На грани тишины

Иногда в Подмосковье бывают такие ночи, когда в небе показывают настоящую картину Ван Гога — Млечный путь. Сказочная, невероятная картина. Взгляд опускается с небес на землю, и мы видим милого мальчика с биноклем. Он гладит собаку, рисует предполагаемый путь кометы в блокноте. В свете фонарика он выглядит как маленький принц, изучающий далёкие планеты. Мальчик старательно выводит строчки в дневнике: — Мне только что исполнилось 10 лет, — шепчет он, склонившись над страницами. — Это был первый день рождения, на который не пришёл никто из друзей. Потому что друзей у меня здесь нет. Он поворачивает морду собаки к тетради и грустно улыбается: — Я не буду писать, что ты мой друг, ладно? — он целует собаку в макушку и продолжает писать. — Мы только что вернулись из папиной командировки. И поселились на даче. Я пошёл в новую школу, но там все считают меня странным, а рассказы про жизнь в Америке называют враньём. Я — самый одинокий мальчик во Вселенной. Лэсси вдруг отбегает в сторону, прогибает спину и коротко тявкает, призывая его играть. — Лэсси, стой, — отмахивается мальчик. — Нам надо не пропустить комету! Это моё самое заветное желание — увидеть чудо! И почему мама всегда говорит: «Осторожнее с желаниями»? Внезапно собака делает стойку и заливается яростным лаем. Игорь поднимает голову от блокнота и всматривается в темноту леса. Из чащи выходит странная фигура — мужчина, несущий на руках ребёнка. Он движется тяжело, словно дед из памятника «Хатынь». Игорь подносит бинокль к глазам. Наводит резкость… и мир вокруг него рушится. У мальчика на руках перерезано горло. Лицо, руки и длинные седые волосы взрослого — всё в крови. Увиденное парализует Игоря. Какое-то время он стоит в оцепенении, а потом срывается с места. Он бежит, не разбирая дороги. Спотыкается, падает, встаёт, несётся сквозь начинающийся дождь, пока, наконец, не добегает до академической советской дачи. Он влетел в дом, весь мокрый, грязный, с трясущимися от ужаса руками. Лэсси мчалась за ним, тут же отряхивая мокрую длинную шерсть прямо на свежевымытый пол. — Лапы! — послышался сухой, отстранённый голос матери из глубины комнаты. Родители Игоря сидели перед телевизором, где как раз начиналась программа новостей. Мать, Ирина Мальцева, совершенно не обратила внимания на то, как выглядит её сын, не заметила его бледного лица и дрожащих рук. Её внимание привлекли лишь мокрые лапы собаки и грязь вокруг.— Если ты тащишь её гулять в такую погоду, — беззлобно, но и без тени любви произнесла Мальцева, не отрываясь от экрана, — мой ей лапы, когда возвращаешься! Каждый день одно и то же! Быстро давай! И ужинать будем. По телевизору показывали, как Громыко встречает Ким Ир Сена в аэропорту. Диктор за кадром вещал бодрым голосом: — Начался дружественный визит по приглашению Михаила Сергеевича Горбачёва генерального секретаря ЦК трудовой партии Кореи, президента Корейской демократической республики Ким Ир Сена. Отец, Мальцев-старший, валялся на тахте в стиле гостиницы «Советская», неспешно потягивая сигарету. Мальцева, тем временем, безразлично накрывала на стол. — Отправили бы тебя в Корею корреспондентом, — мечтательно произнесла она, обращаясь к мужу. — Были бы у нас корейские ужины. Что, интересно, они едят? Рис? — И собак, — невозмутимо ответил Мальцев, гладя подошедшую колли. — Можем прямо сейчас приготовить. Да, ужин? В сюжете по телевизору вдруг усилился дождь, ветер срывал шляпы с официальных лиц, хроника переходила в полный растр. Диктор продолжал: — Во Внуковском аэропорту его встречали товарищи Лигачёв, Громыко, Медведев, другие официальные лица. — Медведев вон… — протянул отец. — Из наших, из пропаганды, стал секретарём ЦК КПСС. Но говорят, только своих из Ленинграда везде тащит. А мне, между прочим, руку жал, когда корпункт открывали. Игорь всё это время стоял «соляным столбом», как будто собираясь с силами, и наконец «отмер». — Я видел мёртвого мальчика, — глухо произнёс он. — Он весь в крови был. Мальцев-старший обернулся к нему от телевизора, усмехнувшись: — А я вот Ким Ир Сена сейчас вижу, и чего? Мальчик на комете прилетел? — Переоденься, пожалуйста, мой руки, садись за стол, — невозмутимо сказала Мальцева, продолжая разливать суп. Отец встал к бару в форме глобуса на колёсиках, долго выбирая между «Белым аистом» и «Токаем», остановился на «Массандре». — Самая погода для портвейна, — произнёс он, беря бутылку и направляясь к столу. На столе ждал классический рыбный паштет в