Любовь не имеет чистоты

Драко не вернулся через пять минут. Не вернулся и через час. Время в подземелье теряло смысл: оно растягивалось, как вязкая смола, и одновременно сжималось в тугой, болезненный узел где-то под рёбрами. Гермиона мерила шагами узкий отрезок коридора, то и дело вздрагивая от каждого шороха, от каждого далёкого эха, похожего на шаги. Она пыталась думать о чём-то другом — о заклинаниях, о книгах, о том, как вообще они с Роном и Гарри когда-то бродили по этим коридорам, смеясь над тем, что Слизерин — самое жуткое место в школе. Теперь она знала: самое жуткое — это не стены. Самое жуткое — тишина, в которой ты ждёшь, что вот-вот рухнет мир. Когда он наконец появился, она не сразу его узнала. Он вышел из темноты не как тот надменный мальчишка, которого она знала годами. Он шёл, слегка прихрамывая, его мантия была разорвана на плече, а на скуле темнел свежий кровоподтёк. В глазах — не усталость, а что-то гораздо страшнее: ледяное, звенящее опустошение, будто он только что смотрел в лицо смерти и она ему улыбнулась. — Драко, — выдохнула она, делая шаг вперёд, но тут же замерла, боясь спугнуть этот хрупкий момент, когда он ещё не надел привычную маску. — Что случилось? Где твоя мать? Он остановился, тяжело опираясь на каменную стену, и на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь удержать внутри ту боль, которая рвалась наружу. — Она жива, — хрипло произнёс он, не глядя на неё. — Это главное. Остальное… остальное не для твоих ушей, Грейнджер. Но она не могла просто принять это. Не сейчас, когда он стоял перед ней, едва держась на ногах, и весь его вид кричал о том, что он держится только на одной гордости — и та вот-вот рассыплется. — Не надо мне этого, — тихо, но твёрдо сказала она. — Не надо этих «не для твоих ушей». Ты не можешь просто прийти сюда, напугать меня до полусмерти и снова закрыться. Я здесь. Я с тобой. Он резко поднял голову, и в его взгляде вспыхнуло что-то дикое, почти отчаянное. — Ты не понимаешь, — процедил он, голос дрожал от сдерживаемой ярости и боли. — Ты не можешь быть «со мной». Никто не может. Это место… оно пожирает всех, кто пытается быть рядом. И в этот момент что-то внутри неё сломалось. Не от страха, не от жалости — от невыносимой, острой потребности просто дотронуться до кого-то живого, настоящего, даже если этот кто-то пытался оттолкнуть её всеми возможными способами. Не думая, не взвешивая последствия, она шагнула к нему и обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть ей прямо в глаза. Его кожа была ледяной, а под пальцами чувствовалась напряжённая дрожь, будто всё его тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть. — Тогда пусть пожирает, — прошептала она, и её голос дрожал, но в нём звучала такая решимость, что даже она сама удивилась. — Пусть пожирает. Но не сегодня. Сегодня ты не будешь один. Драко замер, словно её прикосновение обожгло его. На секунду он закрыл глаза, будто пытаясь справиться с этим неожиданным, почти болезненным вторжением в его тщательно выстроенную броню. А потом, резко, почти грубо, он притянул её к себе, вжимая в свою грудь так сильно, что она почувствовала, как бешено колотится его сердце — не от страсти, а от страха, от адреналина, от всего того, что он пытался спрятать. Это не были нежные объятия. Это было отчаяние, принявшее форму прикосновения. Это был крик, который нельзя было произнести вслух. Он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая их запах, как будто это был единственный якорь, удерживающий его от падения в ту бездну, которая ждала его наверху. Гермиона обняла его в ответ, крепко, до побелевших костяшек, прижимаясь к нему всем телом, словно могла своим теплом растопить тот лёд, который сковывал его изнутри. Она не говорила ничего — слова были лишними. Вместо этого она просто держала его, позволяя ему опираться на неё, даже если он никогда в этом не признается. — Я не умею быть слабым, — вдруг глухо произнёс он, всё ещё не поднимая головы, его голос звучал так, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Меня учили, что слабость — это смерть. — А я не прошу тебя быть слабым, — тихо ответила она, проводя ладонью по его спине, чувствуя, как под тканью напряжены каждый мускул, каждая жила. — Я прошу тебя просто… не держать всё это в одиночку. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё, и в его серых глазах, обычно таких холодных и отстранённых, сейчас бушевала целая буря — боль, страх, благодарность, которую он даже не пытался скрыть. И ещё что-то, что заставило её сердце забиться чаще — что-то горячее, опасное, первобытное. — Ты сумасшедшая, Грейнджер, — прошептал он, и в этом шёпоте не было насмешки, только изумление и какая-то горькая нежность. — Ты единственная, кто вообще осмелился подойти ко мне так близко, когда я на грани. — Значит, я буду единственной, — ответила она, не отводя взгляда. — Пока ты не скажешь «стоп». И он не сказал. Вместо этого он снова притянул её к себе, но на этот раз его объятия были другими — не отчаянными, а жадными, полными той страсти, которая копилась в нём годами, подавляемая правилами, гордостью, страхом быть уязвимым. Его губы нашли её волосы, её висок, её щёку — не в поцелуе, а в каком-то лихорадочном, почти судорожном прикосновении, словно он пытался запомнить её, запечатлеть в себе, чтобы потом, когда тьма снова накроет его с головой, у него было что-то светлое, за что можно держаться. Гермиона ответила на это, поднимая руки к его шее, притягивая его ближе, чувствуя, как напряжение между ними нарастает, превращаясь в нечто большее, чем просто потребность в утешении. Это была страсть, рождённая на краю пропасти, где каждый вдох мог стать последним, и потому каждый миг ощущался острее, ярче, болезненнее. Где-то далеко снова раздался глухой удар, напоминание о том, что мир не остановился, что опасность всё ещё здесь, что в любой момент их могут найти. Но здесь, в этом узком, тёмном коридоре, в кольце его рук, всё остальное перестало существовать. Были только они двое, их сбившееся дыхание и эта обжигающая, почти отчаянная потребность быть рядом, пока есть хоть секунда времени. — Мы не должны, — хрипло прошептал Драко, на мгновение отрываясь от неё, его глаза потемнели, в них читалась борьба между желанием и долгом. — Если нас найдут… если кто-то увидит… — Тогда сделаем так, чтобы никто не увидел, — ответила Гермиона, прижимаясь лбом к его груди, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её собственным. — Пока есть эта секунда — она наша. И он сдался. Сдался не потому, что был слаб, а потому, что впервые за долгое время нашёл кого-то, кто не требовал от него быть идеальным, кто принимал его таким, какой он есть — сломанным, злым, отчаявшимся, но всё ещё живым. Его руки скользнули ниже, крепче сжимая её талию, притягивая к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра пространства. И в этот момент, когда их дыхание слилось в одно, когда весь мир сжался до этой точки соприкосновения, они оба поняли: это больше не просто сделка. Это не просто союз ради выживания. Это что-то гораздо большее — и гораздо опаснее.