Цена короны

Замок Эвергард возвышался на скалистом мысу, бросая вызов серому небу и соленому ветру, несущемуся с моря. Его острые шпили пронзали облака, словно копья, а массивные стены хранили вековые тайны, которые не доверяли даже стенам. Внутри, в его лабиринте коридоров и залов, правила королева, но настоящая власть, тонкая и вязкая, как паутина, принадлежала тем, кто умел шептать в нужное ухо и исчезать раньше, чем их присутствие замечали. Эмма же Гиз была из таких. Она стояла у высокого окна в своей личной гостиной, глядя на бушующие волны внизу. Ее платье из темно-синего бархата плотно облегало фигуру, подчеркивая каждый изгиб, но скрывая мышцы, которые стали твердыми от многолетней верховой езды и тайных тренировок с рапирой. Ее золотистые волосы были уложены в сложную прическу, но прядь выбилась и щекотала шею, напоминая о той свободе, которой у нее не было. Она была идеальной придворной дамой: вежливой, улыбчивой, незаменимой в организации балов и невидимой в политических играх. Но под этой маской скрывался холодный, аналитический ум. Она знала, что королева ее использует, и позволяла себя использовать, потому что это давало ей защиту. Пока что. Стук в дверь был резким, нетерпеливым. Эмма вздохнула и, не оборачиваясь, произнесла: — Войдите. Дверь распахнулась, и в комнату вошла Джессика. Принцесса была в дорожном костюме для верховой езды: облегающие бриджи, сапоги выше колен, простая белая рубашка, расстегнутая у ворота, открывавшая ключицы. Ее темные волосы были растрепаны ветром, щеки раскраснелись от холода, а в глазах горел тот самый непокорный огонь, который так раздражал и одновременно завораживал Эмму. — Ты не вышла меня встретить, — заявила Джессика, захлопывая за собой дверь. Голос ее звучал обвинительно. — Моя дорогая принцесса, — Эмма медленно повернулась, на ее губах заиграла вежливая, дежурная улыбка, которая никогда не касалась ее глаз. — Я знала, что у тебя был трудный день. Я подумала, что тебе понадобится время, чтобы прийти в себя после аудиенции с твоей матерью. — Не притворяйся, что ты заботишься обо мне, — Джессика прошла вглубь комнаты, ее взгляд метался по комнате, останавливаясь на изящных безделушках и книгах, которые Эмма расставляла с таким расчетом, чтобы создавать впечатление утонченного вкуса, за которым не было ничего. — Ты знаешь, что она опять давит на меня. Нас. — Давит? — Эмма подошла к столику с графином и налила себе вина, не предлагая его гостье. — Твоя мать просто хочет как лучше для королевства. Наш союз — это логичный шаг. Джессика фыркнула, подходя ближе. Эмма чувствовала исходящий от нее жар, смешанный с запахом лошади и морозного воздуха. Это был запах свободы, который Эмма ненавидела, потому что он напоминал ей о том, чего у нее самой не было. — Логичный шаг? — прошипела Джессика. — Политическая сделка. Ты — пешка моей матери, и я — ее пешка. И тебя это устраивает, да? Продавать свою жизнь за титул и безопасность. Эмма отпила вино, чувствуя, как терпкий вкус обжигает горло. Внутри нее поднималась глухая ярость. Джессика всегда лезла в самое больное место, всегда напоминала ей, кто она такая на самом деле. — А что остается мне? — спросила Эмма, ее голос стал жестче. — Притворяться, что я могу изменить этот мир, как это делаешь ты? Бунтовать против королевы, зная, что за это меня просто вышлют, или что хуже, убьют? Я играю по правилам, Джессика. Потому что эти правила — единственное, что меня защищает. — Защищает от чего? — Джессика сократила расстояние между ними, и теперь они стояли друг напротив друга, разделенные лишь несколькими дюймами. Эмма видела, как расширяются зрачки принцессы, как она часто дышит. — От меня? — От тебя в том числе, — Эмма призналась тихо. — Ты опасна, Джессика. Не потому, что ты принцесса. А потому что ты… — она запнулась, ища слово, — ...