самые капризные и злые

Хоумлендер знает, что роды всегда начинаются внезапно. Он пытается заранее подготовиться к этой внезапности, но все, на что хватает изобретательности — улететь подальше от Воут и всех ебаных супергероев, забиться в угол и надеяться на чудо, на которые, как известно, он способен. Еще Хоумлендер знает, что роды — это больно. Чего он не знает, так это того, что сможет почувствовать боль, как обычный человек. Это открытие застает его в разгар какой-то очередной стычки, и он чуть не падает от внезапной рези внизу живота. Он чувствует, как ребенок начинает двигаться, ища путь к выходу. Он сдерживает крик, но Семерка все равно кидает на него взгляды, полные подозрения. Мрази. Ебаная «семья». Он не может доверять никому из них. К счастью, все кто нужно убиты и пойманы, так что Хоумлендер может позволить себе презрительно оглядеть эту сцену и взлететь, как делает постоянно. Он присмотрел несколько заброшенных домов в пригороде, куда точно никто не приходит. У Воут не возникнет вопросов, если только он не пробудет там слишком долго. Хоумлендер понятия не имеет, долго — это сколько? До следующего пункта в ежедневном расписании? Он не ожидает, что боль мешает, когда это настоящая боль. Кажется, его кости двигаются, и в следующую секунду он понимает, что падает. До дома, к которому он стремился — и который был ближе всего, между прочим, — остается еще далеко. Он способен только замедлиться и выбрать место падения помягче. Мягкостью оказывается куча грязного брезента, но зато это какое-то заброшенное место вдалеке от центра Нью-Йорка. Правда, ничем не освещаемое, и здесь царствует антисанитария, но это же его ребенок? Он такой же неуязвимый, он ничего даже не почувствует. «Его ребенок» чуть не прожигает ему родовые пути. Хоумлендер охает и садится на брезент. В следующие секунды из него хлещет белесая жидкость, чем-то напоминающая молоко. Черт, не успел снять костюм. Он брезгливо морщится и тянется к застежке. — Ой, вот так встреча, — раздается насмешливый голос из темноты. Хоумлендер замирает. *** Билли замечает падение случайно. Ну, если считать случайностью результат постоянного мониторинга каждого чиха Хоумлендера. Если бы он не смотрел так внимательно, то никогда бы не увидел, как точка в небе вдруг отклонилась от курса, куда бы она ни собиралась. Очень удачно отклонилась. Ай. — Кто бы мог подумать, что жить в помойной яме может быть полезно, — ворчит Бутчер, быстро накидывая плащ и влезая в ботинки. От его квартиры до заброшенных складов идти всего ничего. А пизде там делать нечего, разве что оттуда поступил сигнал тревоги. А сигнала не было — это Билли тоже мониторил. Ну а что, надо же было что-то смотреть под пиво и засохшую пиццу? Он слышит копошение и странные звуки, как только подходит к гаражам. Хоумлендер… Стонет? Это не стоны удовольствия от удачного завершения миссии, это стоны боли. Разве этому уебку бывает больно? Билли довольно улыбается и проходит дальше. Зрелище, мягко говоря, странное. Вместо ран или чего-то подобного Билли видит Хоумлендера, лежащего на брезенте с пятном между ног. — Ой, — присвистывает он. Хоумлендер шумно вздыхает, почти со стоном, и это упоительный звук. — Вот так встреча. Недотерпел до дома? Глаза супера мигают, но он быстро выключает свой светофорчик и тянет сквозь зубы: — Уильям. Мне сейчас совсем не до встречи с тобой. — Ой, — Билли театрально прикладывает руку к груди, — Ранишь в самое сердце, сладкая моя. Так что за маленькое недоразумение? Он подходит ближе и бесцеремонно светит фонариком с телефона пизде между ног. Моча какая-то… Ну, странная. И пахнет странно. И ее слишком много. И