Frozen in Place

___•°•*°*°*•°•___

      Джон ходил по комнате туда-сюда, никак не мог найти для себя удобного места — ни сидя в мягком кресле, цвета, напоминающего его любимый напиток; ни стоя у окна с предзакатным оранжевато-сине-зеленым пейзажем за ним; ни облокотившись о край двустворчатого, около полуметра не дотягивающего до потолка, шифоньера, где почти ничего не хранилось, кроме пары запасных костюмов, скромных стопочек носок и нижнего белья, а стопка красочных футболок с его изображением и надписью оказалась повыше, покрупнее, однако он даже не мог объяснить доподлинно, зачем хранил её... Потешить самолюбие? Возможно. На всякий случай? Возможно. Чтобы подарить фанаткам или фанатам? Возможно. Чтобы внезапно нагрянувшему в гости с ночёвкой было во что переодеться? Возможно. Хотя хозяин, естественно, далёк от гостеприимства.       Впрочем, в тот момент мужчине не хотелось излишне пускаться в размышления о скудности его гардероба, ведь взгляд то и дело падал на то, что никак нельзя было назвать обычной мебелью, — на криокамеру, в которой покоился его отец.       Хоумлендер прежде встречал Солдатика таким: смирно лежащим, с замедленным пульсом и дыханием. Частично обнажённым — виднелись его плечи, ключицы, шея, грудные мышцы. Лицо — с пышными губами и такими же ресницами, которые будто бы не позволяли векам открыться из-за своей протяжности и объёма, — обрамлено янтарной бородой и удлиненной шевелюрой. Охлаждённый организм, при этом по-своему дающий огонь для воображения, для эмоционального и мысленного отклика тем, кто наблюдал за ним через стекло. У наблюдающего нынешний отклик получился более несдержанным, чем прошлый.       — Отец, я искал тебя. Думал, что не смогу больше увидеть... — Джон чуть пошатнулся, затем быстро прижался к шкафу своей спиной, вточь пытался не упасть из-за того, что запнулся своими же словами. Много чего хотелось выразить, хоть и знал, что никто не услышит его в тот миг. — Нашёл. Теперь ты здесь. Рядом.       Его бирюзовые глаза наполнились такими нежностью и благоговением, которые только смогли отыскаться внутри натуры среди всего того, что тянуло его к жестокости. Хоумлендер подумал: «Даже хорошо, что ты не видел меня таким, а то опять бы фразой или взором подал знак, что я недостоин. Да и что это за затянувшаяся игра, где сначала дед разочаровался отцом, затем отец разочаровался во мне, а мне надо обязательно разочароваться в Райане, что ли? Чертова семейная традиция! Не пора ли разорвать цепь и сделать что-то другое? Искреннее».       Он трижды провёл рукой по светлым волосам: то ли прихорашивался, то ли подбадривал себя перед важным событием... Покинул «убежище», оторвался свою спину от дверцы шифоньера, подошёл к инородному предмету «интерьера» в спальне. Приложил свою ладонь к холодному толстому прозрачному проёму, сквозь который виднелась верхняя часть Бена.       — Знаю, что ты можешь разгневаться из-за моих слов, но... — собираясь признаться, Джон вздохнул, а на выдохе слегка улыбнулся, в той улыбке нашлось место и для тревоги, и для желания обрести что-то родное, и для ласковости, исходящей из чего-то неизведанного, которую начал учиться давать в последнее время, при этом давным-давно нуждался в ней сам, — должен сказать это. Я люблю тебя. И подозреваю, что ты испытываешь схожие чувства, только показываешь это не совсем так, как принято... Сам уже или ещё не понимаю, что и как принято. Да и у кого именно принято? У людей? У семей? У возлюбленных? У военных? У подопытных? У учёных? У обладающих сверхспособностями? У отцов и сыновей?       Гиллман начал срываться. Отпрянул от криокамеры, на несколько секунд отвернулся, затем снова впился взглядом. Ничего не изменилось в замороженном. Стоял и рассматривал: то ли пытался угадать, что будет, какой возникнет шанс, когда папа придёт в себя, то ли хотел застыть вместе с ним. Второй вариант — весьма заманчив, первый — посложнее, зато интереснее относительно возможностей. Помолчав несколько минут, мужчина продолжил:       — Мы всё равно можем стать кем-то друг для друга. Или уже стали.       Джон вновь приблизился к обездвиженному телу, прислонил свой лоб к разделяющему их «окну» и зачесанные платиново-золотистые пряди спали сверху, прикрыли его правый висок. Он потянулся пальцами, но не для того, чтобы устранить помеху — поправить чёлку, отрощенную когда-то по собственному желанию. Нет, для того, чтобы провести ими по щеке Бена, хоть и не мог дотронуться до кожи непосредственно. Это он и сделал — неспешно, осторожно, а напоследок поцеловал, оставив след на холодном стекле, и повторил: «Люблю тебя».       Затем резко изменился в лице, отпрянул, развернулся, шумно прошёлся по комнате, одним движением руки стянул с кровати покрывало, вернулся туда, где совсем недавно состоялся душевный «разговор», вероятно, больше похожий на монолог, и закрыл им криокамеру. Он объяснил свои суетливые действия так: «Поспи ещё, папа, завтра продолжим». И с какой-то неловкостью в улыбке и во взгляде вышел из комнаты, словно ему отчаянно захотелось чего-то большего, но не позволил себе. Остановился. Позволил бы завтра? Возможно. ___