непредсказуема. Ты заставляешь меня хотеть того, чего я не должна хотеть. Джессика усмехнулась, но смех был горьким. — Чего ты не должна хотеть? Почувствовать хоть что-то живое? Мы обе — марионетки в этом театре абсурда. Только я хотя бы дергаю свои нити. — Ты дергаешь их в пропасть, — парировала Эмма, чувствуя, как разговор заходит в опасное русло, как граница между ненавистью и чем-то другим стирается, становясь размытой и зыбкой. — Может быть, — Джессика вдруг схватила Эмму за запястье, ее пальцы были крепкими и горячими. — Но хотя бы я не позволяю им душить меня. Она притянула Эмму к себе. Это был не поцелуй, а скорее столкновение, акт агрессии, завуалированный под страсть. Джессика впилась в ее губы, требовательно и грубо, кусая нижнюю губу. Эмма замерла на мгновение, а затем ответила с той же силой. Рука Джессики, все еще сжимавшая ее запястье, ослабла, и она скользнула ладонью вверх, по руке Эммы, к плечу, сжимая ткань бархата. Поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался. Джессика отстранилась, ее глаза пылали вызовом. — Ты даже не сопротивляешься, — прошептала она. — Тебя это заводит, да? Мысль о том, что ты проигрываешь. — Я никогда не проигрываю, — ответила Эмма, ее голос был хриплым. — Я просто меняю стратегию. Джессика провела пальцем по шее Эммы, от скулы до ключицы, едва касаясь кожи. — Твоя стратегия всегда была нацелена на твою собственную безопасность, — мурлыкнула она. — А что, если я предложу тебе кое-что поинтереснее, чем просто безопасность? Она отступила на шаг, затем еще на один, пока между ними не образовалось расстояние. Джессика медленно, демонстративно сняла с себя рубашку, оставаясь в тонком кожаном корсете, который плотно облегал ее грудь. Эмма сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло. Кожа Джессики, бледная от долгой зимы, казалась почти светящейся в тусклом свете камина. — Ты играешь в опасные игры, — сказала Эмма, хотя ее ноги уже не слушались ее. Она сделала шаг вперед, не в силах остановиться. — Только с тобой, — ответила Джессика, расстегивая пряжку корсета. Корсет упал на пол с глухим стуком, и она осталась обнаженной до пояса. Грудь ее была высокой и полной, соски затвердели от холода или возбуждения. — Только с тобой я хочу играть по-настоящему. Эмма больше не могла сопротивляться. Не потому, что была слаба. А потому, что внутри нее, глубоко под слоями ледяного расчета и придворных масок, этот огонь, который Джессика разжигала в ней, горел ярче, чем все страхи. Она шагнула к Джессике и заключила ее в объятия. Она прижалась губами к ее плечу, покусывая нежную кожу, вдыхая запах, который стал таким родным и таким мучительным. Пальцы Джессики запутались в ее волосах, разрушая идеальную прическу, высвобождая золотистые пряди. — Я ненавижу тебя, — прошептала Эмма в ее шею, целуя пульсирующую жилку. — Я ненавижу тебя за то, что ты делаешь со мной. — Тогда накажи меня, — выдохнула Джессика, прижимаясь к ней всем телом. — Сделай мне больно. Покажи, как ты меня ненавидишь. И Эмма подчинилась. Она резко развернула Джессику, прижимая ее грудью к стене. Камень был холодным, и Джессика ахнула, когда ее обнаженная кожа коснулась его. Эмма прижалась к ней сзади, вжимаясь бедрами в ее ягодицы, и ее руки обхватили грудь Джессики, сжимая ее, играя с сосками, заставляя принцессу выгибаться и постанывать. — Это то, чего ты хотела? — голос Эммы был низким и опасным. — Хотела, чтобы я взяла тебя грубо? Чтобы я показала тебе, что ты не властна надо мной? — Да, — простонала Джессика, запрокидывая голову назад, на плечо Эмме. — Да… сделай это. Эмма одной рукой удерживала Джессику, другой расстегивая