До завтра, Зандик

Возвращение в Снежную после поездки в Сумеру далось нелегко. События были слишком изматывающими, дорога долгой, а мысли отягощающими. Феофан в принципе не любил покидать пределы родных земель — в дороге слишком много драгоценного времени тратится в пустую, не говоря уже о различного рода неудобствах, неизменно сопровождающих пребывание в полевых условиях. Но в этот раз он совсем не хотел возвращаться домой. Честно говоря, он сомневался, что после всего случившегося сможет и дальше называть это место домом. Ведь дом, как бы слащаво это ни звучало, — место, где ждут дорогие сердцу люди, а его отныне ждали лишь бесконечные стопки смет, деклараций и множества других письменных прошений о финансировании, будто мора в Банке северного королевства берется из воздуха. О, а еще его ждало написание подробного отчета о проделанной экспедиции с последующим выступлением на ближайшем собрании Предвестников, которое будет уже на этой неделе. Чудесно. Едва ступив в пределы резиденции Фатуи, Панталоне уловил на себе множество любопытных глаз подчиненных, на которых он даже не думал тратить свое время. Царица его уже ожидала. И вряд ли она будет встречать его с распростертыми объятиями. Лишь пиро Сердце Бога, лежащее во внутреннем кармане шубы, гарантировало Панталоне ее милость. Пока члены Фатуи были полезны и способствовали продвижению ее плана, они были свободны в своих действиях, и последствия Царицу не сильно волновали. Панталоне ненадолго остановился перед входом в Заполярный Дворец. Ему часто доводилось туда заходить для уточнения деталей по проекту «Стужа» или чтобы доложить об общем состоянии экономики в стране и предложить идеи для ее улучшения. Когда его вызвали по поводу ситуации в Нод-Крае, банкир и не думал о том, чтобы волноваться. У него уже была заготовлена речь для ответа на большинство возможных вопросов. Однако сейчас мужчина отчаянно тянул время. Сигарета сама собой легла в руки и оказалась поднесенной ко рту. Но не он один был частым гостем в кабинете Ее Величества. Панталоне даже не успел выкурить и половину сигареты, как из дверей показался Пульчинелла. Только его тут не хватало. Он напоминал Панталоне маленького гремлина, несущего в небольшой сумке все свое злато. — Панталоне, приятно тебя видеть, — на его лице показалась заискивающая улыбка, от которой у банкира свело зубы. — Взаимно, Пульчинелла, — Панталоне криво выдавил из себя нечто похожее на ответную вежливую улыбку и, предвидя надвигающийся на него вопрос, тут же продолжил тоном, какой он всегда использовал для особо назойливых клиентов, — приношу свои извинения, но я должен спешить — Царица не ждет. Увидимся на собрании. С внутренним сожалением мужчина выкинул недокуренную сигарету, лишь бы скорее покинуть это место, и поспешил скрыться за стенами дворца. Эти длинные коридоры с ковровыми дорожками, витые лестницы, мебель из красного дерева, изготовленная специально на заказ, свисающие хрустальные люстры, большие картины, почти от пола до потолка, так и кричали о роскоши, и Панталоне всегда находил во всем этом красоту и величие, но сейчас этот интерьер вызывал в нем лишь холод и бездушие. Фатуи, стоявшие подле стен в качестве охраны, казались лишь частью интерьера, совсем непохожими живых людей. Даже в Сандроне было больше человеческого. — Господин Делец, Ее Величество вас ожидает, — произнес охранник, отходя в сторону, едва он заметил приближающегося банкира. Панталоне держался за резную ручку двери, отделявшую его от Царицы, и не мог собраться с мыслями. Он сам не верил в недавние события и предпочел бы назвать все случившееся дурным сном, а теперь ему нужно дать отчет в общих деталях и сказать… Сказать, что… Он толкает дверь вперед и делает осторожный шаг внутрь просторного кабинета, от которого так и веет морозным холодом. — Ваше Величество. — Ты как всегда вовремя, Делец. Этот день казался бесконечным. Спустя, кажется, вечность, Панталоне вышел из кабинета, едва переставляя ноги. Вспоминать произошедшее оказалось куда сложнее, чем он ожидал, и хоть мужчина умел заговорить зубы и без труда извернуть любую ситуацию в свою пользу, в этот раз Царица была особенно дотошна, выжимая из Панталоне все соки. Он спускался по лестнице, совершенно не видя ничего вокруг, хотя очки были все еще на нем. Из этого состояния его ненадолго вывела боль в области плеча. — Ой, Панталоне, ты чего перед собой не сморишь? — Чайльд остановился, заглядывая ему в лицо. — Все в порядке? Ты неважно выглядишь, бледный весь какой-то. Панталоне жестом показал ему молчать и, не проронив ни слова, удалился из дворца. Едва добравшись до своего поместья, Панталоне тут же отослал всех слуг и закрылся в комнате. Дорогая шуба из редкого меха свалилась с его плеч прямо на пол, а сам банкир обессиленно рухнул на стул. — Дотторе, — тихо сорвалось с его губ в пустоту. — Если бы я знал, что бывать в экспедициях так изматывающе, то встречал бы тебя более радушно. Из горла мужчины вырвался легкий смешок: — Хотя, тебя вроде и так все устраивало. Комнату освещала лишь небольшая лампа на столе так, что за его пределами все тонуло во мраке. Лишь слабый лунный свет, пробивающийся через колышущиеся от промозглого ветра шторы, позволял увидеть какие-то общие черты остальной мебели. От открытой балконной двери веяло холодом, но Панталоне и не думал идти ее закрывать. В Снежной тепла ждать не стоит. Мужчина взялся за перо и принялся писать отчет о прошедшей поездке, пока события еще свежи в памяти. Просто написать все то, что он доложил Царице, с добавлением некоторых деталей, ничего