Какова цена любви

Это произошло прямо перед звонком на историю. Алина стояла у своей парты, сосредоточенно проверяя, идеально ли лежат её тетради. Саша, проходя мимо к своему месту, вдруг притормозил и, склонившись к самому уху вишнёвой, почти коснулся её волос. — Ты такая бледная, Аль, — прошептал он, и в его голосе проскользнула низкая, вибрирующая нотка. — Я всё думаю: в каком месте мне нужно тебя укусить, чтобы ты наконец по-настоящему покраснела? Саша пошёл дальше, как ни в чём не бывало бросая сумку на стул, а Алина так и застыла с рукой, занесённой над пеналом. Мир схлопнулся. В следующую секунду жар, начавшийся где-то в груди, стремительно бросился к лицу. Алине показалось, что кожа на щеках сейчас просто начнёт дымиться. Она судорожно села, уткнувшись взглядом в раскрытый учебник, но перед глазами была только одна фраза. «В каком месте… укусить…» Этот голос - хриплый, наглый, слишком близкий - теперь звучал у неё в голове вместо голоса учителя. Алина чувствовала, как пульсирует кровь в ушах. Она не могла поднять глаз, потому что знала: стоит ей мельком увидеть тёмный затылок Саши, и она просто сгорит на месте. Всё занятие она просидела, вцепившись пальцами в край стола. Колени дрожали. История? Какая, к чёрту, история, когда её собственное тело предало её, реагируя на короткую, грязную шутку так, будто её ударили током. Щёки горели до самого вечера. Даже когда она шла домой, кусая губы и глядя под ноги, она всё ещё чувствовала то призрачное, горячее дыхание на своей шее. Порядок был не просто нарушен. Порядок был уничтожен одним коротким предложением. Ночь была душной, несмотря на февральский мороз за окном. Алина лежала в темноте, уставившись в потолок, но вместо привычных таблиц управленцев на Руси перед глазами пульсировал один и тот же кадр: губы Саши, опасно близкие к её шее, и тот самый низкий, вибрирующий шепот. «В каком месте мне нужно тебя укусить…» Алина перевернулась на бок, сминая подушку, но это не помогло. Воображение, подстегнутое голодом и лихорадочным блеском глаз Громова, начало рисовать картины, от которых по коже пробегали искры. Она представляла, как Саша — со своими вечно горячими руками, сбитыми костяшками и запахом табака — не просто проходит мимо. Алина видела в этой темноте, как шатен толкает её к стене в пустом классе. Как его широкая ладонь, та самая, что прикрывала записку «СКЕЛЕТ», ложится не на парту, а на её, Алины, шею. Грубо, собственнически, заставляя закинуть голову назад. В мыслях всё было гораздо смелее, чем в жизни. Алина представляла, как Саша медленно подается вперед, и его колючая щетина обжигает бледную кожу. Куда бы он укусил? В изгиб шеи? В острое плечо, которое так тщательно скрыто под оверсайзом? Или… Алина зажмурилась так сильно, что в глазах заплясали белые пятна. Она отчетливо почувствовала призрачное прикосновение чужих губ к своей ключице. Это было так реально, что она почти вскрикнула. Она представляла, как Саша своими татуированными пальцами медленно задирает её огромную черную толстовку. Как он смотрит на её ребра — не с жалостью, как историчка, и не с насмешкой, как Костя. А с каким-то темным, голодным восхищением. Будто Алина для него — не «скелет», а самое дорогое сокровище, которое хочется присвоить, сломать и подчинить. «Плавиться умеешь…» — всплыла в голове дневная фраза. И Алина плавилась. Прямо сейчас, в своей холодной постели. Ей казалось, что она чувствует тяжесть тела Саши поверх своего. Его агрессию, его внутренний надлом, который так странно рифмовался с её собственным. В этих фантазиях не было нежности — там была жажда, от которой пересыхало в горле. Она представила, как кусает губу, пытаясь сдержать стон, а Саша смеется — тем самым хриплым, победным смехом — и перехватывает её запястья, прижимая их к кровати. Алина резко села, тяжело дыша. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Лоб был влажным от пота, а щеки горели так, будто она провела несколько часов на солнцепеке. Это было неправильно. Это было опасно. Это было… лучшее, что она чувствовала за последние годы. Она посмотрела на свои руки в лунном свете. Она вдруг подумала о том, каково это — сжать этими пальцами тёмные волосы Саши и притянуть его к себе, забыв о калориях, о юриспруденции и о том, что она «замок». До рассвета Алина так и не уснула. Её личная математика окончательно превратилась в хаос, где единственной верной цифрой было расстояние в два метра между её партой и Сашиной. И это расстояние теперь казалось ей невыносимым. *** Февраль выдыхался, превращаясь в серый кисель под ногами. Город захлебывался в оттепели, но для Алины и Саши это время стало чем-то вроде затянувшегося