пуговицы на своих панталонах, затем на бриджах Джессики. В тесноте одежды и в безумном ритме желания это было неловко и возбуждающе. Она провела рукой по животу Джессики, опускаясь все ниже, и ее пальцы встретили влажное тепло между ног принцессы. Джессика всхлипнула, когда пальцы Эммы проникли в нее, не давая времени привыкнуть. Это был жест собственничества, грубое вторжение, которое говорило: «ты моя». Эмма двигала рукой в ритме, который сама диктовала, быстром и требовательном. Она чувствовала, как напрягаются мышцы Джессики, как ее дыхание становится рваным, сбивчивым. — Да… Боже, да… — шептала Джессика, упираясь ладонями в стену. Ее тело изгибалось под натиском Эммы, ища большего контакта. Эмма отстранилась на секунду, разрывая их тела друг от друга. Джессика застонала от потери, обернулась, и в ее глазах читалась смесь злости и желания. — Не останавливайся, — приказала она. — Я и не собиралась, — улыбнулась Эмма, но улыбка была дикой. — Просто я хочу видеть твое лицо, когда ты кончишь. Она подтолкнула Джессику к кровати, огромной, застеленной темным шелком. Они повалились на нее, переплетаясь конечностями. Эмма оказалась сверху, нависая над Джессикой, прижимая ее запястья к подушкам. Она целовала ее шею, спускаясь к груди, затем к животу, оставляя после себя влажные дорожки и покрасневшие следы от укусов. Джессика извивалась под ней, хватая ртом воздух. — Ты меня мучаешь, — прохрипела она. — Разве не этого ты хотела? — спросила Эмма, поднимая голову. Их взгляды встретились. В них не было больше ненависти, только пламя, которое жадно пожирало их обеих. — Ты хотела, чтобы я показала тебе, что я не боюсь. Эмма опустилась ниже, раздвигая бедра Джессики. Она поцеловала внутреннюю сторону ее бедра, покусывая чувствительную кожу. Затем она скользнула языком туда, где Джессика хотела ее больше всего. Принцесса выгнулась дугой, вскрикнув. Эмма не была нежной. Она была настойчивой и жадной, лижущими и всасывающими движениями доводя Джессику до исступления. Вкус Джессики, соленый и сладкий, пьянил ее. Эмма забыла о правилах, о безопасности, о королеве. Существовала только Джессика, ее податливое тело, ее стоны, которые становились все громче. — Я сейчас… — выдохнула Джессика, пытаясь высвободить руки. — Эмма, я… Она кончила с криком, ее тело содрогнулось от спазмов. Эмма не останавливалась, продолжая ласкать ее языком, продлевая удовольствие, пока Джессика не начала отталкивать ее, слишком чувствительная. Эмма поднялась на локтях, глядя на Джессику. Принцесса лежала растрепанная, с покрасневшими глазами и приоткрытыми губами. Она выглядела побежденной, и это зрелище было самым прекрасным, что когда-либо видела Эмма. — Теперь ты моя, — сказала Эмма, но в ее голосе не было торжества, только хриплая нежность. — Ты всегда была моей, даже когда ненавидела меня. Джессика медленно пришла в себя. Она посмотрела на Эмму, и ее взгляд смягчился. Она протянула руку и погладила ее по щеке, большим пальцем стирая влагу с ее губ. — Я не знаю, что со мной происходит, когда ты рядом, — прошептала Джессика. — Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что ты используешь меня. Но мне все равно. — Я не использую тебя, — ответила Эмма. — Я нуждаюсь в тебе. Это страшно. Я боюсь этого чувства больше, чем гнева твоей матери. Джессика притянула ее к себе, переворачиваясь и оказываясь сверху. Теперь она нависала над Эммой, ее темные волосы, как занавес, упали на плечи Эммы. — Тогда позволь мне отплатить тебе той же монетой, — сказала она, и в ее голосе прозвучали старые нотки борьбы за власть. Она спустилась вниз, к шее Эммы, покусывая кожу. Она провела языком по ложбинке между грудей, затем обхватила губами сосок, посасывая его и покусывая, пока Эмма не