странно, что супер не кажется смущенным — ну, по крайней мере, недостаточно для этой ситуации. Хоумлендер со свистом втягивает воздух: — Помоги мне снять костюм. — Вот так сразу? — мрачно ухмыляется Бутчер. — Даже напиток мне не купишь? — Да блять, Мясник! — Хоумлендер повышает голос довольно внезапно. — Ты и так все поймешь, если поможешь. Билли пожимает плечами. Ему в целом интересно посмотреть на пизду без костюма. Вдруг там какие-то шрамы? Что-то, полезное для дела? Ну и вообще, приятно будет убедиться, что у Хоумлендера маленький хер. Он не ожидает увидеть то, что видит. Потому что под костюмом супера спрятан живот. Явный живот… В котором что-то шевелится. — Это чужой? — с надеждой спрашивает Бутчер. — Нет, домашний! — скалится Хоумлендер. — Не хочешь помогать — свали! Я не в состоянии поддерживаааа! Блять! Да почему это так больно! — Это правда происходит? — заторможенно бормочет Билли. — Будет на одного Хоумлендера больше, а я еще и должен буду в этом, блять, поучаствовать? По щеке супера течет слеза. Одна, но очень сладкая. — Не участвуй! — огрызается Хоумлендер. — Я тебя не приглашал, это не зоопарк. Найди какую-нибудь рожающую шавку и наблюдай за ней! — в следующую секунду он ойкает и поднимает глаза. В них больше нет ни капли раздражения, только робкий испуг. — Ты что-нибудь понимаешь в рожающих шавках? — Только то, что одна сейчас передо мной, — морщится Билли и садится на корточки. Мобильник он оставляет на земле, суперзрения у него нет. — Ну… Дырка не выглядит так, как будто из нее сейчас что-то полезет. Такая, знаешь… Обычная. — Знаю! — всхлипывает Хоумлендер. — Он очень, очень медленный, я не понимаю, почему! Кости так боляяааа! Да почему ощущается хуже, чем удар лазером? Бутчер не припоминает навскидку других суперов с лазерным зрением. Ну, у Хоумлендера, наверное, база данных побольше. Пизда сворачивается в позу эмбриона и тихо жалобно хнычет. — Очень больно… Почему так больно?! Когда я пил кислоту, так больно не было! — Наверное, пиздюк уже сейчас понимает, какая ты сука, — Билли пожимает плечами, но вдруг с удивлением замечает, что удар наугад попадает в цель. — Нет, — шепчет супер, — Нет, нет, нет… Он не будет меня ненавидеть, только не он… Следующая слезинка уже не от физической боли. В груди Билли ворочается что-то похожее на стыд, но чувство слишком слабое, чтобы обращать на него внимание. Он смотрит, как Хоумлендер группируется, и сравнивает это с рожающими шавками. Ну, наверное, пойдет. — Упрись куда-нибудь и тужься, — советует он, не двигаясь с места. Хоумлендер поднимает на него испуганный взгляд: — Я пытаюсь, пытаюсь! Я… У меня получится? Билли молчит. Он не нанимался вечерами утешать пезд, и Хоумлендер это прекрасно понимает, но все равно прикрывает глаза и надувает губы от обиды. — Вы все, все меня бросаете, все ненавидите, я просто хочу его не убить, ты понимаешь! Мои мышцы… Вдруг я сожму слишком сильно? — он всхлипывает и сворачивается в комочек. — Ну давай, пожалуйста, двигайся… — Хватит, — вздыхает Билли, не в силах больше выносить это жалкое зрелище. — Не паникуй, просто дыши и… Блять, почему ты рухнул в такую грязную и темную дыру? — Не знаю, — дыхание у Хоумлендера действительно шумное как у собаки. — Что, думаешь, подсознательно упал рядом с твоим домом? — У меня дома тоже темно и грязно, — щурится Билли, — И шавка одна уже есть, так что тебя я туда не потащу. Хоумлендер мотает головой: — Нет, нет, я уже никуда не дойду, пока он не появится. Уильям… Ты останешься? — интонация непонятная, но, кажется, надежды там больше, чем отвращения. Странно видеть супера настолько неуверенным в своих силах. В этом есть