сложного. Красивые, чуть заостренные буквы заполняли один листок за другим. Работа всегда помогала отвлечься от тяготящих мыслей. Рука механически выводила слова в предложения, над которыми Делец даже не задумывался, пока он не дошел до конца. «В конечном итоге данной экспедиции Ирминсуль сгорел. Второй Предвестник Фатуи, под кодовым именем Дотторе». Перо остановилось. Нет, в подобных случаях в знак уважения они использовали настоящие имена, а не кодовые. Второй Предвестник Фатуи, под кодовым именем Дотторе Зандик». Рука задрожала, оставив большую кляксу посреди листа. Он так и не смог произнести эти слова перед Царицей. Похоже, не сможет и написать на бумаге. Голова откидывается на спинку стула, а руки обвисают по бокам тела. Зандик мертв. — Ты всегда был неудержим, если дело касалось твоих экспериментов. Мы с тобой оба знали, что для тебя нет ничего важнее них. Панталоне не мог сказать, когда плакал последний раз. Ни одну сотню лет его жизнь была размеренной и плавной. Ни одно событие не было способно вывести его из равновесия. Когда горел Ирминсуль, он лишь посчитал, что Дотторе идет быть в лучах его пламени. Да, он сказал слова прощания, он даже почувствовал легкую горечь утраты, но до конца не верил в происходящее. Дотторе ведь всегда выходил сухим из воды. Он доводил Предвестников до белого коления, ставил под угрозу жизни других и свою собственную, но всегда возвращался. Как ни в чем не бывало заявлялся к нему в кабинет в банке или заходил в личные покои в поместье, начиная с ходу рассказывать о прорыве в своих исследованиях, или говорил, какая Сандроне заносчивая и бесполезная, только и знает, что собирать свой неработающий конструктор. Бывали и тихие вечера, когда они оба сидели у камина и вели тихие беседы о мелочах. Дотторе любил лежать на коленях Феофана, пока тот читал книгу, запустив руку ему в волосы. В такие моменты Панталоне расставался со своими перстнями и перчатками. Ему казалось, что они создают ненужный барьер между ними. — Как думаешь, какой бы была моя душа? — в один из таких вечеров задал вопрос Доктор, от чего рука Феофана напряглась. — С чего такой интерес? Не в твоем характере задавать такие романтичные вопросы. — Ты прав. Это вопрос не исключительно теоретического характера, но мне любопытно, как бы ее представил ты. Феофан помолчал с минуту, собирая воедино все, что знал о Дотторе за годы их знакомства. — Яркой, обжигающе холодной, но в нужных руках способной даровать прекрасный свет в кромешной тьме. — Я встречал в исторических книгах похожее описание Морозной Луны. Панталоне улыбнулся уголком губ, снова полностью расслабляясь и откидываясь на спинку дивана. — Смотрю, память у тебя все такая же отменная. Я не сомневаюсь, что у тебя получится совершить невероятное. Перед таким божеством я буду не против преклонить колени. — А я в ответ склоню весь мир к твоим ногам, Лоне, — Дотторе протянул руку вверх, легко касаясь чужого лица, заставив банкира прикрыть глаза и наклонить голову чуть ниже на встречу теплой ладони. Дотторе крайне редко снимал перчатки, поэтому Феофан особенно ценил такие моменты. — И все-таки ты можешь быть романтичным, когда хочешь. — Только потому что знаю, что тебе нравятся подобные вещи. Панталоне лукаво улыбается и прикрывает глаза. — Иногда. Воспоминание растворяется, будто сахар в теплой воде. Из глаз медленно идут слезы, которые у мужчины нет никаких сил вытирать. Влага неприятно холодит лицо. Руки сжимаются в кулаки, и перстни больно вжимаются в ладони, но эта боль не идет ни в какое сравнение с тем, что сейчас творится в душе у мужчины. — Какой же ты подлец, Дотторе. Панталоне чувствовал себя так паршиво всего два раза в своей жизни: когда погиб настоящий Зандик, и когда Омега уничтожил остальные сегменты. И то в те моменты чувство пустоты и покинутости не было столь ощутимым. Даже когда Панталоне едва хватало моры на еду, даже когда пришло осознание, что Архонты его отвергли, даже когда он потерял свой бизнес и едва не умер от пулевого ранения, он не чувствовал такого отчаяния и беспомощности. Потому что тогда он мог на что-то повлиять, он мог придумать новый план и бороться дальше, выгрызая себе место под солнцем. Но что можно изменить, когда человек уже мертв? Даже Зандик в конце концов не смог противостоять смерти. Панталоне помнит тот день. Семьдесят пятый день рождения Зандика. Он шел к нему в лабораторию, чтобы уточнить его планы и пригласить на праздничный ужин. Его еще все время что-то отвлекало, будто пыталось задержать, — то новая партия срочных документов на подпись, то Пульчинелла, встретившийся на улице и страстно желавший выведать все детали текущего состояния экономики Снежной. Делец даже два раза зацепился рукавом за дверную ручку, едва его не порвав. И все это ради того, чтобы в лаборатории он увидел на операционном столе холодное тело, окруженное клонами, обступившими его со всех сторон, подобно стервятникам. Ни один из них даже не заметил чужого присутствия. Красные глаза, горящие безумием в свете операционных ламп, запах крови и медицинского спирта, время от времени пищащий аппарат, выдающий какие-то показатели, свисающая рука Зандика, которая уже усела посинеть. Все это больше напоминало какой-то кошмар, от которого Панталоне был не в силах проснуться. Мужчина не знал, сколько он так бездвижно простоял в дверях, но стоило Омеге оторваться от внутренностей Зандика и встретиться с мужчиной глазами, как тот тут же развернулся и выбежал из лаборатории, не в силах дальше на это смотреть. Он даже не успел оказаться на улице, как у него во