застонала, вцепившись пальцами в шелковые простыни. Рука Джессики скользнула вниз, нашла влажность между бедер Эммы и начала ласкать ее в том же ритме, что и Эмма ласкала ее грудь. Это был танец, медленный и порочный. Она изучала тело Эммы, находя самые чувствительные места, доводя ее до грани, а затем отступая, играя с ней. — Джессика… — выдохнула Эмма. — Прекрати… играть. — Как скажешь, — прошептала Джессика, и скользнула вниз, чтобы занять место между ног Эммы. Она ласкала ее языком, ритмично, глубоко, ее пальцы сжимали бедра Эммы, придерживая ее. Эмма смотрела в потолок, чувствуя, как мир начинает распадаться на сотни ярких осколков. Она была на грани, как натянутая струна, готовая лопнуть. Джессика ввела в нее два пальца, продолжая ласкать клитор языком, и Эмма кончила, громко, с хриплым стоном, который она не сдерживала. Ее тело выгнулось, сотрясаясь в судорогах, и она почувствовала, как Джессика держит ее, не отпуская, пока последние волны удовольствия не затихли. Некоторое время они просто лежали, сплетя ноги, переводя дыхание. Эмма чувствовала, как сердце Джессики бьется в унисон с ее собственным. Они лежали в тишине, нарушаемой лишь треском дров в камине и завыванием ветра за окнами. Джессика первой нарушила молчание. Она повернула голову и поцеловала Эмму в лоб, легко и нежно, совсем не так, как они целовались в пылу страсти. — Мы должны остановиться, — сказала она тихо. — Это слишком опасно. Если моя мать узнает… — Твоя мать знает все, что хочет знать, — перебила Эмма. — Но она не знает этого. Она не знает, что мы чувствуем. Для нее это просто политика. — А что это для нас? — спросила Джессика, и в ее голосе прозвучала уязвимость, которая была так непохожа на дерзкую принцессу. — Это просто ненависть или что-то большее? Эмма повернулась на бок, чтобы видеть лицо Джессики. Она провела пальцем по ее губам, запоминая их изгиб. — Я не знаю, — честно ответила она. — Я знаю, что я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я знаю, что, когда ты злишься, я хочу ударить тебя. И когда ты плачешь, я хочу умереть. Это не просто ненависть, Джессика. И не просто страсть. Это… это болезнь. — Тогда пусть она будет у нас обеих, — прошептала Джессика, прижимаясь к ней. — Мы разделим эту ношу. Они пролежали так до глубокой ночи, разговаривая шепотом, целуя друг друга, забыв о времени и о том, что завтра им снова нужно будет надевать маски. Они говорили о детстве, о мечтах, о страхах. Эмма рассказала, как она боялась темноты в детстве, а Джессика — как она тайком рисовала портреты людей, которых никогда не видела. Их близость на этот раз была нежной и медленной. Джессика лежала на спине, а Эмма, сидя на ней, медленно двигала бедрами. Их пальцы были сплетены, взгляды не отрывались друг от друга. Это было больше, чем просто физическое удовольствие. Это было признание, акт доверия, который они не осмеливались произнести вслух. — Я люблю тебя, — прошептала Джессика, когда они снова лежали в объятиях друг друга, остывая после еще одного, более спокойного, но не менее интимного раза. Эмма замерла. Она не ожидала этих слов. Она не знала, что делать с ними. Это разрушало все ее планы, все ее холодные расчеты. Это делало ее уязвимой. — Не говори этого, — попросила Эмма, прижимая Джессику крепче. — Не говори, потому что я не смогу быть сильной. Я не смогу уйти. — А ты уйдешь? — спросила Джессика, ее голос дрожал. — Ты когда-нибудь думала об этом? — Я думала об этом каждый день с тех пор, как мы встретились, — призналась Эмма. — Я пыталась найти способ уйти, потому что знала, что ты уничтожишь меня. — Но я не хочу тебя уничтожать, — возразила Джессика. — Я хочу быть с тобой. — А я хочу жить, — тихо сказала Эмма. — И чтобы ты жила. И чтобы мы