перемирия, которое медленно, по миллиметру, перерастало в нечто большее. Их общение теперь не ограничивалось школой. Бытовуха ворвалась в их мир незаметно, через мелкие детали и привычки. Одной из таких привычек стали их «тихие часы» в библиотеке. Саше нужно было подтягивать хвосты, чтобы его не выперли из школы, а Алина просто не могла находиться дома, где мать всё чаще подозрительно заглядывала в её пустую тарелку. — Аля, глянь, — прошептал Саша, пододвигая к ней учебник. — Если я напишу, что ВОВ — изменило экономику СССР в корне, историчка отстанет? Или мне нужно расписать всю эту «перемену в корне» на три листа? Они сидели в самом дальнем углу читального зала. Алина наклонилась к учебнику Саши, и их плечи соприкоснулись. Раньше вишнёвая бы дернулась, как от ожога, но теперь она только незаметно выдохнула, позволяя себе почувствовать тепло чужого тела. — Напиши про политическую нестабильность в те годы, — тихо ответила Алина. — Она любит такое. И почерк… Громов, у тебя буквы похожи на пьяных тараканов. Пиши разборчивее. — Слушаюсь, адвокат, — хмыкнул Саша. Он на секунду перехватил руку Алины, которая лежала на столе. Его ладонь была горячей, почти обжигающей по сравнению с вечно ледяными пальцами Соковиковой. Саша не сжал её, просто накрыл своей на пару секунд, проверяя температуру. — Опять ледяная, — недовольно буркнул он. — Ты вообще кровь по организму гоняешь или она у тебя застыла? — У меня плохая терморегуляция, — Алина попыталась высвободиться, но Саша только сильнее прижал её ладонь к столу. — У тебя «еды нет в организме» — вот как это называется. На, держи. Саша выудил из кармана своей вечной толстовки маленькую пачку мятных леденцов без сахара. Он знал, что Алина не возьмет ничего другого. Это был их негласный уговор: Саша не предлагал еду, которая пугала Алину, а Алина принимала эти мелкие жесты заботы. — Спасибо, — Алина взяла леденец, чувствуя, как на языке расходится холодная мята. Еще одним милым моментом стали их прогулки после школы. Снег таял, и на дорогах стояли огромные лужи. Саша, со своими тяжелыми берцами, всегда шел впереди, выбирая путь поустойчивее. — Прыгай сюда, здесь мелко, — командовал он, оборачиваясь. И Алина прыгала, иногда не рассчитывая силы и вцепляясь в локоть Саши, чтобы не упасть. Тот каждый раз придерживал её чуть дольше, чем нужно, обхватывая за талию. Через слои оверсайз-куртки Алина чувствовала силу этих рук, и в голове снова всплывали те самые ночные картины, от которых щеки начинали предательски розоветь. — Ты чего опять красная? — щурился Саша, разглядывая её лицо под светом тусклых фонарей. — Ветер вроде не сильный. — Просто… кислородное опьянение, — врала Алина, поправляя рюкзак. — Ага, конечно. Опьянение у неё, — Саша вдруг стянул со своей головы дурацкую черную шапку и нахлобучил её на Алину, натягивая до самых глаз. — Носи, а то мозги окончательно заморозишь своими мыслями. Шапка пахла Сашей. Табаком, какой-то свежестью и самим Сашей. Алина шла в ней, чувствуя себя странно защищенной. Ей казалось, что эта шапка — как невидимый купол, который отсекает её от всех страхов, калорий и тревог. В эти моменты, когда Саша шутливо толкал её в бок или когда они вместе слушали музыку через одни наушники, сидя на скамейке в парке, Алина понимала: она тонет. Не в воде, которой заливалась по утрам, а в этом человеке. И самое удивительное было то, что Саша, кажется, совсем не был против того, чтобы стать её персональным океаном. *** В комнате пахло дымом и чем-то кислым. Саша сидел на подоконнике, вытянув ноги в стоптанных «вансах», и смотрел, как по стеклу лениво сползает грязная капля. На подоконнике — натюрморт из пустой банки из-под колы, пачки «Винстона» и россыпи таблеток. Золофт, Атаракс… его личный набор для выживания. Чтобы не сорваться. Чтобы не вцепиться в чью-нибудь глотку просто потому, что в башке слишком громко. Он плеснул остатки «егеря» прямо в жестянку с колой. Газировка зашипела, темная и липкая, как и всё в его жизни. — Дерьмо, — хрипло выдохнул он, делая глоток. На экране телефона светилась переписка. Последнее сообщение от Алины: ровное, правильное, с идеальной пунктуацией. Чёртова отличница. Саша затянулся, прикрывая глаза, и перед внутренним веком тут же всплыла эта бледная физиономия. Алины. Её хотелось одновременно спрятать в самый глубокий подвал, чтобы никто не смел её трогать, и… разбить. Просто чтобы посмотреть, что там внутри под этой ледяной коркой. Когда он сегодня в школе ляпнул про укус, он сам не ожидал, как её коротнет. Он видел, как у Соковиковой вспыхнули уши, как по этой прозрачной, почти светящейся коже пополз густой, горячий румянец. В этот момент Саша