Звезда по имени «Солнце»

Магазин отзывался пустотой, почти осязаемой наощупь, словно липкая патока, намертво приклеившаяся к позднему воскресному вечеру, когда все нормальные люди сидели по домам, ужинали перед телевизором или шли в кинотеатр на Мэйн-стрит, а маленький магазинчик на Лорел-авеню оставался один на один с тишиной и запахом старых картонных коробок из-под музыкальных пластинок. Элис сидела за прилавком, подперев щеку кулаком, и меланхолично наблюдала, как сгущаются ноябрьские сумерки — медленно, неотвратимо, словно кто-то опускал на город гигантское темное покрывало, край которого постоянно цеплялся за голые ветки деревьев и ржавые водосточные трубы. На витрине, подобно светлячку, выбирающемуся из ловушки, дрожал желтый свет — фонарь через дорогу уже минут пять раздражающе мигал, то погружая улицу во мрак, то вновь освещая её. Девушка старалась не обращать внимание, ибо перебои с электричеством — постоянная проблема Хоукинса. Если верить слухам, лаборатория на холме или старая подстанция за лесом, или что-то в этом роде, потребляли уйму электричества, из-за чего город был обречен на постоянные мучения. Стоило пластинке в проигрывателе остановиться, как магазин погрузился в такую противную тишину, что можно было услышать собственное дыхание. Эта тишина обволакивала, как струи холодной воды, заставляя ерзать на месте и ежиться. Волкофф перевернула пластинку, перевернула иглу, и Пол Саймон снова запел про тьму, старого друга, с которым можно говорить на одном языке, не опасаясь быть непонятым. Его слова плыли по пустому залу, заполняя своим звучанием каждый угол, каждую трещину в старых половицах. — Здравствуй, тьма, мой старый друг, — пробормотала она себе под нос, и эти слова легла на сердце с какой-то горькой, болезненной точностью, отзываясь в нём глухо и протяжно, как затихающий аккорд. «The Sound of Silence» — одна из тех песен, под которые хорошо думается о чем-то грустном, ощущая себя на самом дне, из которого нет возможности выбраться. Мать часто говорила, что настоящее искусство — находить красоту в печали, а не бежать от неё, однако дочь лишь фыркала в ответ в привычной манере и отмахивалась, считая эти слова слишком высокопарными. «Красота в печали? Мам, это просто песня», — сказала Элис как-то, и мать улыбнулась своей понимающей улыбкой, которая теперь, спустя годы, стояла перед глазами девушки каждый раз, когда она ставила эту пластинку. Теперь, когда мать почти не вставала с кровати, а слово «лекарства» стало таким же обыденным, как «завтрак» или «спать», Волкофф начинала понимать, что родительница была всё же права. Музыка не могла ни что-либо исправить, вылечить, подарить надежду, она просто не врала, а в полном лжи и самообмана мире это было крайне ценно. Элис взглянула на часы — через двадцать минут можно было уже закрываться и идти домой. За окном в сгущающейся тьме проехал велосипедист — маленькая фигурка с рюкзаком, слишком легкая для столь позднего часа. Вероятно, кто-то школьников возвращался домой, рассекая холодный ноябрьский воздух. Не слишком ли поздно для ребенка? От размышлений девушку отвлек тонкий и заливистый звон дверного колокольчика, извещая о прибытии нового посетителя. Ну, как нового. Знакомая фигура мистера Харрис, учителя литературы, скромно кивнула в знак приветствия. Преподаватель периодически приходил за классикой, они позволяли себе немного поболтать вне школьных рамок о литературе или музыке, новостях, коих в Хоукинсе, впрочем, было довольно немного. За этими неспешными разговорами скрывалась глубокая усталость человека, привыкшая к одиночеству. — Вечер добрый, мисс Волкофф, — произнёс он негромко, придерживая дверь плечом. — Добрый, мистер Харрис. Бах — вторая полка слева, синие корешки, — ответила девушка, не задумываясь, ибо помнила его привычки как собственные. — Ты меня балуешь, — учитель рассеянно улыбнулся и ступил в указанном направлении, а Элис же снова перевела взор на окно. Фонарь мигнул и погас на целую секунду, прежде чем вновь зажечься. Темнота за окном была слишком густой. Девушка поежилась и одернула рукав черного реглана. — Всё в порядке? — поинтересовался мистер Харрис, заботливо укладывая подрагивающими пальцами на прилавок кассету. — Да, — пожала плечами Элис, — просто фонари мигают. — Опять лаборатория что-то