Pas des Saints (архизадача)

1. «к» и «с» — первая зима

«мне мало, что ты не думая умрёшь за меня. мне мало, что ты спасёшь меня из любой западни. мне надо, чтобы когда закрывая на солнце глаза, ты бы видел меня татуировкой на веке своём с другой стороны.»

Наталья Медведева «Мне мало!» 1997 г.

      Время неумолимо, как и любовь. Дети вырастают: они перестают быть смешными и странными. И вместе с округлыми щеками и смешными словечками уходит что-то невосполнимое. Они бросают свои игрушки, когда-то самые дорогие точно так же, как взрослые бросают тех, кого когда-то называли «любимыми».       Любовь никогда не заключилась в пресловутой лжи прямо в лицо: «я буду с тобой всегда» или «никогда тебя не брошу, милая». Человек не может этого обещать. А любовь весит больше любых слов, доступных человеческому языку, которых иногда просто не подобрать. Иногда сложно сказать простое «люблю», даже зная, что ты потеряешь человека навсегда. Это ваша последняя встреча, а дальше лишь зияющая пустота.       Последнее признание — последняя надежда на искренность. На ту самую, детскую, еще не испорченную взрослыми играми искренность. Как у малыша, который пока не знает лжи, но вот-вот научится врать: скоро он пойдет в школу, начнет обманывать по мелочам, ругаться и прятать глаза в пол. Родители попытаются отучить его от пагубной привычки в столь юном возрасте, но зерно уже упало в почву. Он станет, как все.       Наша последняя надежда на искренность — иллюзорное прощение и взаимность от человека, которого ты больше никогда не увидишь.

***

      Эта история развернулась в портовом городе Санкт-Петербурге. Где-то в середине десятых Бывший Ленинград — творческая столица, северная Пальмира, город развратного порока — раскрыл свои двери двум одиноким людям, которых бросила судьба на погибель еще в самом раннем детстве. Такие дети не идут по светлой дороге, которую рисуют в назидательных историях: «Закончи школу, поступи в университет, стань успешным». Нет. Они не станут ни известными, ни богатыми. Их имена исчезнут из памяти сразу после смерти — глупой, нелепой, никому не нужной. Город. Город пережует их, этих двух, не поперхнувшись, и выплюнет ошмётками — так выплёвывают семечки на тротуар. Отравит, как травят бездомных псов, мешающих спать добропорядочным гражданам. Вышвырнет, как вышвыривают вусмерть пьяных из клуба.       Обрывки чужих воспоминаний помогут прикоснуться нам к их портретам: рассмотреть, словно сквозь разбитое стекло, быстротекущую трагедию изнутри. Увидеть хорошо спрятанные рога на головах у этих двоих.       Любовь, как и время, неукротима. Она не вписывается в календарные листы, не умещается между строчками биографий. Вы попытаетесь поймать её за хвост — но вам останется лишь дата на могильной плите; цифры, которые ничего не объясняют. Она придёт, когда захочет, и уйдёт без предупреждения. Вы будете хранить билеты в кино, стихи, что были написаны для вас, засохшие цветы — но все это лишь мусор. Следы, которые ветер времени сотрёт без усилий. Вы будете вспоминать числа: когда встретились, когда вы расстались, когда в последний раз слышали её голос. Но что значат для вас эти цифры? Почти ничего.       Вы убедитесь в этом сами. Когда однажды, проснувшись, не сможете вспомнить цвета её глаз, но чётко увидите цифры на вашем будильнике. Когда поймёте, что помните дату её рождения, но забыли, как пахли её волосы.

***

5 декабря 2015 года.