отчетливо почувствовал, как собственные зубы заныли от желания проверить — насколько она настоящая. Эта «Скелетка» была слишком чистой для этого города. Слишком правильной. — Придурошная, — пробормотал Саша, разглядывая свои сбитые костяшки. Он боялся. Не драки, не ментов, не передоза. Ему было страшно дотронуться до Алины своими руками. Ему казалось, что если он прижмет её к себе, то Алина просто испачкается об него, пропитается этим запахом пойла и безнадеги. А Алина, сука, тянулась. Саша видел это. Видел, как та замирает, когда они задевают друг друга плечами. Видел, как она смотрит - испуганно, но жадно. Саша смял пустую пачку из-под сигарет и швырнул её в угол. В голове гудело. Золофт вперемешку с «егерем» давал странный эффект: мир по краям плыл, а в центре всё было острым, как бритва. Он вспомнил ту записку на парте. «СКЕЛЕТ». Внутри всё перепахало от злости. Хотелось найти того уебка, который это написал, и вбивать это слово ему в глотку, пока тот не захлебнётся. Потому что Алина - не скелет. Она, блять, живая. Просто поломанная. Саша посмотрел на свои ладони. Костяшки ныли. Он вспомнил, как сегодня в коридоре почти прижался к Алине. Та была такой тонкой, что казалось - сожми чуть сильнее, и кости хрустнут, как сухие ветки. И это бесило. Это вымораживало Сашу до зубоного скрежета. Ему хотелось заорать на неё. Схватить за плечи и трясти, пока эта фарфоровая девочка не поймет, что она себя убивает. Что её «контроль» - это просто петля на шее. — Жри ты, блять, — прорычал Саша в пустоту комнаты. Он ненавидел эту её худобу. Каждую выпирающую ключицу, каждый позвонок, который просвечивал сквозь кожу на физкультуре. Для Саши это было не про «красоту». Это было про боль, которую он чувствовал кожей каждый раз, когда видел, как Алина бледнеет от запаха еды. Его собственная зависимость была понятной: закинулся - отпустило. А у Алины был враг похитрее. Враг, который сидел у неё в голове и считал чертовы цифры. Саша затянулся новой сигаретой, жадно, до головокружения. Тот комментарий про укус… Он не просто так его ляпнул. Он хотел, чтобы Алина почувствовала себя телом. Живым, из мяса и крови, а не прозрачным призраком, который боится занять место в мире. Ему хотелось вырвать её из этой стерильной клетки, даже если придется действовать грязно. — «В каком месте укусить»… — Саша криво усмехнулся, вспоминая, как Алина вспыхнула. В этом румянце было больше жизни, чем во всём обществознании, которое та зубрила. Саша открыл рюкзак, достал бутылку воды и сделал огромный глоток, пытаясь смыть горечь таблеток. Он посмотрел на аватарку Алины в телеграмме — та там выглядела совсем уж прозрачной, на фоне какого-то серого окна. Но её яркие вишнёвые волосы уж очень выделялись на этом фото. «Вишнёвая». Это приелось только к ней. Только она была такой. Насколько помнит это Саша, Алина красила волосы в этот цвет с пятого класса. Не сразу полностью, а частицами, по пару прядок. Так она и дошла до всех волос в вишнёвом цвете. «Ей идёт, только ей» – всплыло в голове в этот момент. А шрам на её щеке? Он видел его всю школьную жизнь. Как в первом классе она перешла к нему в класс, так он и наблюдает его на чуть пухлых щеках. Шрамик слишком цеплял внимание, а от этого хотелось рассматривать её лицо с каждым разом дольше прошлого. Откуда он? Хотя, сейчас это не важно. Важно другое. Мысль тут же перескочила на другую «Я тебя вывезу, слышишь? — подумал Саша, и в груди знакомо кольнуло агрессивной нежностью. — Даже если ты будешь брыкаться. Даже если ты меня возненавидишь. Я не дам тебе просто исчезнуть». Он выключил свет и остался сидеть в темноте, слушая, как за стеной шумят соседи. Его мир был грязным, шумным и перекошенным, но в нем было место для Алины. Целиком. Со всеми её страхами и её рпп, за которое Саша готов был разбить лицо любому, кто посмеет над этим посмеяться. *** Март был похож на плохо заживающую рану. Грязная жижа под ногами, сырость, пробирающая до костей, и это серое, давящее небо. Они шли со школы. Алина чувствовала, как мир вокруг начинает медленно рассыпаться на пиксели. Ноги стали ватными, а в голове поселился странный, звенящий гул. «Всего лишь сахар упал, — вяло подумала она, цепляясь взглядом за облупленную стену гаражей. — Пройдет». Но не прошло. На повороте у школьного двора колено предательски подогнулось, и Алина начала заваливаться в сторону, прямо в талую кашу. Тяжелая рука Саши перехватила её поперек груди, рывком возвращая в вертикальное положение. — Блять, Аля! — Саша почти прорычал это ей в ухо. — Опять?! Алина попыталась оттолкнуть его, но пальцы только бессильно соскользнули по грубой ткани его куртки. — Пусти… Я