рту уже появилась сигарета. Кажется, в тот день он выкурил свою трехдневную норму. Он не помнит, как дошел до своего кабинета, даже не раздевшись, так и сел в теплой шубе на софу и уставился на маленькую коробочку на рабочем столе. Кажется, теперь Зандик не нуждался в его подарке. Спустя час к нему зашел Омега. И тут же закашлялся, прикрыв рукой лицо. — Ты совсем из ума выжил?! Открой окно, у тебя вся комната в дыму. — Оно и так открыто, — безжизненно ответил Пантелоне. Его пепельница была уже переполнена, а в руках дотлевала очередная сигарета. — И ради этого я пересаживал тебе легкие? Дотторе без особого сопротивления забрал окурок и на его место вручил стакан воды. Панталоне отпил и медленно перевел взгляд на гостя. — Уже закончили с экспериментом? — голос его был хриплым и уставшим, словно это из него выпотрошили все внутренности и разобрали по кусочкам. Дотторе сложил руки на груди, отвернувшись к окну. Панталоне не был уверен, было ли это из-за желания вдохнуть свежий воздух, или Дотторе действительно испытывал хотя бы легкое чувство вины за произошедшее, хотя второе было совершенно не в его стиле. — Нет. Остальные все еще там. Мы решили, что стоит с тобой объясниться. — А чего все разом не пришли? Панталоне сказал это шутки ради, но неожиданно попал в цель. — Восемнадцатый предложил эту идею, но мы подумали, что так как инициатором вскрытия был я, то я все и объясню. — Неужели решил взять ответственность? — внутри Панталоне поднялась резкая волна раздражения, а еще ему неожиданно захотелось рассмеяться, и от этого в его голосе отчетливо прослеживались истерично-ядовитые нотки. Очевидно, Дотторе точно уловил его настроение, раз решил наконец повернуться к нему лицом. — Послушай, Лоне, это бы все равно случилось рано или поздно. Его тело позволит нам улучшить эликсир бессмертия, возможно мы сможем создать запасные срезы на случай непредвиденных обстоятельств, мы сможем… — Мне совершенно плевать, что вы сможете! Панталоне никогда не повышал голос, и подобная реакция застала Дотторе врасплох. Делец поставил стакан прямо на пол и опустил голову. Все силы в раз покинули его тело, и заканчивал он уже едва слышно. — Зандик умер. Мне совершенно плевать, как вы хотите распорядиться его телом, — формально оно ваше. Но самого Зандика больше нет. На какое-то время в кабинете воцарилась тишина. Дотторе выжидал, любезно предоставляя Панталоне время собраться с мыслями. И тот продолжил. Ровно, говоря больше себе, нежели Дотторе. — Мы каждый его день рождения проводили за совместным ужином у меня дома. Он хотел завтра составить мне компанию во время поездки в город. Дотторе слушал слова Панталоне, заведя руки за спину, и задал лишь один вопрос со спокойным интересом, свойственным врачам во время осмотра пациента. — Почему ты решил, что он умер? — судя по тону, ответ был ему не сильно важен. Дотторе всегда начинал с наводящих вопросов перед тем как начать склонять собеседника к собственной позиции. Панталоне поднял голову, пытаясь разглядеть глаза через узкие прорези маски, про себя отмечая, что перед приходом сюда Дотторе все же удосужился переодеться в чистое, чтобы не ходить перед ним с пятнами крови. В других случаях подобный вид не смущал ни одного из сегментов. — В смысле? — Умерло его тело, но не более. — Ты не Зандик. И никто из них, — голос Панталоне прозвучал твердо, даже с ноткой некой угрозы. Дотторе не обратил на это никакого внимания. Он медленно ходил по кабинету, время от времени то прикасаясь к статуэткам и рассматривая их поближе, то заглядывая в окно или бросая взгляд на бумаги на столе. — Почему же? Что вообще по-твоему делает человека тем, кто он есть? Внешность? Воспоминания? Характер? Привычки? Образ мышления и манера речи? Мы все являемся частью Зандика. Выглядим как он, говорим как он. Даже сейчас я не задумываясь держу руку за спиной в его фирменной манере. У нас одинаковые воспоминания и амбиции, некоторые члены организации даже не способны отличить один срез от другого. Каждый из нас — это Зандик, только в разный период его существования, и мы поступаем ровно так же, как он поступил бы сам. Пока существует хоть один срез, Зандик будет жить. И это были именно те слова, в которых Панталоне сейчас нуждался больше всего. Он не мог в полной мере согласиться с подобным мышлением, но оно было не лишено логики. И Панталоне не был в состоянии спорить. Ему даже стало легче, будто Зандик в самом деле все еще с ним, ведь только он мог успокоить без единого слова поддержки, совершенно не выражая даже хоть капли сочувствия. Только его мысли и теории, подкрепленные фактами. — Возможно ты и прав. — Составить тебе компанию сегодня за ужином и завтра в городе? — А как же остальные срезы? Не думаешь, что они будут ревновать? — Панталоне позволил себе легкую ухмылку и чуть прищуренный взгляд. Дотторе усмехнулся, показывая заостренные зубы, и, уходя, забрал со стола коробочку с подарком для Зандика. — Пожалуй, я нагло воспользуюсь званием негласного лидера и заберу на эти два дня все твое внимание себе. — Спасибо, Дотторе, — бросил Панталоне ему в спину. Мужчина ненадолго задержался у выхода, словно желая обернуться и сказать что-то важное, но в итоге все же уверенно потянулся к ручке двери. — Не благодари меня за такое. До вечера. На выходе мужчину едва не сбило с ног — Восьмой номер тут же влетел в приоткрывшееся пространство и повис на руке Панталоне, не давая тому подняться с места. — Все самое интересное закончилось, они забрали весь нужный биоматериал и растаскали по колбам, а мне даже ноготочка не оставили. В