что-то, не вписывающееся в картину мира Билли, хоть он и считает суперов по большей части хнычущими пездами. — Пропустить рожающего Хоумлендера? — он притворно округляет глаза. — Обменять на что, на новости от Воут? У меня тут эксклюзив! Супер как-то обреченно выдыхает: — Не снимай, пожалуйста. Ладно, я тебя прошу? Хотя бы не показывай своей… Шайке. Даже в такой ситуации он в первую очередь думает о рейтингах и компромате. Омерзительно. — У меня на телефоне фонарь горит, — кривится Билли, — Захотел бы, не смог. Может, нам позвать нашу Звездочку? Пусть подержит свечку? Хоумлендер не отвечает. Он кричит уже в голос и напрягается всем телом. — Ну, вроде что-то раскрывается, — неуверенно сообщает Билли, чувствуя себя глупо от того, что рассматривает чужую жопу. — А ты побрился специально ради этого мероприятия или это часть имиджа? Хоумлендер его даже не слышит. Он умоляюще тянет к нему руку. Билли качает головой — он не хочет остаться без пальцев. Через пелену слез пизда вроде понимает причину отказа и всхлипывает не особо настойчиво. Пахнет… Горелым мясом. Это жутковато, и Билли понимает, что пиздюк, скорее всего, уже как Хоумлендер. Никакого Ви не надо, первородный грех как он есть. Тогда он понимает, откуда эта сильная боль. Еще бы, чувствовать лазер пиздой изнутри, наверное, правда больнее, чем снаружи. — Черт, — глаза Билли вдруг округляются. — Кажется, вижу. Эти ебаные блондинистые волосы. Ты же даже не блондин, да еп твою мать! — В детстве, — шепчет Хоумлендер. — Был в детстве. Помоги мне. Не знаю, чем-нибудь. — А с чего ты взял, — вкрадчиво начал Билли, — Что я стану помогать, а не сверну шею этому засранцу, как только он вылезет наружу достаточно, чтобы это сделать? Не свернет. Он уже понимает, что не свернет, но все, что знает о нем Хоумлендер, говорит об обратном. Морок боли слетает с его лица, сменяясь сосредоточенным ледяным ужасом. Он даже пытается отползти и прикрывает рукой пах. Билли смеется: — Ну, дорогой, назад ты его при всем желании не запихнешь. — Не смей! — кричит Хоумлендер. — Ты его не тронешь, ты ничего ему не сделаешь! Он неуязвим, это же мой сын! Билли любуется паникой в глазах напротив. Пьет ее как самый лучший дорогой алкоголь, а потом вздыхает и проводит рукой по лицу. А потом тянется и проводит большим пальцем по щеке Хоумлендера. Тот вздрагивает и хватает его запястье, а это уже чревато. — Я не трону твоего пацана. Но руки мне еще пригодятся, если я собираюсь тебе помогать. Хоумлендер со своей нечеловеческой чуйкой понимает, что Билли не лжет, и расслабляется. Убирает одну руку с чужого запястья, а вторую отводит от задницы. И снова просит: — Я же не прошу помогать мне. А заметь, Уильям, я в полной, блять, жопе. Тут он был во всем прав. — Могу разрезать тебе пизду, — предлагает Бутчер, глядя на маячущую внутри его тела головку, — Сразу вылетит. Хоумлендер слабо улыбается. Наверное, на слово «вылетит». Это было бы эффектно — супермладенец, научившийся летать раньше, чем родился. Но Билли такое не одобряет. — Ты не сможешь, — серьезно отвечает супер, — Слишком прочная кожа. Но спасибо, что предложил. Билли пожимает плечами. Неудивительно, что Хоумлендер разделяет его страсть к расчлененке. Теперь, когда роды входят в финальную стадию, это и так выглядит довольно брутально. Текущая по внутренней поверхности бедра кровь, никуда не девшийся запах мяса и отверстие, то сжимающееся, то раскрывающееся вновь, позволяя увидеть младенца. Он мало что знает о мужских родах. Мужские беременности даже в медицине плохо изучены. Все просто: половина способных родить мужчин никогда не планируют это делать, а у половины оставшихся недостаточно