просто… голова закружилась. — Закружилась у неё, — Саша не отпускал, наоборот, прижал её сильнее к себе, буквально впечатывая в стену школьной пристройки. — Ты на привидение похожа, Соковикова. В тебе жизни меньше, чем в этом сугробе. Алина подняла глаза и увидела, что они стоят прямо под окнами учительской. Стекла тускло поблескивали, и там, за занавеской, замер силуэт Анастасии Александровны - молодой учительницы русского и литературы. — Саша, отпусти, на нас смотрят, — прошептала Алина, пытаясь стоять ровно. — Она подумает… — Да мне плевать, что она подумает! — Саша даже не обернулся. Его трясло от злости и страха, который он привычно маскировал под агрессию. — Пусть смотрит. Пусть хоть всю администрацию вызовет. Они там наверху думают, что я тебя убиваю. Что я — гниль, которая тебя за гаражи притащила. Он резко сократил расстояние, так что Алина почувствовала запах его сигарет и липкий холод мартовского воздуха. — А я просто хочу, чтобы ты жила, понимаешь? — Саша зло усмехнулся, и в его глазах блеснула неприкрытая горечь. Саша на секунду замолчал, сжимая плечо Алины так сильно, что завтра там наверняка будет синяк. — Саша… — Алина осторожно накрыла его ладонь своей. — Больно. Громов мгновенно ослабил хватку. Его лицо изменилось, злость сменилась какой-то обреченной нежностью. Он аккуратно поправил Алине шапку, надвинув её почти на глаза, скрывая её от любопытных взглядов из окна. — Пошли отсюда, — глухо сказал Саша. — Пока эти святоши нас полицией не напугали. А то папаша приедет — вот смеху-то будет. — Папаша..? *** Анастасия Александровна поправила очки и вздохнула, глядя в окно учительской. На школьном дворе, в серой каше тающего снега, стояли двое. Она узнала их сразу. Алина Соковикова - её тихая боль. Девочка с тонкими запястьями и глазами, в которых застыла какая-то недетская, стерильная печаль. Она всегда писала идеальные сочинения по Достоевскому, но в последнее время её почерк стал ломким, а сама она будто начала прозрачнеть. И рядом с ней - Громов. Александр. Местная катастрофа. Анастасия Александровна видела, как Громов что-то хрипло выговаривает Алине, почти вплотную прижимая её к облупленной стене гаража. Она видела, как рука Громова вцепилась в плечо девушки. «Типично», — подумала она с горечью. — «Паразит нашел себе жертву. Сильный ломает слабого». Ей казалось очевидным: маргинал Громов, пропахший табаком и безнадегой, тянет отличницу Алину на дно. Она видела в этом классический сюжет о дурном влиянии, о том, как «чистое» пачкается о «грязное». Она не видела, что рука Громова на плече Алины не давит, а поддерживает, не давая той осесть в сугроб от голодного головокружения. Она не слышала, как Саша в этот момент шептал: «Дыши, идиотка, просто дыши». — Бедная девочка, — прошептала учительница, отворачиваясь от окна. — Совсем исхудала от стресса. Надо бы поговорить с её матерью… Громов её окончательно изведет. Она поставила чашку с чаем на стол, так и не заметив, как «агрессор» аккуратно поправил Алине шапку, пряча её замерзшие уши от ветра. Они медленно пошли прочь от школы, два поломанных человека в сером мартовском тумане. А Анастасия Александровна в окне учительской продолжала смотреть им вслед. *** В комнате было непривычно тихо. Телевизор в зале бормотал что-то бессвязное - мать смотрела какую-то передачу о «пропавших без вести» или очередную криминальную сводку. Саша сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и тупо смотрел на свои кеды. — ...её нашли слишком поздно, — донесся из-за стены голос диктора. — Истощение, отказ органов. Подросток просто перестал бороться. Эти слова вошли в голову Саши, как раскаленный гвоздь. «Перестал бороться». Он схватил телефон и открыл последнюю фотографию, которую Алина скинула ему вчера - просто какой-то конспект, но в кадр попали её пальцы. Тонкие, костлявые, с посиневшими ногтями. Алина не просто худела. Она исчезала. Она стирала себя из этого мира, как ластик стирает неудачный набросок. В этот момент в комнату заглянула мать. У неё были красные глаза — то ли от усталости, то ли от портвейна подаренного на восьмое марта. Она посмотрела на Сашу, на его бардак, на темные круги под его глазами. — Ты такой же, как твой отец, Саш, — хрипло сказала она. — Только о себе и думаешь. А люди… люди ломаются и уходят, а ты даже не заметишь, пока в квартире тишина не наступит. Мать закрыла дверь, а Саша остался сидеть, задыхаясь от внезапного осознания. Она была права. Саша играл в свои игры, пил свои таблетки, «защищал» Алину, пока та медленно умирала у него на глазах от собственного внутреннего голода. Тишина. Вот что ждало его в конце. Саша резко встал. Его не «развезло», наоборот — в голове стало кристально чисто и страшно. Он схватил куртку, на ходу натягивая её на плечи. Пальцы быстро застучали по экрану. «я в твоем падике» «спускайся» «это не шутка» «мне нужно сказать кое-что». Подъезд встретил его привычным запахом сырости и старой краски. Саша не стал подниматься на лифте, он встал на лестничной площадке между первым и вторым этажом, глядя на тусклую желтую лампочку, которая билась в конвульсиях под потолком. Дверь лифта наверху лязгнула. Сердце пропустило удар. Алина шла медленно. На ней была та самая огромная черная куртка, в которой она казалась совсем маленькой и беззащитной. В полумраке подъезда её лицо было белым, как мел, а глаза - огромными и полными тревоги. — Саша? Что случилось? — Алина остановилась на несколько ступенек выше, вцепившись тонкими пальцами в перила. Саша смотрел на неё снизу вверх. Он видел каждую черточку этого лица, каждую венку на виске. Он чувствовал, как внутри него всё кричит от желания схватить эту девушку и никогда не отпускать. Он сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию. Воздух в подъезде казался тяжелым, наэлектризованным. — Ты зачем пришел в такое время? — Алина нахмурилась, её голос дрожал. — Ты странный какой-то. Трезвый? — Трезвее некуда, — отрезал Саша. он остановился в шаге от Алины. — Послушай меня. Я долго прикидывался, что мне просто «прикольно» с тобой возиться. Что мне по кайфу быть твоим телохранителем. Но сегодня я понял… я понял, что если я сейчас промолчу, то завтра тебя может просто не стать. И я останусь один в этом гребаном городе. Саша глубоко вздохнул, его костяшки пальцев, которыми он сжимал перила, побелели. — Алина, у нас есть серьезный разговор. И я не уйду отсюда, пока ты меня не выслушаешь. По-настоящему. Без этой защиты из вечного «я в порядке». Та замерла, приоткрыв рот. Она видела, что Саша не играет. За этой маской агрессивного подростка сейчас стоял человек, который смертельно боялся потерять единственное, что имело для него смысл. Саша не отстранился. Наоборот, он сократил оставшиеся миллиметры, так что Алина чувствовала жар, исходящий от его тела, даже сквозь слои одежды. В тусклом свете подъездной лампочки глаза Громова казались почти черными, и в них больше не было ни издевки, ни агрессии. Только какая-то пугающая, обнаженная честность. — Ты всё ждешь, когда я начну смеяться? — хрипло спросил Саша, и его дыхание коснулось губ Алины. — Ждешь, когда я скажу, что это всё шутка? Алина хотела ответить «да». Хотела, чтобы это оказалось шуткой, потому что реальность была слишком тяжелой, чтобы её вынести. Но голос пропал. Она только беспомощно смотрела на Даню, чувствуя, как внутри всё завязывается в тугой, болезненный узел. — Так вот, Аль… это не шутка, — Саша на секунду зажмурился, словно прыгая со скалы. — Я не из жалости за тобой таскаюсь. И не потому, что мне скучно. Я… я люблю тебя. Слышишь? Люблю так, что мне дышать больно, когда я вижу, как ты себя стираешь. Слова повисли в пыльном воздухе подъезда. «Люблю». Это слово в мире Алины было лишним, оно не вписывалось в таблицы калорий и графики подготовки. Оно было слишком весомым, слишком настоящим. У Алины задрожал подбородок. Это было последнее, что она могла контролировать, и сейчас этот контроль ускользал. Мир вокруг поплыл, очертания Саши стали размытыми из-за мгновенно набежавших слез. Она не выдержала. Её ноги, и без того слабые, окончательно перестали её держать. Алина просто качнулась вперед, и если бы не Саша, она бы осела прямо на грязные ступеньки. Громов поймал её мгновенно. Он прижал Алину к себе, обхватывая крепко, надежно, пряча её голову у себя на плече. Вишнёвая вцепилась пальцами в его куртку, сминая ткань, и из её груди вырвался первый, рваный всхлип. Она не рыдала навзрыд. Это были тихие, горькие слезы, которые копились месяцами — за каждую выброшенную овсянку, за каждый косой взгляд в зеркало, за каждый удар сердца в тишине пустой кухни. Она плакала от того, что её наконец «увидели». Не как отличницу, не как «скелетку», а как человека, которому до боли нужно было это тепло. — Тише, тише… — шептал Саша, зарываясь носом в мягкие волосы на затылке Алины. — Я здесь. Я держу. Саша медленно гладил её по спине, и его ладони казались Алине огромными и невероятно горячими. Она чувствовала, как Саша сам дрожит — от напряжения, от облегчения, от того, что он наконец-то это сказал. — Всё нормально, Аля. Просто плачь. Я тебя никуда не отпущу, слышишь? Никому не отдам. Даже тебе самой. Алина только сильнее прижалась к нему, впитывая запах табака и одеколона, который теперь стал для неё единственным якорем в этом мире. Ей хотелось просто быть. В этих