этом детском голосе было столько обиды, что Панталоне невольно рассмеялся и потрепал сегмент по волосам. — Ничего, ты состоишь из таких же кусочков, только моложе на несколько десятков лет. Дотторе одобрительно кивнул сегменту и удалился. Все же этот малец иногда бывает весьма полезен. С того дня имя «Зандик» пропало из лексикона Панталоне. Омега помог ему смириться с утратой и заткнуть пустоту мыслью о том, что Зандик исчез не совсем. Он будет рядом в воплощении каждого из клонов. Шестьдесят пятый, так же как оригинал, ворчал и угрожающе размахивал тростью, если его кто-то отвлекал от работы. Восьмой имел ту же привычку постоянно что-то записывать в блокноте и молча сверлить взглядом, вместо того чтобы подойти и сказать, чего хочет. Двадцать пятый был таким же заносчивым и внимательным к деталям. Они все, словно кусочки пазлов, дополняли друг друга. И с каждым Панталоне старался проводить время, смотря на них не как на составляющую Зандика, а как на полноценную личность. И в один прекрасный день все эти личности рассеялись у него на глазах во время отъезда Омеги в Сумеру. Он сидел в лаборатории и беседовал с Сорок пятым и Шестьдесят пятым о последнем собрании Предвестников, пока Двадцать пятый копошился во внутренностях нового образца, а Восемнадцатый записывал ход действий эксперимента. Восьмой стоял рядом с операционным столом и умудрялся вставлять комментарии в обе стороны. Это была их своеобразная идиллия, и Панталоне чувствовал себя спокойнее всего именно в эти моменты. — Нет, я все-таки считаю, что Царице следовало бы распеределить силы Фатуи по-другому, — начал мысль Сорок пятый, как внезапно замолчал. Все остальные сегменты тоже оторвались от своих дел и посмотрели друг на друга. — Омега, — одновременно произнесло пять голосов. Их тела начали светиться слабым голубым светом и растворятся в воздухе. — Что происходит? — Панталоне подскочил со стула, но Сорок пятый усадил его обратно. С каждым мгновением хватка на плече становилась все более невесомой. — Похоже, в Сумеру произошло что-то занятное. — Жаль, мы уже не узнаем, что именно. — Эх, а я ведь почти закончил с этим образцом. — Панталоне, не давай Омеге спуску и передай ему, что о подобных вещах стоило предупреждать заранее. — Преврати Омегу в глупого Аранару и спи побольше. Закончив с обсуждением, сегменты повернулись к Панталоне. Каждый смотрел на него по-своему: одни с жалостью, другие с досадой. В выражении лица Восемнадцатого так и сквозило раздражение. Они никогда это не обсуждали, но сегменты прекрасно помнили, как тяжело было Панталоне после смерти оригинала, и хоть сами сегменты ни на секунду не разделили скорбь Панталоне, они не хотели видеть, как страдает единственный человек, способный принять и понять их. Панталоне не смог произнести ни слова, просто неверяще смотрел, как от тех, кто только что был живым и осязаемым, остаются лишь красные сверкающие глаза, а со временем даже и они растаяли в пустоте. Его рука так и осталась в полусогнутом положении со сжатым кулаком. Мгновение назад в этом кулаке был пиджак Шестьдесят пятого. Стало настолько тихо, что Панталоне показалось, что он потерял слух. — Какие это ироничное место. Сначала здесь погиб Зандик, а теперь и его сегменты. Все, кроме одного. Мужчина еще долго сидел, глядя в пустоту. Он и сам себя сейчас ощущал пустым. Только теперь он заметил, насколько здесь было темно, — светильники на стенах были приглушены, за исключением пары флюоресцирующих колб с образцами, единственным ярким источником света служила операционная лампа, освещающая незаконченный эксперимент Двадцать пятого и Восемнадцатого. Панталоне не стал интересоваться, что эти двое задумали в этот раз, — внимание клонов надолго не задерживалось над проходными проектами, если они за определенное время не получали желаемых результатов, а одна голова Панталоне не могла вместить в себя все интересы шести умов разом. Аппарат, считывающий очередные показатели, громко запищал, извещая о произошедшей ошибке, выводя этим Панталоне из оцепенения. Он медленно встал на ноги и направился к операционному столу. Его перчатка медленно прошлась по краю металлической поверхности. Нечто, лишь отдаленно напоминающее человека, лежало неподвижно. На его груди виднелся шов, который двадцать пятый не успел зашить, поэтому часть внутренних органов при желании можно было легко рассмотреть. В моменте Панталоне стало противно и мерзко от этого места. Оно всегда ассоциировалось у него с холодом, смертью и безумием, но пока здесь был Дотторе, Панталоне мог действительно почувствовать себя в безопасности. Он всегда (ну или почти всегда) был здесь желанным гостем. Эти стены видели его взволнованным после заключения особо удачной сделки. Видели, как он в такие моменты торопливо входил в лабораторию и крепко обнимал Дотторе, независимо от того, чем тот был занят. И каждый раз Дотторе снимал окровавленные перчатки, отодвигал банки с образцами в сторону, убирал прочь документы с ходом текущего исследования и обнимал Панталоне в ответ, про себя отмечая изгибы тонкой талии. Он не всегда слушал его с полной отдачей, потому что наука не ждет, но никогда не упускал важных деталей рассказа, временами вставляя свои комментарии. Если в этот момент рядом был кто-то из остальных сегментов, то они тоже не оставались в стороне. Шестьдесят пятый одобрительно клал руку Панталоне на плечо, говоря, что он в нем и не сомневался. Сорок пятый обязательно задавал уточняющие вопросы, желая вникнуть в суть дела. Восьмой принимался рисовать забавные рисунки, в которых Панталоне обязательно