      Начало зимы было холодное. Это время года в Петербурге — не календарная зима, а сырая, беспросветная мука. Впрочем, таким и должен быть декабрь, тем более в Питере. Небо походило на плотную, грязную вату, а чайки визжали над Невой, как резаные. Повсюду эта предновогодняя мишура: сплошная нелепость. Катя не понимала, зачем готовиться к набившему оскомину празднику заранее. Она шла, кутаясь в белый полушубок. «Дерьмовая погода» — точнее не скажешь. Ёлки, мишура, мандарины, спешащие за подарками люди… Зачем? Подумать только: сменится цифра в углу экрана ноутбука — «две тысячи пятнадцатый» на «две тысячи шестнадцатый». Модно? Стильно? Классно?..       Она пнула мокрый снежок, и грязные брызги разлетелись в стороны, чудом не задев ее саму. От такой удачи она засмеялась самой себе, а после поправила выбившуюся блондинистую прядь, убрав ее за ухо.       Екатерина Слесарева была похожа на фарфоровую лилию — миниатюрную, тонкую, почти невесомую. От неё веяло чем-то хрупким, неприкасаемым, как от предмета искусства за стеклом витрины. Первокурсница художественного училища имени Рериха. Эта умница никого к себе не подпускала: ни жестом, ни словом. Длинные, непослушные волосы цвета платины рассыпались по плечам, а светлые глаза — как два самых чистых василька, брошенных в снег, — смотрели сквозь людей, не заостряя внимания ни на ком, кроме себя. Себя любимой. Цинизм стал её визитной карточкой с самого переезда в Санкт-Петербург.       На лице Катеньки всегда играла доброжелательная, в каком-то смысле испытывающая улыбка. Но стоило людям вокруг исчезнуть, как черты застывали, превращаясь в элегантный белоснежный фаянс — холодный, гладкий, без единой морщинки или трещинки. Одним словом: безжизненный.       Метафоричное переплеталось в её душонке, отчего Катенька начинала внешне походить на алконоста — райскую птицу, символизирующую покой. Но какой это был покой! Не умиротворение, а безжизненная тишина. Её движения были плавными, почти неестественными, словно она действительно парила над землёй, а не шла по грязному декабрьскому тротуару. В ее голубых глазах даже не было по-человечески простого тепла — лишь отражение серого петербургского неба. Чувство, словно кто-то вычерпал из девчушки всю её предыдущую жизнь, и на пути в город оставил лишь красивую, хрупкую оболочку. Но об этом позже.       Мужчины провожали её взглядами, спотыкались о собственные ноги и роняли сумки, полоумно раскрывая рты. Её каблучки оставляли на снегу чёткие следы, словно оттиски печати. Студентке нравилось внимание, словно Катя родилась только ради песни фанфар и звона бокалов с шампанским в её честь. Каждый взгляд, брошенный в её сторону, всякий шёпот за спиной — всё это было как бальзам на её душу, мёд, в котором так сладко и приятно тонуть, забывая бывшие невзгоды прошлого. Она ловила восхищённые взгляды, как бабочек сачком и бережно складывала их в шкатулку своего тщеславия.       Правда, Катя никогда не отвечала взаимностью. Восхищённые взгляды, робкие комплименты, дрожащие руки, тянущиеся к ней — всё это оставалось без ответа. Она принимала поклонение как должное, холодным кивком или едва заметной улыбкой, в которой не было ни капли тепла. Лишь кукольная, почти незаметная, наигранность. А потом что-то щёлкнуло.       После переезда её потянуло на неправильное. Только на то, что пахнет дешёвым табаком и потом. Только на тех, кто каждый раз оставляет синяки на её бёдрах. Катя нарочно искала то, что оставит следы поглубже — то, что потом будет больно выковыривать из себя ногтями. Она целовалась в вонючих подъездах с теми, кого стыдилась показать подругам. Позволяла хватать себя за запястья тем, кто наутро не вспомнил бы её имени. Правда, и она их не запоминала. Ни одного.       Но каждый раз после — долго стояла под душем, тёрла кожу мочалкой, пока не становилось до одури больно. Но грязь, которую она так жадно вбирала в себя, не смывалась. Грязь въелась в поры, грязь поселилась под рёбрами, грязь стала частью той самой пустоты, которую Катя так тщательно скрывала за фарфоровой маской. Алконост пела — но песня её была о гнили; о разбитых бутылках в подворотнях и сигаретном дыме. О том, что даже райская птица может когда-то упасть в грязь лицом и найти в этом своё извращённое наслаждение.       