руках. На этой лестничной площадке. Оттепель наконец-то началась. Не на улице, а здесь, между ними. Алина сглотнула, чувствуя, как холодный воздух подъезда обжигает горло. Теперь, когда плотина прорвалась, слова сами просились наружу. Они так и остались сидеть на холодных ступенях, плечом к плечу. Алина вытирала лицо рукавом своей огромной куртки, чувствуя себя странно — опустошенной, но впервые за долгое время по-настоящему легкой. Тишина подъезда теперь не давила, она обволакивала. — Прости, — тихо сказала Алина, глядя на свои сапоги. — Я не должна была… так срываться. — Заткнись, Алин, — беззлобно отозвался Саша. Он достал сигарету, но, посмотрев на Алину, просто покрутил её в пальцах и спрятал обратно. — Ты человек, а не робот из учебника. Тебе можно. Ты жутко худая, твоя семья не следит за твоим рационом что-ли? Алина шмыгнула носом и прислонилась затылком к стене. — У меня… только мама осталась. Папы не было никогда. А тема кто он такой и где его найти закрыта на что замков. Любой разговор на эту тему заканчивался скандалом с истерикой. Единственное что я о нём знаю, то что он полный кретин и мудак. Она его даже не упоминает. Я вижу как она хочет что-то сказать про него, но молчит. Моя мама… она детский онколог. Она врач, — Алина горько усмехнулась, глядя на свои бледные ладони. — Представляешь, каково это? Она весь день спасает детей, которые хотят жить, но не могут. А потом она приходит домой и видит меня. Я — её единственный смысл, её «чистый лист». Она зациклена на моем здоровье, на моих анализах, на моей еде… Она панически боится, что я тоже… исчезну. Как тот тип, который типо отец. Она любит меня, я знаю, но эта любовь — как удавка. Она работает на износ, чтобы у нас всё было, чтобы я поступила на лучший юрфак, чтобы я стала «совершенной»... А я просто хочу, чтобы она хоть раз посмотрела на меня и не увидела в моих глазах пациентку. Саша слушал, и его лицо становилось всё более хмурым. Он медленно поднялся со ступеньки, возвышаясь над Алиной, как темная, грозовая туча. В его взгляде вспыхнула ярость — не на Алину, а на весь этот лицемерный, давящий мир. — Врачи, идеальные дети, спасение жизней… — Саша зло выплюнул эти слова, делая шаг к окну. — Думаешь, я в этом дерьме валяюсь, потому что мне жрать нечего? Он резко обернулся к Алине, и в тусклом свете подъезда его глаза блеснули холодным металлом. — Мой папаша — полковник, Аль. У него бабла столько, что он может нашу школу купить и сжечь. Он мне карточку сует, чтобы я просто не отсвечивал и его «честное имя» не позорил. Квартира, шмотки, любая хрень — только свали с глаз, Сашенька, не напоминай, какой я урод. Саша ударил кулаком по стене — не сильно, но звук в тишине прозвучал как выстрел. — Я ни копейки у этого мента не взял. Ни одной сраной бумажки. Я лучше буду таблетки в подворотне жрать и в кедах дырявых ходить, чем в его «идеальном мире» прикидываться нормальным. У него там всё по линеечке, Аля. Порядок, закон, дисциплина. А внутри — гниль. Такая же, как у тебя с твоими калориями. Саша повернулся вплотную к Алине, заставляя её поднять голову. — Ты строишь себе идеальное тело, а он — идеальную карьеру. А на деле вы оба просто дохнете от пустоты. Вы оба пытаетесь зацементировать хаос внутри какими-то правилами, схемами, званиями… Но это не работает, Алин. Ты можешь хоть до костей себя стереть, а он может хоть генералом стать — пустота внутри от этого меньше не станет. Алина смотрела на него снизу вверх, и ей казалось, что Саша сейчас препарирует её душу без всякого наркоза. Сравнение с отцом-полковником отозвалось внутри тупой болью. — И что делать? — прошептала Алина. — Если порядок — это всё, что удерживает меня от падения? — Признать, что ты уже упала, — Саша снова присел рядом, и его голос вдруг стал пугающе мягким. — Признать, что ты сломана. И что в этом нет ничего стыдного. Я — мусор в глазах своего отца. Ты — «проект» своей матери. Но здесь, в этом вонючем подъезде… мы просто Алина и Саша. Без всяких регалий и медицинских карт. Саша протянул руку и осторожно коснулся кольца в носу Алины. — Начнем с малого, — тихо сказал он. — Перестань хотя бы при мне прикидываться, что у тебя всё «под контролем». У нас обоих всё летит к чертям, Алин. И это — самое честное, что у нас есть. В подъезде повисла тишина, но теперь она не была тяжелой. Она была густой, как патока, и дрожала от невысказанного напряжения. Саша всё еще был очень близко — Алина видела каждую золотистую искорку в его голубых глазах и чувствовала, как сбивается его дыхание. Саша медленно, почти нерешительно, поднял руку. Его пальцы, всё еще хранящие уличный холод, осторожно коснулись подбородка Алины. Он