изображался куда красивее и возвышеннее своих недавних клиентов. Здесь Дотторе провел над ним множество операций, помогая Панталоне дожить до сегодняшнего дня. Один из сегментов непременно ждал его пробуждения, помогал сесть в кровати, временами подшучивал над помятым внешним видом и делал процесс реабилитации как можно более комфортным. Чаще всего за ходом восстановления следил Двадцать пятый, но Омега не упускал ни одной возможности его навестить. Он никогда не любил делиться и всякий раз, замечая близость Панталоне с другими сегментами, испытывал нескрываемое раздражение, но молчал, зная как банкиру дорог каждый отголосок Зандика. Панталоне мог поставить всю мору Банка северного королевства на то, что тот все еще ревновал его к почившему оригиналу. Самые жаркие ссоры происходили тоже здесь. С летящими колбами, источающими приторный запах формалина, химикатов и горечи, с разбросанными бумагами, которые потом было неописуемо долго сортировать в правильном порядке, со сломанной техникой, для замены которой после Панталоне выписывал дополнительную мору. Чаще всего конфликт начинал Панталоне, пока Дотторе усиленно делал вид, что его это не касается, оперируя лишь сухими фактами, что только сильнее выводило банкира из себя. Но чем ожесточеннее была ссора, тем жарче было примирение. И вот оно уже начиналось обычно с Дотторе. С гордого и считающего себя вечно правым Дотторе, который только перед Панталоне мог унять свое высокомерие и сказать «прости», не свойственно ему нежно поцеловать в уголок губ, опуская голову в сгиб плеча и тяжело вздыхая, будто сожалея о том, что вообще допустил такую ситуацию. И самое главное, Дотторе действительно принимал чужие слова к сведению, и если банкир и находил от чего возмутиться вновь, то причина всегда была новой и никогда не повторялась. Дотторе был далеко не идеальным, но для него мнение Панталоне никогда не было пустым звуком. Панталоне стеклянным взглядом смотрел на изуродованное тело перед собой, не испытывая ни жалости, ни скорби. Это был лишь очередной образец. — Вы именно так смотрели на Зандика, да? Хотя нет, в вас явно было куда больше интереса к объекту на столе. Рука медленно взяла окровавленный скальпель и надавила на край раны. Тяжело, с нажимом, совсем некрасиво и неровно скальпель пошел ниже, разрезая недоделанный шов. Уже начавшая густеть кровь показалась у краев вновь открывшейся раны. Запах железа и чего-то приторно-сладкого заполнил пространство. Если бы Панталоне не был привычен к этому запаху, у него бы точно случился рвотный позыв. Он смотрел на поблескивающие внутренности, на безжизненные открытые глаза, один из которых почти вывалился из орбиты на безобразном лице, скорее похожем на морду животного, на бледную кожу со вздувшимися венами, которые излучали слабый неестественно лиловый свет. Панталоне хотел запомнить каждую деталь. Он сам не мог сказать почему, но сейчас ему была важна каждая мелочь, начиная от родинки на правом плече и заканчивая неестественно большим размером все еще пульсирующего сердца. Когда конечности мужчины уже начали затекать, он брезгливо отбросил скальпель в сторону и направился к выходу. По пути он прикажет первым попавшемся подчиненным избавиться от этого безобразия. Оно больше никому не нужно. Панталоне долго ждал встречи с Омегой, и когда тот наконец-то вернулся, банкир встретил его звонкой пощечиной, от которой мужчина и не подумал уклониться. На его щеке остался красный след от перстня, но Дотторе к нему даже не прикоснулся. В голове Панталоне был лишь один интересующий вопрос, хотя он и так знал приблизительный ответ. — Зачем? — Чтобы получить второе Сердце Бога, — это фраза была сказана так, будто Дотторе говорил о погоде, а не о смерти остальных сегментов. Панталоне воспринимал их исчезновение именно так. — Ты… остался один, — его голос был глухим, лишенным всяких красок. — Да. Панталоне замахнулся рукой еще раз, но в паре сантиметров от чужого лица рука остановилась, согнулась в кулак и опустилась на широкую грудь. Сам Панталоне уткнулся Дотторе в шею, пытаясь уловить знакомые нотки его запаха. Больница, химикаты и, как ни странно, лес. — Ты все еще будешь утверждать, что Зандик до сих пор жив? — Панталоне произнес эти слова с долей насмешки, крепко сжимая ремни портупеи. У всех Фатуи голова шла кругом от сегментов Дотторе, и теперь они смогут вздохнуть с облегчением. Все-таки следить за одним безумным гением куда проще, чем за шестью. Панталоне же теперь боялся отойти хотя бы на шаг назад от Дотторе — вдруг это очередной эксперимент, и он рассеется прямо у него в руках? — Все-таки эгоистичного в нем было больше всего, — Дотторе едва заменто выдыхает, обвивая тонкую талию и медленно поглаживая в успокаивающем жесте. Признаться, он ожидал менее теплый прием после своей выходки. И все же, одна мысль никак не давала ему покоя. — Панталоне, — мужчина говорит тихо, его дыхание приятно щекочет ухо, заставляя банкира поднять голову. — Когда они рассеялись, ты подумал, что потерял их или его? От этих слов Панталоне едва не смеется. Как же по-детски Дотторе иногда себя ведет. — Пока ты жив, я могу утверждать, что не потерял никого из вас, — Панталоне вкладывает в этот ответ всю свою искренность. Именно это утверждение, сказанное самим Дотторе, держало его на ногах все это время. В этот момент объятия стали крепче. Омега поцеловал его в висок и тихо произнес: — Я скучал. — Я тоже, Дотторе, я тоже. И вот теперь Панталоне может утверждать, что потерял их всех. Надо было все-таки привязать Дотторе к себе, пригрозить, надавить, сделать