучше торопись и уходи, родная». И в бесконечный раз завоют небеса. Расступятся его края — прольются градом слезы: отчаяние, страх, боль — придавят к месту. И рада бы уйти. Да только вот уйти отсюда невозможно. Она прибита: к дереву спиной, ладонью к камню. Она не хочет отпущения — ищет казни. Заслуживает — на ладонях кровь. Горячая, густая, с вонью. И не ее — всегда. Проклятая, гниющая судьба. «Дурная ты», — то снова воет ветер. Или не он, но вновь — не разобрать. Здесь не укрыться от воспоминаний. Но никуда от них не убежать. Накроет мороком лишь на мгновенье — там души павших обрели покой. Она жива еще? Навряд ли. Как можно быть живой сквозь сотни тысяч лет? Колючий терн вокруг ее запястий оставил раны — больше не кровят. Коснись ее любой забредший путник, и оболочка превратится в прах. Рассыпется трухой. Но где-то в глубине, пронизанной корнями, стучит глухое сердце. И кричит. Как ей спастись? Кого теперь позвать ей? И снова вой взлетает до небес. Здесь нет любви и не осталось боли. Внутри лишь пустошь — выжжена дотла. Но сердце бьется! Вот оно — живое! Обвито толстыми корнями — ну и пусть. Внезапно корни эти заскулят Тенями тех, кто плен стерег Микасы. Им больно — рвутся путы вдруг Под тихий шепот: «Выходи отсюда».