У чёрного входа училища Рериха её ждал Серёжа. Сергей Жуков. Однокурсник. Местный пройдоха и профессиональный неудачник с представительной наружностью — той самой, что так ценится у лжецов и мелких аферистов.       Катя замедляет шаг. Он ещё не видит её, и воспалённые карие глаза блуждают по грязному снегу. Его пальцы нервно вытаскивают смятую пачку «Кэмела» из прожжённого кармана чёрной куртки, но зажигалку ищут чертовски долго… В итоге она оказывается в заднем кармане брюк. Мужчина достаёт пластиковую зажигалку с полустёртой надписью «Сауна «Лазурная». Щелкает два раза — и на третий вспыхивает жидкое голубое пламя.       Сергей подносит огонь к сигарете, зажатой в тонких губах. Затягивается жадно, и густой дым выдыхает медленно, струйкой, наблюдая, как он смешивается с паром от дыхания на морозе. Глаза на мгновение закрываются — вот оно, единственное наслаждение, доступное даром. Лысый первокурсник-реставратор дожидается своей дамы сердца, держа в правой руке пакет из «КэБэ», начинённый бутылками дешёвого вина в крафте. И ему даже не надо открывать глаза, знает, что Катя стоит уже рядом с ним.       — Опоздала на семь минут, королева, — бросает он, пуская дым в лицо. Катю назвал он «королевой» при первой же встрече. Так он продолжил называть её сейчас. Голос хриплый, простуженный и словно не совсем земной. Катя щурится, когда табачный смрад касается ресниц, но улыбка не гаснет — лишь становится чуть более вымученной.       — Ну? — бледные пальцы сжимают его куртку за рукав. — Ты же не просто так меня дожидался? Он делает очередную затяжку, и алый огонёк на секунду освещает потрескавшиеся губы.       — А может, просто любуюсь? — тянет он, нарочито медленно выпуская дым в копну её крашеных волос, а после на секунду замирает. — …Хочу показать тебе место, где солнце тонет в море. Пошли. Жуков стряхнул пепел с сигареты, затянулся в последний раз и дерзко потушил окурок о стену учебного заведения. Он швырнул его себе под ноги и раздавил каблуком ботинка, оставив чёрный след на снегу. Вечер продолжался.       Начинающий реставратор повёл девушку за руку по узкой жилке улицы Вавиловых, где панельные дома теснились длинными рядами, как пожелтевшие от времени зубы, а голые берёзы тянули к небу свои почерневшие от мороза пальцы. Сергей жмурился от слепящего света, шмыгал носом и сжимал ладонь так крепко, будто боялся, что Катя исчезнет, как кадр на засвеченной студентом фотоплёнке. Слесарева молча заглядывала ему в глаза — мутные, цвета сгнившей коры, непонятные глаза. В пакете позвякивало Киндзмараули и каждый раз звон бутылок отдавался в висках назойливым эхом. И казалось — всё так, как должно быть.       Они пришли на остановку «Проспект науки номер двенадцать» — остановочный пункт представлял собой покосившийся стеклянный куб, заляпанный грязью и облепленный объявлениями о съёме и продаже жилья, вперемешку с новостями о пропавших без вести детях. Сергей прижал Катю спиной к ледяному стеклу, загородив от ветра своим телом:       — Тебе не холодно? Она отрицательно мотнула головой, но мелкая дрожь в плечах выдавала её.       — Куда мы едем? — свидание без точной точки назначения подкупало, и интерес внутри Катеньки разгорался со страшной силой. Серёжа с первой же их встречи в училище показался девушке последним романтиком. Как будто перед ней не опустившийся художник из Приморского, а какой-нибудь опальный принц из запрещённых книг. Он тотчас криво ухмыльнулся:       — В рай, Катюша. На автобусе 92-го маршрута. Зря ты сегодня платье напялила. Девушка лишь фыркнула в ответ, отведя взгляд в сторону. Зрительный контакт с ним был тяжелый, как свинец. Вдалеке показались фары. Ржавый «ЛиАЗ», пыхтя, приближался к остановке.       — А сегодня мы быстро! — смеялся Жуков, обращаясь к автобусу и пропуская Катю вперед.       — …И много это займет времени?       — Полчаса. И спрашивать такое нехорошо.       Она шагнула в салон, не оглядываясь. Он последовал за ней, и двери захлопнулись. Автобус, фыркнув гарью, рванул в краснеющую даль декабрьского Петербурга.       