хоть что-то, чтобы остановить. Однако все это было бы бессмысленно, и мужчина это прекрасно понимал. Дотторе жил своими экспериментами, своими идеями. Без всего этого это был бы уже не он. Панталоне рано или поздно бы сдался под его речами, он никогда не мог долго противиться Доктору, когда тот имел четкую цель убедить его в своей правоте. Панталоне оставалось лишь помогать и надеяться, что все пройдет гладко. — Зачем ты так рьяно убеждал меня в том, что мы всегда будем вместе, если изначально не был до конца уверен, что не погибнешь. Зачем все время убеждал меня, что у тебя все продумано? Из груди Панталоне рвется надрывный смешок. — Как был эгоистом, так им и остался. В этот момент внутри Панталоне будто что-то ломается. — Лжец! — рука делает замах и разбрасывает стопку бумаг. — Предатель! — банкир подскакивает со стула и сметает со стола все, что на нем осталось. Настольная лампа выключается и с тихим ударом падает на пол, погружая комнату в темноту. Лишь луна немного освещает вход на балкон. Панталоне смотрит на свои дрожащие руки, и его пробирает отвращение к самому себе. Какое же жалкое зрелище он из себя представляет. Даже восьмилетний сегмент бы его сейчас осудил. На негнущихся ногах он выходит наружу. Свежий воздух приводит его в чувство. Снег медленно падает ему на лицо, оставаясь каплями на очках. Но даже так он может разглядеть яркие звезды. Самому Панталоне было глубоко плевать, что там светит у него над головой ночью, но Зандик мог сидеть с запрокинутой головой часами. Эта особенность передалась всем срезам, но Омега относился к небесным светилам с особым интересом — даже иногда делал какие-то зарисовки в своем блокноте. Панталоне долго смеялся, когда однажды увидел в углу такого наброска свой собственный портрет. Он так и не сказал Дотторе, что нашел эту мелочь безумно милой. Рука судорожно тянется к карману штанов в поисках сигареты и зажигалки. Он зажимает сигарету в зубах, но ветер не дает ее зажечь, тут же туша едва зарождающийся огонек. После третьей попытки Панталоне отчаивается. На его лице появляется странное выражение не то боли, не то насмешки над самим собой. — Ну подумать только. Ты уже мертв, а я все еще не могу спокойно закурить. Ты это специально, признай. Мужчина облокачивается о перила, запрокидывая голову к небу. Он бы сейчас все отдал, лишь бы услышать любимый голос, читающий ему очередную лекцию о вреде курения, о том, каким образом никотин проникает в ткани легкого и во что его превращает. Не сосчитать, сколько сигарет Дотторе вырвал из его рта и сколько из них они разделили на двоих. Панталоне помнит, как в похожий вечер стоял на этом же самом месте и услышал шаги снизу. Все слуги давно ушли, и он знал только одного человека, способного с такой уверенностью разгуливать по его поместью. Он ухмыльнулся про себя, когда Дотторе проложил прямой путь от входной двери до балкона его спальни. — Почему когда ты остаешься в поместье один, то оно больше напоминает нежилое помещение? Ты даже свет нигде не включаешь. — Напрасная трата ресурсов. Да и тебе, я смотрю, не нужен свет, чтобы меня найти, — Панталоне стоит к нему в пол-оборота и довольно щурится. — Считай, шел по запаху, — Дотторе недовольно косится на тлеющую сигарету. Панталоне ловит его взгляд и раздраженно закатывает глаза. — Только не начинай снова, и так голова гудит. Дотторе молча забирает сигарету себе, не встречая никакого сопротивления. Подносит к своему рту и морщится сразу же после первой затяжки. — Какая гадость, ты же обычно другие куришь. — Тарталья привез с последней экспедиции. Гадость редкостная, согласен. Панталоне возвращает сигарету себе, делает еще одну затяжку и тушит ее о пепельницу, стоящую рядом. Дотторе ловит себя на мысли, что не может оторваться от его лица: щеки, слегка красные от мороза, глаза, в которых вместо напускной вежливости читается настоящая усталость, и приоткрытые влажные губы, из которых медленно выходит едкий дым. Дотторе обнимает Феофана сзади одной рукой, а второй медленно поворачивает его за подбородок к себе, вовлекая в неожиданно нежный поцелуй, почти без языка. Но отказаться от своей излюбленной привычки в конце прикусить нижнюю губу все же не может. — Знаешь, а в таком варианте эти сигареты не так уж и плохи. — Я передам Тарталье, что ты оценил. Они недолго молчат, глядя на то, как последние лучи солнца освещают улицы Снежной. И именно сейчас Панталоне замечает, как же ему без Дотторе было холодно. Его крепкие руки и широкая грудь, о которую он оперся, грели куда лучше его теплой шубы с пушистым мехом. — Последний эксперимент не удался? — тихо интересуется Панталоне, глядя перед собой. Голубой локон приятно щекочет ему щеку. — Как ты догадался? — Дотторе поворачивает к нему голову, и угок маски легонько тычется ему куда-то в висок. — Полный провал. Я поручил Двадцать пятому все убрать. Напрасная трата материала. А у тебя что случилось? Обычно ты куда более разговорчив. Панталоне обессиленно откидывает голову назад, встречаясь с красными глазами за узкими щелями маски. — Царица внесла корректировки в план. Нужно сделать перерасчет финансов. Опять, — на последнем слове он уже не скрывает всего раздражения, что копилось в нем весь день. Иногда он завидовал Дотторе, который в любой момент мог скрыться в лаборатории, куда лишний раз старались не заходить. А еще ему не нужно было стараться поддерживать репутацию в обществе. Эти вежливые улыбки порой так раздражали, что было тошно на них смотреть, не то что подыгрывать в ответ. — Давай я создам твой срез, который будет выполнять за