действовал так бережно, словно перед ним была не девушка, а тончайший лепесток, который может осыпаться от любого резкого движения. Когда их губы встретились, это не было похоже на взрыв. Это было мягкое, сладкое касание — вкус мятного леденца, который Алина съела в библиотеке, и едва уловимый привкус табака. Саша целовал её так, будто извинялся за каждое грубое слово, сказанное раньше. Аккуратно, пробуя на вкус эту новую реальность, давая Алине возможность в любую секунду отстраниться. Но Алина не хотела отстраняться. Внутри неё что-то надломилось. Весь этот ледяной контроль, все эти цифры и запреты вдруг показались такими ничтожными по сравнению с живым теплом Громова. Алина вдруг поняла, что она не хочет быть «прозрачной». Она хочет чувствовать. Она осмелела. Её пальцы, испачканные тушью, вплелись в тёмные волосы на затылке Саши, притягивая его ближе. Алина сама углубила поцелуй, меняя угол, становясь более требовательной. Ей было мало этого осторожного касания — она хотела утонуть в Саше, хотела, чтобы этот вкус вытеснил из её головы всё остальное. Её руки соскользнули с затылка Саши ниже, под тяжелую ткань его черного худи. Кожа Громова была обжигающе горячей. Алина прижала ладони к его пояснице, чувствуя твердые мышцы и то, как сильно колотится сердце Саши под ребрами. Этот контакт был настолько реальным, настолько физическим, что у Алины закружилась голова. Саша издал низкий, сдавленный звук где-то в глубине горла. На секунду его хватка на талии Алины стала почти болезненной, он прижал её к стене сильнее, отвечая на поцелуй с той же жадностью. Но потом… Саша мягко перехватил запястья Алины, аккуратно уводя её руки из-под своей одежды. Он отстранился — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы их лбы соприкасались. Его дыхание было тяжелым, а взгляд — затуманенным и непривычно нежным. — Аля… — тихо позвал он, и в его голосе было столько заботы, что у Алины снова защипало в глазах. — Тише. Саша погладил её ладони своими большими пальцами, успокаивая этот лихорадочный пульс. — Всё будет, Алин. Слышишь? Всё обязательно будет. Но не сейчас. Он прижался своим лбом к её, закрывая глаза. — Нам нужно сначала… — он запнулся, подбирая слова. — Нам нужно сначала научиться просто дышать вместе. Не торопись. Мы никуда не опаздываем. Алина выдохнула ему в губы, чувствуя, как напряжение медленно покидает тело. Саша был прав. Впервые в жизни кто-то заботился не о том, как она выглядит или что она ест, а о том, что она чувствует. — Хорошо, — прошептала Алина, прикрывая глаза. — Не сейчас. Она уткнулась носом в шею Саши, вдыхая его запах. Мир всё еще был сломанным, а их проблемы никуда не делись, но в этом маленьком круге тепла, на грязной лестничной клетке, Алина впервые почувствовала себя в безопасности. Именно в этом подъезде было дано начало чему-то новому, неизвестному, но желанному. — Давай выйдем? — тихо попросила Алина, легонько потянув Сашу за край рукава. — Тут… слишком тесно. Хочется воздуха. Саша молча кивнул. Он всё еще не выпускал руку Алины из своей, пока они спускались по лестнице. Когда тяжелая подъездная дверь открылась, в лицо ударил резкий, бодрящий холод мартовской ночи. Снег под фонарями казался серебряным, а небо наконец-то очистилось от туч, открывая далекие, колючие звезды. Они постояли на крыльце, вдыхая этот морозный покой. Алина подставила лицо ветру, чувствуя, как он остужает горящие после слез и поцелуев щеки. — Знаешь, — Саша нарушил тишину первым, глядя куда-то вдаль, на пустую детскую площадку. — Я ведь никогда ни о ком не заботился. Даже о себе как-то… по остаточному принципу. А сейчас стою и думаю: лишь бы ты не замерзла. Глупо, да? Алина слабо улыбнулась. — Не глупо. Это… по-человечески. Спасибо, что вытащил меня сегодня. Из этой ямы в голове. — Мы будем вытаскивать друг друга, Алин. Каждый день, — Саша повернулся к ней. Он подошел ближе и, по привычке, снова поправил на Алине шапку, но на этот раз его пальцы задержались на бледных висках вишнёвой. Саша чуть наклонился и прижался губами к её лбу — бережно, почти благоговейно. В этом жесте было больше обещаний, чем в любых словах. Это был поцелуй-клятва, поцелуй-оберег. Алина замерла, прикрыв глаза. Сердце в груди екнуло, но уже не от страха, а от какого-то пронзительного, щемящего чувства дома. — Иди, — прошептал Саша, отстранившись. — А то мама начнет операцию по поиску «пропавшей без вести». Завтра встретимся у ворот, как обычно. Алина кивнула и медленно попятилась к двери, не сводя глаз с темного силуэта Громова. Тот стоял на фоне ночного города, засунув руки в карманы, и его тёмные волосы казались светлее в свете фонаря. Уже взявшись за ручку