нашли способ делать это вместе. Они заснули под утро, уставшие и измученные эмоциями. Эмме снился сон, в котором они бежали по бесконечному полю, и ветер был таким сильным, что она боялась, что ее унесет, но Джессика держала ее за руку, и ее хватка была надежной. Она проснулась оттого, что в комнате стало светло. Солнце пробивалось сквозь тяжелые шторы. Рядом никого не было. На подушке Джессики осталась вмятина, а на тумбочке лежала записка, написанная торопливым почерком. «Я должна была уйти. Мать вызвала меня на завтрак. Я не хотела тебя будить. Ты была прекрасна этой ночью. Я буду ждать тебя в библиотеке в полночь. Не опаздывай. Твоя Д.». Эмма сжала записку в руке, чувствуя, как внутри нее разливается тепло. Но это тепло смешивалось с холодом. Она знала, что эта идиллия не может длиться вечно. Королева что-то подозревала. Она чувствовала это. Эмма оделась, тщательно привела себя в порядок, убирая следы бессонной ночи под слоем пудры и румян. Когда она вышла в коридор, она снова была идеальной придворной дамой, холодной и безупречной. Но внутри нее жила другая Эмма — та, которая помнила вкус губ Джессики и обещала ей быть сильной. В полдень Эмма проходила по галерее портретов, когда наткнулась на королеву. Ее величество стояла у окна, и ее взгляд был устремлен на море. Она была женщиной с острыми чертами лица, в которых читалась жесткость и власть. Она, не оборачиваясь, заговорила с Эммой. — Я слышала, у тебя была бурная ночь, — сказала она. Ее голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь. Эмма замерла. Каждая клеточка ее тела напряглась. — Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, ваше величество, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Королева повернулась к ней. Ее глаза, пронзительно-синие, как море за окном, смотрели на Эмму с проницательностью хищника. — Не стоит играть со мной в дурачка, дорогая, — сказала королева. — Я знаю, что происходит между тобой и моей дочерью. Я не слепая. И я не глупая. Эмма почувствовала, как кровь отливает от лица. Ее сердце бешено колотилось. Это был конец. Она знала, что сейчас последует изгнание, или, возможно, даже смерть. — Ваше величество, я… — начала она, но королева перебила ее жестом руки. — Молчи, — приказала она. — Ты думаешь, я против этого? Ты думаешь, я не знаю, что моя дочь предпочитает женщин? Я давно это поняла. И мне все равно. Мне важно лишь то, что это не угрожает короне. Эмма растерялась. Она ожидала гнева, ненависти, угроз. Но не этого. — Я… я не понимаю, — сказала она. — Джессика — упрямая и своенравная девочка, — продолжала королева. — Она всю жизнь бунтует против того, что я ей навязываю. Ее брак с принцем Генрихом был моей ошибкой. Я видела, как она несчастна. Она — моя наследница. Ей нужна рядом с собой сильная рука, которая сможет управлять ею, когда я уйду. И я вижу, что ты можешь стать этой рукой. Ты умеешь просчитывать ходы. Ты умеешь ждать. Ты умеешь заботиться о ней, даже когда она этого не заслуживает. Эмма не верила своим ушам. — Вы… вы хотите сказать, что вы не против нас? Что вы одобряете наш союз? — Я не одобряю и не одобряю, — холодно ответила королева. — Я просто принимаю реальность. Вы полезны друг другу. Она приносит тебе статус и защиту, а ты ей — стабильность и здравый смысл. Я не буду вмешиваться. Но если я увижу, что это вредит королевству, я разорву вас в клочья. И тебя, и ее. Без колебаний. Я тебя понятно выразилась? — Да, ваше величество, — ответила Эмма, кивнув. Внутри нее бушевал ураган эмоций: облегчение, удивление и осознание того, что даже в этом жесте королевы не было ни капли любви, только холодный расчет. Она вышла от королевы в коридор, и ей казалось, что она плывет в тумане. Весь день прошел как в полусне. Она