Слесарева, как приличная гражданка, уже подносила проездной к валидатору, но Сергей упрямо вёл её за локоть вглубь вагона, озорно улыбаясь.       — Ты что творишь?.. — прошипела она, оглядываясь по сторонам. Жуков в ответ лишь хитро подмигнул. Они плюхнулись на жесткие сиденья в конце салона. Автобус, набирая ход, качнулся на выбоине, и красный свет светофора пополз по потолку, оставляя дрожащие отблески на стёклах. В пакете позвякивали бутылки, стекло-о-стекло. Сергей достал одну, зажал между колен и открутил крышку зубами. Пластиковый хруст обёртки, лёгкий щелчок — и бутылка открыта. Серёжа умел свершать чудеса. Он вообще много что умел, и вскоре вы убедитесь в этом сами.        — На, согрейся. — он протянул бутылку Катьке. Ледяное стекло обожгло кожу, но она сделала глоток, и вино хлынуло в горло сладковато-липкой волной. В глазах тут же вспыхнули звёздочки, крошечные, ядовито-белые, как порошок на кончике лезвия.       — Гадость. В горле застрял комок виноградной тошноты, разбавленной чистой спиртягой, но Катя сглотнула, чувствуя, как по телу разливается тепло. Он забрал бутылку у студентки и пригубил сам.       — Школа жизни, королева, — он утер липкие губы рукавом куртки, — ко всему можно привыкнуть. Даже к гадости. Особенно к гадости.       — Перестань называть меня так.       — А как? Катя? Катька? Катюха? — он наклонился ближе, и его дыхание с тенью вчерашнего перегара обожгло нежную щёку девчушки, — ну а что, мне выебываться надо до победного. Слесарева опешила и сникла. У Жукова с этим всегда был полный порядок: из-за его манер ему пару раз чуть не выбили все зубы. Правда было это давно и не было это правдой, на самом деле. Вон, только куска переднего резца не хватало. Да и это наверно он сам где-то и как-то приложился. Сейчас даже и не вспомнит… Катя бросила на него холодный взгляд глаз-стекляшек:       — Замолчи и дай бутылку. Пальцы скользнули по холодному стеклу. Жуков лишь усмехнулся, наблюдая, как она залпом глотает зеленого змия. Горло вновь провокационно сжалось, но на этот раз она не позволила себе даже поморщиться. Тошнота подкатывала волнами, заставив сомкнуть веки на секунду. Когда она открыла глаза, мир уже слегка поплыл, но Жуков был все так же четок — ущербная лысина, его насмешливый взгляд, щербина на месте резца, которую он сейчас демонстративно прикрывал кончиком языка, словно облизываясь.       — Вот так-то лучше, — прохрипел он, довольный.       — А то королевские замашки… В помойке то мы все равны, Катенька.       — Какие еще мы, Сереж? — она звонко рассмеялась, сверкнув фарфоровыми зубами.       — Ну… — он полупьяно пытался подобрать правильное слово, — …хуйня из креативного класса. И тебя не брошу, потому что ты теперь моя, — его губы, липкие и горячие, почти коснулись ее уха, — и бутылка тоже моя. Отдай. И тогда, именно в этот момент, захотелось разбить эту бутылку ему об голову. Слово: он сам нарывался. Катя посмотрела на Киндзмараули в своей руке. Оставалась еще половина. Потом посмотрела на Жукова. Слесарева медленно подняла бутылку в крафтовом пакете и поднесла к чужому лицу, оценивая, как будет выглядеть обезображенная физиономия реставратора в крови, перемешанной с вином. Жуков на мгновение замер, а в его глазах что-то мелькнуло — и выглядело это не как подступающий страх неопределённости перед действиями плохо знакомого человека, а как настоящий животный азарт. Ну давай, ударь. Попробуй. Посмелей. Он разрешил делать с собой все, что душе угодно. Словно противиться чужим ладоням было просто западло. Но Катя лишь резко опустила руку и протянула ему бутылку. Дрожь в пальцах была уже не от холода и не от страха. Что-то другое велело ей поступить именно так.       — На, — прошипела она. Пусть подавится своим грузинским пойлом. Жуков молча взял бутылку: его пальцы на мгновение соприкоснулись с рукой Кати, которая была, по ощущениям, ледяной, как будто девушка была выкована из льда.       — Ох, как же быстро ты учишься… Он не сводил с нее глаз, пока делал долгий глоток. После, утерев рот тем же рукавом куртки, поник и, пребывая в неком трансе, разглядывал других пассажиров в салоне. Нравилось ему это дело. А остальная часть поездки прошла без происшествий.