тебя такую работу? — И кому я тогда буду нужен? Нет уж, спасибо, предпочту оставаться в единственном экземпляре. — Как думаешь, остальные в Фатуи смогли бы совладать с еще одним Панталоне? — О, они не могут и с твоими нынешними клонами справиться, даром что половина из них в разъездах. — А ты? — А у меня к каждому из вас есть собственной подход. Панталоне медленно разворачивается в чужих руках и утягивает Дотторе в тягучий поцелуй, проталкивая Второго Предвестника в глубины своей спальни. Его всегда удивляло, как руки, что пару часов назад держали окровавленный скальпель, могут быть настолько нежными в моменты близости. Он помнит, как Дотторе любил слегка прихватывать его шею, заставляя хватать ртом воздух от недостатка кислорода, как он оставлял следы по всему телу Панталоне, иногда игнорируя все его протесты делать это в видных местах, за что неизменно потом получал выговор, как заставлял Панталоне под ним извиваться и молить о большем. Как выбивал из него все новые и новые стоны, доводя до хрипоты. Только перед ним Панталоне мог позволить себе быть уязвимым. Только с ним Панталоне мог полностью быть собой. На удивление, из всего множества срезов именно Омега понимал Панталоне лучше всего. И пока именно Омега был рядом, Панталоне уверенно чувствовал почву под ногами, зная, что что бы ни случилось, с ним всегда будет тот, кто его поймет. — А ведь именно с тобой я познакомился раньше всех, — в пустоту говорит банкир, выдыхая клубы пара, понимая, что к нему больше никто не придет. — Тебе ведь как раз было тридцать пять в год нашей встречи. Представь, что я ощутил, когда смог снова тебя таким увидеть. Зандик был оригиналом, но ты являлся той самой неповторимой копией, с которой все началось. Думаю, тебя бы позабавили мои мысли. Ветер злобно завывает и пробирается через тонкую водолазку, заставляя Панталоне содрогнуться всем телом. По правде говоря, он уже не чувствует пальцев, но его так греет мысль, что вот сейчас, он, как и прежде, услышит звук отпирающейся двери и уверенные шаги, идущие прямо к нему. Но кроме поскрипывающих половиц Панталоне больше ничего не услышит. Все, чего он сейчас сможет добиться, — это получить простуду. Вот только лечить его будет некому. Он так долго не был у Фатуйского врача, что сомневается в том, что в принципе сможет заставить себя к нему пойти. И он даже не сможет никому на это пожаловаться, ведь знает, что его никто не поймет. Никто не сможет разделить с ним эту утрату. Максимум, что он получит, — это молчаливое похлопывание по плечу от Арлекино, совершенно не скрывающую, что о смерти Доктора она ни сколько не жалеет, и неловкую попытку поддержки от Тартальи, которая непременно закончится тем, что он скажет, что из Дотторе бы вышел хороший противник, особенно в его лунной форме. О том, на что стал способен Доктор в ходе своего последнего эксперимента в Сумеру, Аякс знать не знал. Панталоне возвращается в помещение и через темноту коридора направляется к зажженному камину. Не чтобы согреться, а чтобы посмотреть на языки горящего пламени. Они поднимаются вверх яркими искрами и исчезают без следа. Так завораживающе и так красиво. Совсем как в их с Дотторе последний диалог. Дрова в камине мерно потрескивают, и он представляет на их месте величественный Ирминсуль. Огонь, долетающий до них так, что лицу становится жарко. Оранжевые всполохи, делающие голубые волосы Дотторе почти золотыми, фигура, объятая пламенем, превращая его в самое величественное создание, которое Панталоне когда-либо видел. «Прощай Феофан, на этот раз навсегда». Панталоне рад, что эликсира бессмертия хватит ненадолго. Он выпьет все до последней капли, но лишь затем, чтобы труды Доктора не пропали зря. Как бы сильно он ни желал выкроить себе больше времени и пойти против судьбы, в последние годы он все чаще начал ловить себя на мысли, что вечность без Дотторе ему совершенно не нужна. Ему было нужно бессмертие вместе с ним. Панталоне медленно обводит комнату взглядом и натыкается на пианино. Будто под гипнозом он поднимается и нажимает по клавишам, воспроизводя знакомые ноты. Дотторе часто играл одну и ту же мелодию, очень популярную в Сумеру. — Почему ты постоянно играешь именно этот мотив? — спросил однажды Панталоне, едва чужие руки оторвались от клавиш. — Потому что он твой любимый. — С чего такая уверенность? — Ты всегда отрываешься от всех прочих дел и буквально проделываешь во мне дыру, пока я ее играю. — Потому что эта мелодия для тебя очень важна, разве я не прав? Дотторе опускает руки, но не оборачивается, лишь запрокидывает голову, будто что-то вспоминает. А после медленно отвечает, взвешивая каждое слово. — Мой отец часто играл эту песню, вернее ее более классический вариант, который я переделал. У меня с ним были просто отвратительные отношения, и это своего рода моя насмешка над ним. Он бы пришел в ярость, если бы увидел, во что я превратил изначальный вариант этой мелодии. — Сыграешь мне оригинал? Дотторе помедлил, но все же кивнул, вновь заводя руки над инструментом. — Только тебе и только один раз. Звуки, выходящие из-под пальцев Панталоне были куда менее уверенными и стройными, чем у Дотторе, но сейчас он был доволен и этим. Чем дольше он играл, тем явственнее перед ним представал образ Дотторе. Он будто стоял совсем рядом и из-за плеча Панталоне смотрел на его руки, медленно перебирающие клавиши. Панталоне ясно видел его ухмылку — Доктор выжидал, когда же Панталоне ошибется. Еще ни разу он не сыграл эту песню правильно от начала и до конца. — Скрипач из тебя отменный, а вот пианист отвратительный, — вынес