мутит, — преподаватель пренебрежительно махнул рукой и недовольно поправил очки, — Три доллара сорок, да? — Три сорок, — кивнула девушка, принимая деньги. И вот, снова раздался звук колокольчика, а затем погрузил магазин в прежнюю пустоту. Велосипедиста за окном не было, фонарь всё ещё отбивал свой неизведанный ритм. Покидая магазин в восемь, Волкофф повесила предупреждающую табличку, выключила свет и задержалась на пороге, вглядываясь в темноту за стеклянной дверью. Фонарь через дорогу снова мигнул и погас. «Один, два, три…» — девушка считала секунды, и в этот раз свет не горел аж целых восемь, прежде чем источник света вновь зажегся. Чуднó. Дорога домой занимала пятнадцать минут пешком по пустым тротуарам мимо притихших домов с зашторенными окнами, сквозь которые всё же проглядывал тёплый свет, излучающий уют, мелькали тени, мимо автобусной остановки, где под тусклой лампочкой кружился одинокий ночной мотылек, несмотря ни на что, стремящийся к свету — даже если ради него ему суждено умереть, и мимо черного, как сплошная стена, леса. Девушка старалась не смотреть в его сторону, однако краем глаза всё же ловила движение — то ли ветки лениво покачивались под такт ветра, то ли кто-то шел параллельно ей, невидимый и неразличимый. Где-то в глубине что-то хрустнуло — может быть, заяц или лиса, и Волкофф ускорила шаг, добираясь до двери своего дома практически трусцой. Дом встречал запахом лекарств и старого дерева — такой привычный и уже родной. Стоило двери закрыться, как девушка быстро сняла ботинки, повесила куртку и сразу, не включая свет в коридоре, быстро, но тихо, подбежала к спальне матери. Она лежала на боку, укрытая одеялом до подбородка, её бледное, заострившееся лицо казалось почти прозрачным в тусклом лунном свете — болезнь съела все мягкие черты, оставив только кости да глаза. Её дыхание было медленным, чуть хрипловатым, но ровным. Стоя в дверях и наблюдая за сном матери, Элис чувствовала, как в груди разливается тяжкая смесь облегчения и страха, которую она, впрочем, давно перестала раскладывать на составляющие. На прикроватной тумбочке громоздились пузырьки с лекарствами — метоклопрамид, морфин, дексаметазон, — эти слова она выучила раньше, чем билеты для выпускных экзаменов. Рядом с лекарствами стоял полупустой стакан воды, ветхий переплет «Гранатового браслета», заложенный на середине — мама перечитывала его каждый год, но в этот раз остановилась и не продвигалась дальше уже целый месяц. Девушка поправила одеяло, наполнила стакан свежей водой, придвинув ближе, чтобы женщине было удобно дотянуться и вышла, оставляя после себя чуть приоткрытую дверь. На кухне Элис включила плиту, поставила чайник и открыла банку консервированного супа, выливая его в кастрюлю с механической точностью — ужин, который она проглотит, не ощущая совершенно никакого вкуса, ибо еда уже давно перестала приносить удовольствие, став просто топливом, чтобы чуть-чуть подольше продержаться. Взгляд скользнул по фотографии в рамке — красивая молодая женщина смотрела прямо на неё, смеялась и махала рукой. Такой она была десять лет назад, до болезни. Девушка поправила рамку на миллиметр, чтобы та стояла ровно — каждая мелочь должна была соответствовать придуманному ей порядку, иначе это выводило из себя. Наверное, тогда ещё не было так распространен термин ОКР, однако подобная привычка даровала своей хозяйке своеобразную иллюзию контроля. Однако окружающий мир ему совершенно не поддавался. В углу столовой громоздился проигрыватель и стопки пластинок: Pink Floyd, Black Sabbath, Led Zeppelin, The Doors, а среди них осколки другой, уже чужой жизни, оставленной за пределами штатов — «Кино», «Аквариум», «Машина времени». Все эти названия звучали дико для американцев, однако для Элис они были также дороги и ценны, как теперь английская речь, хотя из прежнего мира она мало что помнила. Отец ушел, когда дочери было пять, в неизвестном направлении — может, нашел лучшую семью, может, вернулся обратно в Советский Союз или просто исчез. Единственное, что от него осталось — несколько пластинок с русским роком, потрепанная кожаная куртка и смутное, исчезающее с годами воспоминание: она сидит у него на плечах, пахнет сигаретами и одеколоном. Может, Волкофф сама это придумала или картинка было действительно подлинной — она не знала, да уже