ждала полуночи с нетерпением, которое было почти физической болью. В библиотеке было темно, только лунный свет проникал сквозь высокие витражные окна. Эмма вошла и увидела Джессику, стоящую у окна. Она была в простом платье, без украшений, и выглядела такой юной и беззащитной в этом серебряном свете. Джессика обернулась. Она выглядела встревоженной. — Я слышала, что мать говорила с тобой, — сказала она. — Что она сказала? Что она будет делать? Эмма подошла к ней и взяла ее за руки. Она посмотрела в глаза любимой женщины, в которых сейчас отражался страх. — Все хорошо, — сказала она. — Она знает. И она не станет нас разлучать. Джессика выдохнула с облегчением, ее плечи опустились. — Это… это невероятно, — прошептала она. — Я думала, что это конец. — Это только начало, — ответила Эмма. — Но теперь мы знаем правила игры. Она поцеловала Джессику, и этот поцелуй был нежным, полным обещаний. Они стояли в библиотеке, обнявшись, и мир вокруг них, полный интриг, лжи и политических игр, казался далеким и неважным. — Я так боялась потерять тебя, — призналась Джессика, уткнувшись лицом в плечо Эммы. — Я тоже, — сказала Эмма. — Но я не позволю этому случиться. Я поклялась тебе быть сильной, и я сдержу слово. Они не спеша поднялись в спальню Эммы, которая уже казалась им их убежищем. Ночь была тихой и спокойной. Они не торопились. Джессика медленно, почти благоговейно, раздела Эмму, целуя каждый дюйм ее кожи, которая открывалась ее взору. Она ласкала ее тело руками, изучая его, как карту, которую она хотела запомнить навсегда. Эмма отвечала ей тем же. Их движения были медленными, тягучими. Они не торопились к финалу, наслаждаясь самим процессом. Джессика уложила Эмму на кровать и провела языком по ее животу, затем ниже, в то место, где она уже знала, что делать. Она действовала настойчиво, но нежно, доводя Эмму до оргазма снова и снова, и каждый раз, когда Эмма думала, что уже не выдержит, она начинала все сначала, с новой силой. И когда обессиленная Эмма наконец лежала, не в силах пошевелиться, Джессика устроилась рядом, прижимаясь к ней. Она была сверху, и она двигалась медленно, их тела, мокрые от пота, скользили друг по другу. Рука Джессики была между ними, стимулируя оба их клитора одновременно. Это была поза, требующая доверия и близости, и они отдались ей полностью. Их финальный оргазм был одновременным, глубоким, словно они растворились друг в друге. Эмма чувствовала, как дрожит Джессика, чувствовала ее дыхание на своей шее. После они лежали, переплетя пальцы и глядя в темный потолок. Снаружи завывал ветер, но здесь, в этой комнате, было тепло и безопасно. — Что мы будем делать завтра? — спросила Джессика, нарушая тишину. — Мы будем делать то же, что и всегда, — ответила Эмма. — Мы будем играть свои роли. Но теперь у нас есть общее знание. У нас есть мы. — И наш секрет, — добавила Джессика. — Это не секрет, — мягко возразила Эмма, поворачиваясь к ней. — Это наша правда. Просто мы пока не готовы показывать ее всему миру. Она поцеловала Джессику в лоб. — Спи, — сказала она. — Я буду рядом. И Джессика закрыла глаза, чувствуя, как рука Эммы обнимает ее, как ее дыхание становится ровным. Завтра они снова войдут в этот мир, полный коварства и лицемерия, но сегодня, этой ночью, они принадлежали только друг другу. Они были королевами своего маленького мира, построенного на песке и страсти, но от этого не менее ценного. Эмма смотрела на спящую Джессику, и в ее душе разливалось тепло, которое не могла погасить никакая придворная интрига. Она знала, что это только начало их долгого пути. Пути, полного опасностей и борьбы. Но она была готова идти по нему, держа Джессику за руку. В замке Эвергард наступала новая эпоха. Эпоха, в которой две женщины