двери, Алина вдруг замерла. Она вспомнила, что самое главное так и осталось невысказанным. Она обернулась, чувствуя, как внутри снова вскипает та самая отчаянная смелость. — А, да… — громко сказала она, перекрывая шум ветра. — Я забыла сказать… Саша вопросительно приподнял бровь. — Я тоже тебя люблю, — выпалила Алина. И, не дожидаясь реакции, не давая себе времени испугаться собственных слов, она быстро скрылась за тяжелой дверью подъезда. Саша остался стоять на крыльце один. Он еще долго смотрел на закрытую дверь, и на его лице — впервые за очень долгое время — медленно расцветала настоящая, глупая и совершенно счастливая улыбка. *** Алина лежала в своей идеально заправленной постели, уставившись в потолок. В комнате пахло лавандовым освежителем и медицинским спиртом — мама всегда следила за чистотой. Но под одеялом, на кончиках пальцев, всё еще горело то самое ощущение: тепло чужой кожи, твердость мышц под черной тканью худи. И это тепло теперь казалось ей раскаленным клеймом. «Что я творила? — Алина зажмурилась, до боли впиваясь ногтями в ладони. — Боже, какой позор. Я просто… я полезла к нему под одежду. Как какая-то озабоченная.» Ей было не просто стыдно. Её тошнило от самой себя. Всю жизнь она строила из себя недотрогу, фарфоровую статуэтку, до которой страшно дотронуться. А сегодня она сама разбила это стекло. Она представила, как это выглядело со стороны Саши: бледная, костлявая девушка, которая еще минуту назад рыдала, вдруг лезет руками под худи. «Он меня остановил, — пульсировало в голове. — Ему стало неприятно? Или он просто испугался моей… жадности?». Алина перевернулась на живот, натягивая одеяло до самого затылка, пытаясь спрятаться от собственного осознания. Она ругала себя самыми крайними матами. Ей казалось, что она испортила ту хрупкую чистоту, которая только-только зародилась между ними. Сделала её «грязной», как те таблетки, которые Саша прячет в карманах. Теперь она боялась завтрашнего утра. Как смотреть Саше в глаза? Как вести себя после того, как она не просто призналась в любви, а буквально набросилась на него? «Дура, — шептала она в подушку. — Какая же ты дура, Соковикова. Всё испортила». Но в то же время, где-то глубоко под этим слоем стыда, всё еще жило эхо Сашиного голоса: «Всё будет, но не сейчас». И это «всё будет» не давало Алине окончательно провалиться в бездну самоненависти. «Аля». Она вспомнила как Громов сократил её имя. От этого слова в груди начало разливаться тепло. Не от чего-то горячего, а от ласки, с которой оно было произнесено. Алина не любила это сокращение своего имени, считая, что это другое имя и не нужно ей его навязывать. Но именно от Саши она хотела это слышать. Просто потому что ей это нравится. В это же время в другом конце района Саша сидел на полу своей комнаты, прислонившись спиной к батарее. Окно было открыто настежь, и холодный мартовский воздух выдувал из квартиры запах застоявшейся тоски. Он не включал свет. Ему хватало сияния уличных фонарей. Саша вертел в руках ту самую сигарету, которую так и не выкурил при Алине. «Люблю тебя», — пронеслось у него в голове, и он непроизвольно улыбнулся, глядя в темноту. Его всё еще потряхивало. Не от холода и не от синдрома отмены. От того, как Алина на него смотрела. От того, как эта «ледяная девочка» вдруг вспыхнула в его руках, как сверхновая. Саша вспомнил, как тонкие, дрожащие пальцы Алины скользнули ему под худи. В тот момент у него сорвало крышу — ему хотелось сорвать с себя всё, сорвать всё с Алины, спрятать её в себе, защитить от всего мира. Но он почувствовал, как бешено колотится сердце вишнёвой. Почувствовал эту лихорадочную, почти отчаянную попытку зацепиться за жизнь через него, через Сашу. Он остановил её не потому, что не хотел. Хотел — до боли, до хруста в костях. Но он понимал: если они сделают это сейчас, Алина наутро себя уничтожит. Она сочтет это очередным срывом, очередной потерей контроля. Саша хотел, чтобы их первый раз был не «побегом от реальности», а самой реальностью. Спокойной и осознанной. Саша поднес к лицу ладонь — ту самую, которой он придерживал Алину за талию. Ему казалось, что он всё еще чувствует этот хрупкий изгиб. «Я тебя вылечу, Аля, — подумал он, и эта мысль была тверже любого полковничьего приказа. — Мы оба вылечимся. Ты научишься есть, а я научусь чувствовать без таблеток. Потому что теперь у нас есть ради чего». Он наконец-то зажег сигарету, но после первой же затяжки поморщился и затушил её о подоконник. Горько. Ему больше не хотелось этой горечи. Ему хотелось завтрашнего утра. Хотелось увидеть помятую, сонную и наверняка дико смущенную Алину у школьных ворот. И просто поправить ей шапку.