и, наверное, не хотела. Когда они прилетели в Штаты, Элис было четыре года. Она не помнила ни аэропорта, ни первой американской зимы. В младших классах девушка подвергалась издевкам сверстников: «русская», «коммунистка», «шпионка» — хотя сама она тогда не понимала, что значат все эти слова, просто дралась, пока из носа не пойдет не кровь, а позже и вовсе научилась аппелировать словами так, чтобы затыкать самых болтливых и любопытных. Мать заболела, когда дочери было четырнадцать: сначала просто сильно уставала, потом появились синяки под глазами и постоянная мигрень, затем в их жизни ворвалось такое короткое, но громкое слово «рак», и всё, что было раньше — уроки, друзья мечты о «долго и счастливо» отодвинулись куда-то на второй, пятый, десятый план, растворились под натиском необходимого: учиться вести быт, делать уколы и разбираться в лекарствах. Медсестра показала, как обращаться с ампулами и через месяц, преодолевая страх и дрожь, Элис уже колола морфин твердой рукой, не плача и не жалуясь, ибо жаловаться у неё просто не было права. Сейчас Волкофф семнадцать, и она справлялась каждый день, не обозначая это подвигом или жертвой — делала то, что нужно, потому что никто другой не смог бы. Этой ночью она засыпала под протяжный звук ноябрьского ветра, даже не догадываясь, что завтра утром Джойс Байерс не найдет своего сына в кровати. Мир, который Элис, как ей казалось, слишком хорошо знала, уже начал трескаться по швам.

***

Утро понедельника было таким же мрачным, как и настроение учеников — небо заволокло серыми, густыми тучами. Девушка проснулась от привычного кашля матери за стеной — значит, ночь прошла спокойно, можно было начинать новый день. Она встала, умылась холодной водой, спешно прогоняя остатки сна, на скорую руку приготовила жидкую овсяную кашу — то, что мама ещё могла есть, не испытывая боли и дискомфорта — отнесла поднос в спальню, помогла матери сесть, бережно подкладывая подушки под спину и поцеловала её на прощание. — Я сегодня на работе до восьми, — Волкофф положила все необходимые таблетки на поднос, — Если что, звони в магазин, номер, как всегда, на тумбочке. Мама слабо кивнула, ибо речь давалась ей тяжело. Они уже давно перешли на язык жестов, взглядов и прикосновений — это позволяло быстрее и лучше понять друг друга. На секунде дочь легко сжала тонкую, невесомую ладонь матери и вышла, чувствуя, как привычная тяжесть опускается грузом на плечи, точно старая дубленка, которую она носила каждую зиму. В старшей школе, как обычно, царил шум и анархия — ученики делились мнениями о предстоящих вечеринках, контрольных, кто, с кем переспал, кто сколько заработал и выпил. Лавируя в бесконечном потоке учеников, Элис подобралась к своему шкафчику, где уже вели свой утренний диалог её одноклассницы — Нэнси и Барб. Первая копалась в учебниках с таким сосредоточенным видом, словно от порядка в её шкафчика зависела судьба всей вселенной, а Барб стояла рядом, скрестив руки на груди. Выражение её лица напоминало скептически настроенного прокурора, готового вот-вот выдвинуть обвинение, что в душе всегда забавляло Волкофф. — Ну, он звонил? — вопрошала Холланд с нарочитой невинностью, и Нэнси понимала, что сейчас начнется очередной аттракцион. — Барб, Тише! — зашипела раскрасневшаяся Уиллер. — А что? Элис тоже интересно. Правда, Элис? — девушка повернулась к однокласснице, ища союзника. — Безу-у-умно, — растянула Волкофф, не поворачиваясь и театрально коснулась области грудной клетки, — Я только об этом и думаю: звонил или нет. Вся моя жизнь — ожидание новостей о короле старшей школы Стиве Харрингтоне. Барб фыркнула, а Нэнси закатила глаза: — Очень смешно. — Я вообще-то серьезно, — девушка захлопнула свой шкафчик и повернулась к подругам лицом, прислонившись спиной к холодному металлу, — Если он тебе нравится, окей. Но не теряй голову, Уиллер. Он всё-таки придурок. — Стив не придурок! — тут же взвилась одноклассница, её щеки запылали ещё ярче, напоминая спелый урожай яблок по осени. — Он носит с собой лак для волос, — спокойно парировала Элис. — Это мода такая! — Мода – это узкие джинсы. Лак для волос — это диагноз, Нэнс. Холланд расхохоталась в голос, а Уиллер, пытаясь сохранить обиженное выражение лица, продержалась ровно секунду и, не выдержав, улыбнулась. — Ты просто его не знаешь, — молвила