***

Автобус резко остановился перед светофором, и Катя едва ли не грохнулась на пол, вцепившись пальцами в липкий поручень. За окном шёл снег с дождём — противная декабрьская крупа, превращавшая тротуары в серую жижу. Жуков же развалился на сидении, как будто это был не обшарпанный «ЛиАЗ», а его личное королевство — «весь мир у твоих ног, а все другие лишь жалкие муравьи». Наверное, что-то подобное у него было в голове на постоянной основе. Аксентий Поприщин, не иначе. Слесарева недовольно фыркнула на отсутствие реакции и отвернулась к запотевшему стеклу. В отражении этих двоих было странно видеть: Серёжа — с бутылкой в руке, неотесанный и смешной, с лицом, словно его вырубили топором и глазами навыкате; Катя — бледная и, будто бы, бедная рядом с ним. В кроваво-красном платье и белом полушубке, с тщательно выведенными стрелками на глазах, которые теперь уже поплыли от зимней влаги. «Королева и её шут гороховый», — мелькнуло у неё в голове, и губы сами собой скривились в ухмылке. Жуков, тем временем, достал из кармана смятую пачку сигарет, сунул одну в зубы, но зажигалку искал лениво, без особой надежды на успех.       — Следующая наша, — пробормотал Жуков, поднимаясь с сиденья. Она кивнула и потянулась за ним, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются. Дверь автобуса распахнулась с шипением. Их встретил ледяной ветер у набережной.       — Ну что, Катенька, поехали дальше, — мужчина шагнул в снежную жижу, даже не поморщившись. Катя сделала глубокий вдох. Воздух обжег легкие, но это было всяко лучше, чем спертая вонь автобуса.