развита матка. В итоге те, кто решается, особо это не афишируют, а государство не занимается просвещением. Даже Хоумлендер, каждый вздох делающий под тысячей взглядов и вспышками тысяч камер, живущий вниманием, выбрал это не афишировать. Но Билли видел много травм, и он не тупой, так что примерно понимает проблему. И постепенно принимает тот факт, что ему придется участвовать. — Еще тужься, — сдается он, — А я подержу. — Что ты там подержишь? — пытается возмутиться Хоумлендер, но новая схватка играет Билли на руку. Он выжидает новый момент раскрытия и захватывает отверстие пальцами, растягивая в разные стороны и не давая закрыться. Хоумлендер хныкает от нового давления — наверняка под пальцами оказались еще и обожженные участки слизистой, — но Бутчер держит крепко, и, кажется, все идет хорошо. — Умоляю, солнышко, не оторви мне пальцы, — просит он, тяжело дыша. — Все, уже почти все. Хоумлендер издает последний крик, и головка ребенка наконец выходит наружу. Он начинает кричать в унисон с матерью. — Не могу поверить, блять, что теперь надо приглядывать не за одной королевой драмы, а за двумя, — ворчит Бутчер, поддерживая голову, пока выходят плечи. — Еще не родился, но уже играет на публику. — Отстань от моего ребенка, — шепчет Хоумлендер, облизывая пересохшие губы. — Он идеальный. Не может быть не идеальным. Ну… Надо признать, пиздюк был американской мечтой. Пушок золотых волос, лучистые голубые глаза. Да, видимо, Хоумлендер долго подбирал осеменителя, раз во внешности ребенка не было и следа чужого участия. — Твоя блядская копия! — стонет Билли. — Не жду ничего хорошего. Хоумлендер тяжело дышит, пока Билли обтирает ребенка и осматривает его на предмет какой-нибудь сверхъестественной хуйни. Ничего не находит и пока что успокаивается. — Плащ, — выговаривает Хоумлендер между вздохами, — Заверни его в плащ, у меня с собой ничего нет. Билли представляет, как пизда летит спасать мир с сумкой ползунков и подгузников, и искренне хохочет. Хоумлендер смотрит на него как на сумасшедшего, но какая разница. Нужно сбросить напряжение, прежде чем разбираться дальше, что к чему. Сам супер выглядит неважно. У него мутный взгляд и бледная кожа. По его лбу стекает пот, и да — Билли разводит ноги, чтобы проверить, — из пизды все еще течет кровь. В таком состоянии он не сможет никуда полететь. В лучшем случае упадет не обо что-то смертельно твердое. — Хороший шанс, Уильям, — шелестит Хоумлендер, наблюдая за его внимательным взглядом. — Мне кажется, я и без твоей помощи здесь сдохну. Я… Ног не чувствую. И спины. Возможно, вообще ничего не чувствую? Как будто парю, но вроде бы нет… — Тебя надо утащить отсюда, — Бутчер прерывает его самоанализ, — Положить на что-то мягкое и сделать перевязку. Вызвать вам такси до Воут? Хоумлендер подскакивает, потом кричит от боли от резкого движения, а потом снова пытается куда-то рвануться: — Нет, они не должны знать! Не должны, не должны знать! Просто оставь меня здесь, Уильям, не говори им! Если тебе повезет, я умру, если нет… Ну, ты ничего не потеряешь, просто продолжишь гоняться за мной… Пожалуйста, Билли, — он заглядывает ему в глаза, и это новое обращение звучит преступно ласково. Блять, кажется, когда Хоумлендер так жалобно смотрит и говорит таким тоном, Бутчер не способен ему отказать. Он понимает, что супер измучен как никогда в своей жизни и что эта просьба разумна. В ней нет никакой корысти, на самом деле. Пизда просто хочет защитить то, что из нее вылезло. Это, наверное, больше, чем Билли вообще от него ожидал. — Ну тогда, мамочка, — начинает он, и лицо Хоумлендера смешно вытягивается, — Тебе придется пойти со мной.