свой вердикт Дотторе в один из их совместных вечеров. Панталоне этому нисколько не обиделся, лишь продолжил играть, едва касаясь чужого плеча. — Еще бы. Ты мне так и не предоставил нот, а мне не настолько нечем заняться, чтобы подбирать их на слух. — Если ты не заметил, я сам всегда играю по памяти. Следовать бумажке слишком скучно, разве ты не согласен? К тому же тебя самого занимает процесс подбора нужного звука. — А тебя забавляет ловить меня на ошибках. — Концепция твоего любимого равноценного обмена в действии. Панталоне улыбается уголком губ. — Порой ты невыносим. Дотторе заинтересованно рассматривает сосредоточенное лицо Панталоне. Подмечает, как он иногда прикусывает нижнюю губу, как по привычке щурится, хотя и в очках, видит прядь волос, выбившуюся из низкого хвоста, которую так и хочется заправить ему за ухо. Красивый. Безумно. — А порой? — А порой ужасно невыносим, — Панталоне отводит взгляд от пианино и поворачивается к Дотторе. Это один из немногих случаев, когда Второй Предвестник снял свою излюбленную маску, позволив видеть его лицо, будто разрешал Панталоне подойти к нему совсем близко, убирая едва заметную преграду между ними. — Я тоже тебя люблю, Лоне. Палец срывается и нажимает лишнюю клавишу. — Что? Дотторе довольно тянет губы в победоносной ухмылке. Ну точно злой гений, воплотивший свой коварный план. — Ты снова ошибся. — И кто в этом виноват? — Панталоне кидает на собеседника недовольный взгляд и тут же закрывает глаза, запрокидывая голову. — Хоть бы раз сказал это не для получения личной выгоды. — Даже когда я говорил это первый раз, у меня была определенная цель, так почему что-то должно измениться? Слова имеют вес, и глупо разбрасываться ими на ветер, ты это лучше меня знаешь. Дотторе тянет слова от удовольствия, наблюдая за всем спектром эмоций, сменяющемся на лице Панталоне. Мужчина все же не выдерживает и заправляет выбившуюся прядь за ухо, задерживая руку на щеке чуть дольше, чем нужно. Банкир медленно выдыхает, принимая поражение. Но только в этот раз и только потому что у него хорошее настроение. — С тобой невозможно спорить, когда ты прав. — Но даже так ты иногда выходишь из подобных разговоров победителем. — Годы тренировок по заговариванию зубов клиентам дают о себе знать, — Панталоне невольно вспоминает самые интересные случаи из своей многолетней практики. Если бы на его плечах не держалась вся экономика, Царица бы непременно подыскала ему работенку в других регионах для решения дипломатических вопросов. После смерти Синьоры у нее действительно возникли такие мысли, но до воплощения в жизнь дело так и не дошло. По крайней мере, если верить словам Пьеро. — Не прибедняйся, в тебе всегда это было. — Это сейчас был комплимент? — Скорее факт. Вспомни, почему я из обычного подопытного сделал тебя своим подчиненным, а потом и вовсе рекомендовал в Предвестники. Панталоне делает вид, будто глубоко задумался и с видом хитрого лиса произносит: — Тебе понравились мои глаза. Дотторе засмеялся, но против ничего не сказал, лишь продолжил играть с того момента, на котором Панталоне допустил ошибку. В этот раз Панталоне вновь испортил весь звук на том же самом месте. — Похоже, мне так и не удастся восстановить твою мелодию и снова ее услышать. В конечном итоге ты забрал с собой все. Он горько ухмыляется и закрывает крышку пианино c громким звуком, разносящимся по всей комнате. Однако вместо ожидавшейся последующей за этим тишины, Панталоне слышит какое-то шебуршание на каминной полке. — Архонты, я забыл тебя покормить. В террариуме сидела серо-голубая ящерица с красными глазами. Дотторе принес ее незадолго до отъезда в Нод-Край со словами, что она будет его развлекать, пока он не вернется. На скептический взгляд Панталоне и заявление, что он не любит животных, Дотторе лишь пожал плечами и поставил клетку на ее нынешнее место. — Знаешь, а ты на него чем-то похожа, — Панталоне легонько постучал по стеклу, наблюдая за тем, как ящерица жадно заглатывает очередное насекомое. — Что ты на меня так смотришь? Большего финансирования от меня сегодня не жди. Ящерица высунула язык, моргнула и убежала в другой конец клетки, будто разговор стал ей совершенно неинтересен. Панталоне впервые за все время с момента событий Сумеру искренне рассмеялся. — Думаю, мы все же найдем с тобой общий язык. Ящерица будто поняла его слова, повернула к нему голову и снова высунула язык. — Может, назвать тебя в честь твоего дарителя? Вот только какое именно имя тебе выбрать? «Как мне тебя называть? Зандик? Или лучше Дотторе?». «Как хочешь». В тот раз Панталоне не пришлось долго раздумывать. Зандик являлся человеком, тем, с кого все началось. Дотторе же по факту представлял из себя всего лишь его копию, отголосок души. «Пока в мире существует хотя бы один из нас, Зандик будет жить». Панталоне давно перестал относиться к Омеге как к очередному сегменту. На самом деле именно этот срез олицетворял собой все те самые безумные идеи и амбиции, благодаря которым Зандик пришел ко всему этому. Дотторе был лишь клоном, но именно в тот момент у Ирминсуля, а не в злосчастной лаборатории вот уже как триста лет назад, Панталоне почувствовал, что Зандик действительно умер. Мужчина бросил последний взгляд на ящерицу и направился в свою комнату, не в силах бороться с новым желанием закурить — сигареты остались на балконе. В дверном проеме он, не оборачиваясь, бросил: — До завтра, Зандик. Дрова в камине окончательно догорели, а луна скрылась за облаками. В поместье снова стало темно и тихо, словно в здании не находилось ни единой живой души.