***

      Петербургская набережная: под ногами чавкал мокрый снег, превращая легкую прогулку по брусчатке в наимерзейшее испытание на выносливость. Ноги скользили по плитке и тонули в вязкой каше, не давая спокойно сделать шаг нашим горе-путешественникам. Они шли навстречу алому, обреченному солнцу, которое нисходило в Финский залив. Сережа в этот момент вел свою вечную войну — трясущимися пальцами пытался прикрыть пламя уже найденной в кармане зажигалки. Третья попытка. Четвертая. Наконец, сигарета задымилась, и он с облегчением сделал долгую затяжку. Катя допивала первую бутылку полусладкого, хихикая с нелепости Жукова. Стекло стало мокрым от снежинок, прилипавших к поверхности, но ей было всё равно. Гораздо интереснее было смотреть, как отражение клементинового заката в вине дрожит и разваливается на части — точь-в-точь как и всё вокруг них. Тут Сергей бестактно прервал тишину:       — А ты смотрела «Лиля навсегда»?       — Ну?.. Вопрос показался максимально странным в этот момент, но реставратор значительно приободрился.       — Ну! Ну тогда вот тебе мой подарок на Рождество. Уголки красных губ девушки поплыли вверх, оценивая всю нелепость цитирования данной кинокартины по ролям. В любом случае: он совсем не мертвый мальчик и не ее друг детства, а Слесарева совсем не собиралась совершать самоубийство. Но все-таки продолжила за ним сей спектакль.       — Какой?       — Весь этот мир, — его рука легла по-свойски на чужое плечо, тяжелая и неповоротливая. Окурок, выпущенный из пальцев, утонул в снегу, — дома, улицы, ветер — все твое. Можешь делать что хочешь.       — Прости, но мне кажется, это не очень хороший подарок, — её мягкий голос растворился в порыве ветра. Руки, теперь раскинутые в стороны, дрожали. Ресницы слипались от снега, и когда она прикрыла глаза, мир, такой жестокий и мрачный, померк в одно мгновение, — здесь ветер, снег и холодно. Балтийский пронизывающий ветер обдувал лицо, а солнце где-то вдали медленно тонуло в свинцовых водах, окрашивая их в цвет крови. Именно в этот момент она вдруг поняла: происходит что-то по-страшному необратимое.       — И когда я закрываю глаза, — она сделала несколько шагов вперед, навстречу ветру, в темноту, не зная и не желая знать, что там, впереди. Пальцы судорожно сжали перила, что оказались прямо перед ней, — мне кажется, что я лечу. Бутылка, которую она выпустила из рук, с глухим звоном покатилась по брусчатке, оставляя за собой мокрый след. Катя оперлась на ледяное ограждение, чувствуя, как холод проникает внутрь фарфорового и такого бренного тела. Такое ненужное, уставшее и бренное тело, которое не хотело видеть мир вокруг. Мир, наверное, тоже не хотел видеть Катю. Сережа же наблюдал за ней, не шевелясь. В его глазах читалось что-то между ужасом и восхищением. Катя и на промилле не была так глупа, как Жуков.        — Мир действительно тебя недостоин. Плохой подарок, — пауза. Глубокий вдох. Несколько шагов ближе. — Но прыгать не надо. Катя приоткрыла глаза. Внизу чернела вода, покрытая толстой корою льда.       — Я не собираюсь, — ответила она, и это было горькой правдой. По крайней мере, сейчас. Ее пальцы разжали перила, оставив на обледеневшем металле влажные отпечатки, — просто захотелось посмотреть. Посмотреть, как это — умирать.       — Без разницы, — Серёжа потянулся за второй бутылкой и, не теряя пьяного мастерства, без особых усилий открыл ее зубами. Пробка со звоном отлетела в снег. Пустой же пакет был спрятан в карман, — там так же холодно. Он сделал глоток, поморщился от ледяного винища, а затем протянул бутылку Кате.       — Вот видишь, — хрипло усмехнулся он, указывая подбородком на чёрную полынью, — даже умереть нормально нельзя. Провалишься в эту дыру, а тебя вынесет где-нибудь у очистных через три дня. Раздувшуюся и синюю. Катя взяла бутылку, и пальцы её неожиданно дрогнули.       — Романтично, — процедила она и сделала глоток. Вино обожгло горло, но внутри так и не появилось долгожданного тепла.       — Зато реалистично, — он выхватил бутылку обратно. — Так что давай лучше допьём эту хуйню и пойдём уже.       Сережа осторожно, будто боясь спугнуть, провёл большим пальцем по её скуле, смахивая каплю растаявшего снега. Его прикосновение оказалось неожиданно тёплым.       Катя замерла.       Говорят, с возрастом жить становится легче. Говорят, что к девятнадцати годам у человека должны появиться хоть какие-то ответы. Но она чувствовала, как с каждым днём всё сильнее запутывается в этом дурацком клубке под названием «жизнь». И она, девятнадцатилетняя дура, совершенно не понимала, что она делает на этой планете. Зачем и почему.       — Ты вся замёрзла, — пробормотал Сергей, бесстыдно заглядывая в ее раскрасневшееся лицо. — И ресницы у тебя… Совсем белые от снега. Как у той… как там её… снежной королевы. Катя фыркнула с такого сравнения.       — Ты же не Кай, чтобы я за тобой по свету бегала.       — Не, — его губы дрогнули в полуулыбке, — я еще хуже. Ветер стих на мгновение, будто сам уже захотел подслушать их разговор. А они стояли так близко друг к другу, что Катя могла рассмотреть каждую морщинку и еле-заметный шрам на его опаленном холодом лице. Шрамов у него было предостаточно, и каждый наверняка что-то значил или кого-то напоминал.       — Ты смотришь на меня, как на экспонат в музее, — он вновь приложился к бутылке. — А должно быть всё в точности да наоборот.       — Откуда этот? — Слесарева ткнула алым ноготком в небольшой шрам под левым глазом. Даже можно сказать уменьшительно-ласкательное — «шрамик». Серёжа скорчил такую физиономию, словно попытался рассмотреть собственное лицо и вспомнить историю именно этой боевой отметки у него на морде.       — От жизни хуевой, Кать.       — Идиот.       — Твой, получается, — он вдруг поймал её лёгкую, бледную руку, сжимая ее в своей.       Два растерянных, глупых, злых и определенно пьяных человека смотрели друг другу в глаза и почему-то не могли поверить своему иллюзорному счастью. Небо в тот момент уже совсем потемнело, покрываясь голубоватой дымкой, словно дешевой пищевой пленкой в ночном ларьке. Счастье иллюзорно — и об этом важно помнить. Любое неловкое движение или слово может спугнуть счастье. Оно не терпит громких признаний, навязчивых рук и тяжелых вздохов. Счастье не терпело этих двоих. Но сейчас… Сейчас они стояли здесь, два, почему-то, все еще живых человека — и в этом было что-то невероятно важное.       — Пошли, — наконец сказала Катя, но не отняла руку.       — Куда?       — Не знаю. В тепло.       Ночь только начиналась.