банке, батон, большая супница. Мальцева разливала фасолевый суп красно-бурого цвета, который выглядел на удивление… кроваво. — Мы в поле были, — вновь начал Игорь, не обращая внимания на суп. — И там из леса вышел человек, весь в крови, и мальчика нёс, он тоже был весь в крови. Я в бинокль видел. Мальцева замерла за столом. Пристально посмотрела на Игоря. Мальцев-старший молча наливал себе портвейн. — Хватит маму пугать, — наконец произнёс он. — Братьев Гримм перечитал, что ли? — он подмигнул Игорю. Мальцева отмахнулась: — Да ну вас. И так уже мигрень третий день. Ну какая кровь? Какой мёртвый мальчик? В школе ещё начни эту чушь рассказывать. Чтоб тебя выгнали. Игорь даже не пытался больше оправдываться. Так и не поев, он встал и убежал прочь. — Что-то он со своей кометой вообще уже… — пробурчал Мальцев-старший. — И мальчики кровавые в глазах… — Да просто надо не обращать внимания, — отмахнулась Мальцева, делая глоток из бокала. — И пройдёт. Игорь наблюдал за родителями через стеклянную дверь, осторожно снял телефонную трубку. Набрал 02. — Здравствуйте, это милиция? — произнёс он, делая паузу. — Игорь Мальцев… Проспект Шмидта, 6А… Я видел мёртвого мальчика, всего в крови. После долгой паузы он положил трубку. И заплакал. В пустом, гулком мраморном холле правительственного банкетного зала отчётливо разносились шаги догоняющего всю процессию офицера. Позади, за тяжёлыми дверями, ещё глухо гремела музыка праздничного концерта, хлопал в такт весёлой песне сытый зал, но здесь, в полумраке коридора, атмосфера мгновенно изменилась. Офицер догнал Генерального прокурора и тихо, стараясь не привлекать лишнего внимания, произнес: — Извините, что в такой момент, Александр Михайлович. У нас убийство. Прокурор остановился и лишь горько, устало усмехнулся, зажимая в пальцах сигарету: — Уверен, что и не одно. — Ребёнок, Александр Михайлович. На Рублёвке, прямо возле дач ЦК. Генпрокурор мгновенно посуровел, и весёлый хмель окончательно выветрился из его головы. — Чей? — Ничей. Но горло перерезано, тело изуродовано страшным образом… До дачи Громыко меньше километра, а у него там внук гостит. Никогда такого не было. — В Ростове сейчас точно такая же серия идёт, — подал голос другой сотрудник из свиты. — Может, гастролёр к нам приехал? — Ростов — моя колыбель, — прокурор замолчал, затягиваясь сигаретным дымом. — Следаки там крепкие, хваткие. Кто там делом занимается? Боков? Сюда его срочно. Пусть прилетит, посмотрит, разберётся и лично мне обо всём доложит. Праздник был безвозвратно испорчен. Прокурор вышел на сырую ночную улицу, а в это время на другом конце страны, в скромной ростовской квартире, начиналась своя драма. На тесной кухне хрущёвки Евгений Боков пытался справиться с нехитрым бытом. Старый миксер «Метеор» страшно, надрывно жужжал в его руках, перемалывая суп в пюре. Получалось неловко: брызги летели на обои и стол, но Женя не обращал на это внимания, сосредоточенно хмурясь. Время от времени он прикладывался к бутылке пива. Растрёпанный, уставший, с вечной щетиной. За кухонным столом сидела его шестнадцатилетняя сестра Леся. Она аккуратно нарезала огурцы для салата, одновременно пытаясь зубрить скучные параграфы по обществознанию к экзаменам. Когда миксер наконец затих, из глубины квартиры донёсся тяжёлый, надрывный кашель. Леся отложила нож и с грустью посмотрела в сторону коридора. — Бедненькая Марина… мне её так жаль, — тихо произнесла она. — Жень, а это вообще можно как-нибудь вылечить? Боков тяжело выдохнул, ставя миксер на стол: — Лесь… Врачи только руками разводят. Шо я сделать-то могу? А в это время в ванной, на белом фаянсе раковины, медленно расплывалось яркое пятно крови. Марина — совсем молодая, но страшно исхудавшая от болезни женщина — закашлялась, сплюнула очередной багровый сгусток и включила холодную воду. Смыв следы своей немощи, она умылась, устало поправила волосы и медленно побрела в спальню. Опустившись на диван, она дрожащими пальцами достала из пачки сигарету и закурила. В комнату вошли Женя и Леся, бережно несущая тарелку с супом-пюре.