она уже мягче, и темноволосая пожала плечами. — Может, оно и к лучшему. Порывшись в шкафчике, Нэнси вытащила сложенную записку и, быстро пробежавшись по ней глазами, вновь покраснела, скомкала бумажку и спрятала в карман джинс. Элис сделала вид, что не заметила и посмотрела на Барб, которая, к счастью их влюбленной подруги, также отвлеклась. — Вы идете на вечеринку в пятницу? У Томми, — спросила Уиллер, переводя тему. — Я – нет, — отчеканила Волкофф, — У меня смена. — У тебя всегда смена, — обреченно вздохнула Барб, заранее предполагая ответ. — У меня счета, — спокойно резюмировала девушка, не жалуясь, но констатируя факт. Нэнси хотела что-то сказать, но прозвенел звонок, оставляя утренний разговор незаконченным в хлынувшем потоке учеников, разбегающимся по классам. На третьем уроке Элис сидела у окна, наблюдая за серым небом и голыми ветками деревьев, раскачивающимися от порывов холодного ноябрьского ветра. Учитель монотонно рассказывал о Гражданской войне, датах, причинах, генералах и сражениях, а она записывала информацию механически, не вдаваясь в подробности. Приемлемые средние оценки нужны были, чтобы не вылететь или не попасть в исправительный класс, вся система образования казалась такой поверхностной и смешной в сравнении с настоящей жизнью, проходившей не за партой, а в стенах родного дома, где всегда шел счет на часы, а может и минуты. Глядя в окно, Волкофф думала о матери: проснулась ли она, поела ли, не стало ли ей хуже за те несколько часов, что дочери не было рядом. После уроков девушку ждала работа, потом дом, потом школа, и всё заново — бесконечный круг, в котором едва ли находилось время для вечеринок, романтических записок или пустых волнений. Тем не менее, она никогда не жаловалась — это было бессмысленно, ибо выбора не было, но именно эти мысли помогали не сдаваться, не заглядывать далеко вперед, так как будущее стабильно пугало своей неопределенностью. Ближе к концу учебного дня в коридорах стало витать волнение. Ученики всё также спорили, что-то обсуждали, но окраска речи изменилась. Волкофф вышла из кабинета и заметила Нэнси у окна, наблюдающую за происходящим на школьном дворе, где, подсвеченная холодным солнцем, стояла полицейская машина шерифа Хоппера. — Хей, что-то случилось? — поинтересовалась темноволосая. — Хоппер здесь, — тихо отозвалась подруга, не оборачиваясь, — Уилл Байерс пропал вчера вечером, шериф опрашивал Майка и его друзей. Элис почувствовала, как тело накрывает ледяной волной. Мигающий фонарь, магазин и маленькая фигура велосипедиста, исчезающая в темноте. Быть может, она видела мальчика за несколько минут до его пропажи? — Как это пропал? — изогнула бровь, не веря в происходящее, ведь в их Богом забытом городке никогда ничего не происходит. — Хоппер думает, что он сбежал, но Майк не хочет в это верить, — Нэнси пожала плечами, но быстро оправилась, явно вспоминая, что должна куда-то торопиться. В конце концов, это забота полиции. Да и что с ним могло случиться?

***

В магазине было ещё более пусто, чем накануне. Словно сам город затаился и что-то ждал. Хотя, очевидно, после разлетевшихся новостей все разошлись по домам и предпочитали не высовываться без лишней надобности на улицу. Сидя за прилавком, Волкофф не могла заставить себя думать ни о чем, кроме Уилла, мигающего фонаря и липкого чувства тревоги, которое поселилось где-то внутри. Наверное, стоило позвонить домой, проверить, как там мама, но едва она потянулась к трубке, как телефон зазвонил сам, пронзительно разрывая тишину. Элис вздрогнула и схватила трубку: — Алло? — но в ответ услышала лишь тишину, глубокую и плотную, словно на том конце кто-то просто стоял и слушал, не произнося ни слова. — Кто это? — спросила она, и тишина длилась ещё секунду, бесконечную секунду, словно ожидая удара, — Мам, это ты? Щелчок и короткие гудки. Девушка медленно отпустила трубку на рычаг и, поддавшись какому-то звериному инстинкту, достала из-под стойки старую бейсбольную биту, которую хранила на случай ограбления и положила рядом — на всякий случай, просто на всякий случай. Пожалуй, стоило бы закрыть магазин и отправиться домой, однако тишина становилась всё громче и требовательнее, а где-то в лесу, куда не падали лучи городских фонарей, уже происходил что-то, чему Элис не могла бы дать ни имени, ни объяснения.