***

      Они брели по набережной, когда город только начинал зажигать ночные огни в полумраке. Ветер с Невы гнал по асфальту обёртки от чипсов и сигаретные бычки, а они шагали через эту грязь, плечом к плечу, не говоря друг-другу ни слова.       — Видишь вон ту звезду? — внезапно крякнул Серёга, тыча пальцем в закопчённое стекло остановки. Сквозь слои питерской смоги еле просвечивала тусклая точка на чернеющем небе. — Она упадёт ровно в три ночи. И мы будем там, где она разобьётся. Катя закатила глаза так, что видны были только синеватые белки. Но уголки губ — эти предательские дуры — дёрнулись вверх. Он был смешнее её подруг и всех её так называемых «друзей». С ним постоянно хотелось смеяться.       — Ты совсем ебнулся, Жуков. Это Венера, — процедила она, закусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы не засмеяться. Ночной автобус подъехал, фыркнув тормозами. Жуков ловко подхватил её под локоть.       — Тем лучше, — прошипел он на ухо, заталкивая её в вонючий салон. — Значит, полетим на планету любви.

***

      Они ввалились в подъезд, как пара мокрых и пьяных беглецов. Катя смеялась между лестничными пролётами, упиваясь чувством полной гармонии с собой и, наконец-таки, освобождения. Она не чувствовала замёрзших пальцев, и на всё было уже плевать. Вино заливало всё изнутри, как гудрон — липкое и тяжёлое.       Сергей, шатаясь, копался ключом в замке. Катя пыталась удержать равновесие, но их шатнуло одновременно, и он, чтоб не грохнуться прямо в прихожей, отчаянно ухватился за её задницу. Обеими руками.       — Опа, — выдохнул он с видом канатоходца, спасённого от падения в бездну, — держусь за святое. Катя ахнула, отшатнулась. Усмехнулась с какой-то полубрезгливой нежностью.       — Ты что, охуел?       — А чё, — он хмыкнул, опираясь на плечо. — Вежливо, аккуратно. Спасаюсь как умею.       — Ты сейчас опять упадёшь. Очень больно, головой на бетон. Он заржал, наконец открыл дверь, и они зашли в его однушку — пахло затхлым, чем-то кисловато-сигаретным и очень домашним. Катя сразу скинула белый полушубок, уронив его на батарею.       Они смахивали с себя остатки вечера и мокрый снег. Говорить особо не хотелось. Катя стояла посреди комнаты — в алом платье, чуть перекосившаяся на полуснятых каблуках. Мокрые пряди приставали к щеке. Блондинистая, с красными от мороза щеками и горящими пьяными глазами. Он смотрел на неё и не мог оторваться. Потом она шагнула, будто бы споткнулась — не нарочно — и рухнула на пол, неудачно, как кошка, потерявшая равновесие. Шлёпнулась на локоть, а платье задралось почти до талии.       — Блять… — выдохнула, не двигаясь. — Ну и вечер. Жуков плюхнулся рядом. Он легонько коснулся её бедра, обводя пальцем круг, и вдруг прижался губами к её колену.       — Давай не будем вставать, — пробормотал. — Так нормально. Тут мягко.       — Ты серьёзно? — Катя приподняла брови. — Ты хочешь трахнуть меня на линолеуме?       — А что, ты ожидала лепестки роз и рояль? — хмыкнул он.       Она тихо рассмеялась, будто этот смех вырвался из глотки против её воли. И не сопротивлялась. Даже когда его ладони сжали её бледные бёдра, даже когда он медленно, почти невесомо опустился на неё, пригвождая к полу своим весом. Его губы скользили по её шее, оставляя влажные следы, спускались ниже, к плечам, к ключицам — неспешно, словно змей-искуситель, знающий, что добыча уже в его власти.       Всё происходило как в дымке. Ирреальность, фантасмагория и вымысел. Вино всё ещё пульсировало в висках. Их одежда отлетала в стороны — без лишнего драматизма, просто и по-человечески. Шепот. Хрип. Пальцы — на груди, на животе, плывут куда-то вниз, оставляя после себя лишь горящую дорожку на коже. Одежда — как мусор. Всё лишнее — долой. Она дернулась, но не сопротивлялась. Дышала — часто, в ритме нарастающего бита, который бил в висках и паху.       Он вошёл резко, с хриплым выдохом. Она замерла, затаив дыхание. Пол под спиной был холодным, а их тела — обжигающе горячими, липкими от пота, смешанного с чем-то сладким и терпким. Катя выгнулась навстречу, впилась пальцами в его затылок, застонала так, будто из неё вытягивали всё прошлое — все фальшивые поцелуи, все чужие прикосновения, которые она терпела сквозь зубы. Всё это исчезло, растворилось в этой ночи, в этом дерзком, почти грязном единении на полу, где не было места ничему, кроме них самих. Настоящих, пахнущих потом и дешевым мылом. С мозолями, шрамами и грязными мыслями.       Когда они обессилели, остались просто лежать, как выброшенные на берег рыбы. Он прижимал её к себе, гладил по спине — как будто боялся, что она распадётся в пыль, если перестанет чувствовать его ладонь.       — Спи, королева, — пробормотал он. — Всё уже.       — Не называй меня так, — выдохнула Катя. — Хотя… может, и не важно. Он что-то ответил, но она уже не слышала. Уткнулась носом ему в плохо бритую шею, и дыхание стало ровным и сонным.       Прошёл час. Или два. Сергей проснулся первым. Катя — свернувшись, как котёнок, лежала, обвитая его тяжёлыми руками. Спина была бледная и вся в мелких царапинах. Её волосы прилипли к лицу. Он смотрел на неё долго, не двигаясь. Потом встал, аккуратно высвободил руку из-под её головы. Потянулся. Взял Слесареву на руки — аккуратно, как хрупкую куклу. Вздохнул: «тяжеленькая, фарфоровая ты моя», — и отнёс её на кровать. Постель была холодной и пустой — простыни смяты, одеяло сброшено на пол. Он поднял его с пола и затем накрыл Катю — грубым и чуть колючим, серым одеялом. Его пальцы медленно скользнули по её виску, откинув непокорную прядь волос за ухо. Движение было осторожным, почти нерешительным, боясь разбудить или спугнуть спящую королеву.       — Всё, Катюша, теперь как у людей.       Снег за окном продолжал идти. Всё было по-настоящему. Как их любовь, как их ночь, как этот неуютный рай на четвёртом этаже панельного дома в Приморском районе никогда не спящего города — Санкт-Петербурга.