— Ты всё-таки самая упрямая женщина из всех, кого я знаю, — проворчал Боков, беззлобно забирая у неё сигарету и делая затяжку. — Никогда не делаешь того, что тебе говорят. Леся подошла ближе, взяла с тумбочки тёплый плед и аккуратно укутала ноги Марины, устраиваясь рядом на краю дивана. — Врач сказал не курить и обязательно есть, — очень тихо, почти неразличимым сиплым голосом отозвалась Марина. — Но мне больно глотать. — А ты попробуй, — мягко настаивал Женя, поднося к её губам ложку. — Если перестанешь капризничать, всё скоро пройдёт. Марина с трудом проглотила суп, едва сдерживая слёзы от резкой боли. — Мы даже не знаем, что это за дрянь. Как можно знать, что она пройдёт? — Ну, мы точно знаем, что это не туберкулёз, а значит, ничего страшного, — ласково успокоил её муж. — Я взял отгулы, готовлю сам, даже лучше твоей мамы. Да и Леська, если что, с готовкой всегда поможет. Марина повернулась к ней, и Леся тепло, ободряюще ей улыбнулась. На бледном лице Марины тоже на миг затеплилась слабая, живая улыбка. Но этот короткий момент покоя прервал резкий, настойчивый звонок в дверь. Марина испуганно вздрогнула и попыталась подняться, но Леся быстро остановила её ладонью: — Сидите, сидите. Я сама открою. Она быстро вышла в коридор. На пороге стоял хмурый милиционер в мокрой от дождя шинели. — Здравствуйте, — удивлённо поздоровалась Леся. — Здравствуйте. А Евгений Афанасьевич дома? — Дома. Секунду, — она обернулась и крикнула: — Жень! Подойди сюда, это к тебе. Боков вышел в прихожую, ворча себе под нос: — Ну конечно ко мне, блять. Точно не к тебе. Милиционер выпрямился: — Евгений Афанасьевич, вас в Москву вызывают. Срочно. — Наградить хотят в честь праздника? — усмехнулся Женя. — Так вроде не за что. — Самолёт через час. Я вас в аэропорт отвезу, машина внизу ждёт. — Я не поеду ни в какую Москву, у меня жена больна, — отрезал Боков, поворачиваясь, чтобы уйти. — Там серийник ваш объявился. Почерк ростовский. Женя замер. Напряжение в тесной прихожей стало осязаемым. — Это точно? Милиционер лишь неопределённо пожал плечами: — Сказали, вам на месте решать, точно ли он. И лично Генпрокурору завтра утром всё доложить. Боков молча сжал зубы, принимая решение, а затем глухо бросил: — В машине подожди. Он вернулся в спальню. Леся всё ещё держала тарелку, пытаясь уговорить Марину съесть ещё хоть ложку, но та лишь тихо плакала от бессилия. Женя подошёл к дивану, нежно стёр слезу с её щеки, поцеловал в лоб и поправил мягкие волосы. — Тут такое дело… Мне нужно улететь в Москву. Но я быстро, постараюсь одним днём обернуться. Маме твоей позвоню, чтобы присмотрела за вами. — Не надо маму, — прошептала Марина, прижимаясь к его руке. Женя бережно обнял плачущую жену, пряча лицо в её волосах. Леся смотрела на них, чувствуя, как тяжёлая, холодная тревога заполняет её сердце. — Жень… А можно я с тобой поеду? — Нет! — отрезал Боков, затягивая ремень дорожного плаща. — Дома сиди, за Мариной присматривай. — Да почему нет-то? — Леся заглянула ему в глаза с отчаянной надеждой. — В Москве и обучение лучше, и вообще… Вдруг мне это в будущем поможет? Я же на юридический поступать хочу, на мента учиться! Где мне ещё опыт брать? — Нет, блять. Я сказал — и точка! — Евгений нахмурился, окончательно теряя терпение. — Нечего девчонке на трупы смотреть. В этот момент из глубины тёмной спальни раздался слабый, хриплый голос Марины: — Женечка… ну возьми ты её с собой. Боков замер, недоумённо повернувшись на звук. Он быстро прошёл в комнату и присел на край дивана, аккуратно взяв жену за худую, горячую руку: — Марин, ты с ума сошла? Ты понимаешь, что она здесь нужна? Тебе помогать, по дому… И вообще, Москва — это тебе не курорт, там чертовщина какая-то творится. Ей там точно делать нечего. Но Марина лишь слабо, вымученно улыбнулась, ласково погладив его по колючей щеке: — Пусть съездит, проветрится. Это нормально… Ей шестнадцать, она дальше Ростова ничего не видела. Пусть посмотрит на столицу. А за мной мама присмотрит. Возьми её, Жень. Пожалуйста. Леся, стоявшая в дверном проёме, буквально затаила дыхание, переводя взгляд с Марины на брата. Евгений долго молчал, шумно раздувая ноздри и глядя на жену, а затем тяжело вздохнул и глухо выругался: — Ладно, блять… Собирайся быстро. Пять минут тебе. — Ура-а-а! Спасибо большое! — Леся чуть не подпрыгнула на месте, бросившись к шкафу со своими скромными вещами. Москва! Столица! Огромный, загадочный город, в котором ей так давно хотелось побывать. Пока она лихорадочно запихивала в дорожную сумку тетради и сменную одежду, Женя продолжал сидеть у постели жены, бережно обнимая её за плечи. — Ну и зачем ты ей разрешила? — негромко ворчал он, утыкаясь носом в её волосы. — Ещё за ней там приглядывать… — Пусть поучится хоть чему-то, — прошептала Марина, закрывая глаза. — Она ведь так на тебя похожа. Тоже упёртая. И тоже хочет людям помогать. Всё хорошо будет, езжайте.