***

      Утро пришло без разрешения, и Катя проснулась от тишины; это гулкое «ничего» давило на уши, ведь живя уже полгода в общежитии она привыкла к тому, что в своей голове она ни секунды не остается один на один. Голова была всегда забита различным мусором: чужими голосами, смехом, планами, мыслями и бессмысленными страхами. Пустота. Тишина.       Она лежала под серым покрывалом, уткнувшись носом в подушку, наволочку которой, по ощущениям, не меняли месяц или даже два… Полусонная Катя потянулась рукой дальше, в неизвестность за собственной спиной — и не нащупала его. Подушка рядом была холодной.       Слесарева села, поджав под себя ноги. Простыня на ней — чужая, пахнущая чужим телом, пресноватым потом, солью, перечной мятой. Она пахла чем-угодно, но не ею. По спине пробежал холодок, глаза замельтешили по комнате. Самая обычная комната, которая могла быть у самого обычного человека: шкаф, окно, стол со стулом и кровать, на которой она сейчас беспардонно валялась. Ощутив, как мороз начинает разгуливать по голой коже с новой силой, Катя накинула на себя чёрную шёлковую рубашку, что смятая валялась на краю.       Тогда девушка поднялась, чувствуя, как босые ступни прилипали к липкому полу. На столе лежал одинокий блокнот с несколькими выдернутыми листами. Она развернула одну из смятых страниц и взглянула на содержимое:       — «Какой мрак…» — лишь пронеслось в голове у Слесаревой. Бесшумно, как мышка, она выскользнула в кухню. Он сидел у окна, кутаясь в потертую байковую рубашку, и курил. Сквозь жёлтые жалюзи пробивался слабый свет —нерешительный, питерский и декабрый, как отроческий поцелуй. Он падал на его лицо — острое, несуразное, подсвечивая скулы и резкий подбородок. Жуков услышал шаги сзади и лишь тогда, обернувшись, сказал с вымученной улыбкой:       — Доброе утро.       Катя молча подошла, вынула сигарету у него из пальцев и сделала глубокую затяжку. Медленную, зажмурив глаза так сильно, как только могла. Курила она только самые дорогие сигареты типа «Мальборо Голд», редко. И то, только тогда, когда ей предложат первой. А ситуация нынче совсем другая.       — Мне надо идти, — бросила коротко, отдавая владельцу его тлеющую сигарету. Сергей вскинул темные брови, разглядывая уже почти что бычок. Чуть нахмурился.       — Куда? Ты ж даже не…       — Мне просто надо.       Она резко отвернулась, пошла в комнату. Скинула его рубашку, натянула платье с пола, поправила пушащиеся волосы ладонью — как могла. Губы её пересохли, помада совсем пропала и взгляд у неё был такой мутный, как лёд в грязной реке. Но именно в этом взгляде появилось то, чего не было раньше у Кати. Настоящее чувство. Боль. Настоящая, усталая боль девушки, которая больше не верит в то, что она останется одна. И это пугало. Сергей встал в дверях спальни, опираясь на косяк.       — Катя… Она посмотрела на него, с застывшей росой слез на ресницах, которые медленно превращались в ледяные капли.       — Это была хорошая ночь, Серёж. Но я не хочу, чтобы она стала началом вот этого… — она истерично замахала руками в разные стороны, пытаясь объяснить то, на что ей не хватает слов, — …всего.       В ответ он лишь молчал и чуть незаметно кивал своей лысой головой. Успокаивать её бесполезно.       — Я не умею по-другому. Понял? Она прошла мимо, схватив мятый листок со стола: накинула на плечи шубку, надела туфельки. Выдохнула, заглядывая в удовые глаза напротив. Искала себе, да и ему тоже оправдание.       — Я не обещала остаться. Ты тоже ничего не обещал. Она ушла, даже не хлопнув напоследок дверью.       Сергей остался в пустой квартире с выкуренной сигаретой с горем пополам. Он смотрел в окно, как её маленькая фигура в красном уходит по промёрзшему двору, исчезая среди серых теней панелек и припаркованных машин. На кухонном столе осталась бутылка. Почти пустая. В раковине — кружка с засохшей кофейной гущей. Капал кран. Обои медленно отклеивались от стен. Всё разрушалось, медленно, постепенно.       Он присел обратно и закурил следующую. На пути побега Катя развернула листок и перечитала написанный наскоро Жуковым стих:

«Я пальцем вожу по сучьему горлу —

Ты трепещешь, но глотку не рвёшь.

Я — твой пьяница, ты — мой позор,

Мы танцуем, пока не убьём.

Ты — птица. Ты — миф. Ты — бред.

Я — грязь под твоими ногтями.

Разрежь мне живот — найдёшь те сотни причин,

Почему мы оба — говно.»

      Их зима. Их первая зима.

***

«Люблю тебя так,

что мне хочется прыгнуть с балкона навстречу миру и мы

берёмся за руки: ты успешный инженер,

я какая-то хуйня из креативного класса,

входим в длинный-предлинный тоннель

а на выходе выливается розовая биомасса

в нас тонут дворы, деревья, прохожие,

собаки и дети, квартиры, кучи листьев

нам больше не о чем волноваться и тревожиться

ты, я и наш квартал навсегда обнялись

но меня отвлекает какой-то шорох

в квартире отклеились обои или капает вода

как будто всё, о чём я думаю, скоро исчезнет навсегда.»

Макулатура «Падение» 2012 г.