Феномен сжатых рук

      Израненность души грозила переполоху в лимбе. Лимб Ады был спокоен и нежен к остальным. Цветы выступали мягкой пеленой, и лишь снег выдавал её бескрайнюю печаль.       Если раздвинуть все слои гортензий рукой, то найдёшь острые ветки, подобные кольям. Не будь здесь цветов, они бы вонзались в кожу, прорезая до кости.       Лимб Криса был беспокоен, без цветов, без мягкости. Ноги погрязли в сугробах до щиколоток, и, в отличие от лёгкого ветра Ады, здесь метель кружила над деревьями, что было не разобрать ничего на горизонте.       Но этого и не нужно было делать.       Крис видел их прекрасно. Даже усмехнулся рвано, зрение вернулось с пугающей чёткостью. На расстоянии вытянутой руки и, он уверен, дальше, вокруг, бесконечно вперёд, скрытые метелью, из снега виднелись надгробия.       Его лимбом стало кладбище.       Родные, знакомые и даже когда-то вскользь увиденные им имена были выкованы на камне. Какие-то стёрлись, у каких-то камень был больше и дороже.       Это было не похоже на городское кладбище, которое они посещали с Леоном каждые выходные. Крис знал, что Леон ходил туда намного чаще.       Наверное, он хотел побыть один.       «На самом деле он никогда не хотел быть один. Он просто боялся утопить тебя в своём океане печали. Не хотел запомниться в твоих глазах таким жалким, но и жить без твоих глаз не мог».       Больше всего на языке горчило имя Шерри. Конечно, нельзя было сравнивать, чья смерть ранила больнее, но Крис всегда видел, как Леону тяжело смотреть в сторону раскинувшейся липы над её могилой. А он ведь сам её посадил.       Крис нашёл ту самую липу на окраине. Вся сухая, ветки обрамляли надгробный камень, практически закрывая имя и год обладателя.       Он поёжился, увидев это. Прошёл к дереву и аккуратно убрал ветки. Сломал пару совсем высохших и кинул в сторону леса, хотя ветер всё равно унёс их к остальным могилам. Крис проследил за ними взглядом, за тем, как ветки уходили всё дальше в центр огромного кладбища. Неухоженность пугала. Тревожила.       Пурга резала глаза. И когда Крис выругался на то, как вновь тяжелеет от мороза одежда, снег вмиг растаял.       Крис оказался посреди бескрайней водной глади. Могилы остались на своих местах, но дерево липы пропало.       Наконец-то морозные крупинки больше не резали щёки. Крис ощутил то, что не мог ощутить очень давно, — отсутствие боли. Он так привык к ней, к тому, как болела нога, как выпадало глазное яблоко, как гнила кожа. А сейчас, спустя столько времени, он наконец чувствовал…       Штиль.       Бескрайний, без единой волны. Вода плавно переливалась, наподобие солнца в небосводе. Крис знал, что это лишь пародия.       — Это сложно, да? Ты всегда был спокоен, как этот штиль. Так много чувств, и они лишь блестят на солнце. А помер ты в переполохе. Ну, чего нос-то повесил?       Крис удивлённо обернулся, но источника голоса не нашёл.       — Такие благие намерения. Аж тошно. Превознесение человека до Бога является грехом, знал?       Крис не ответил, прищурившись, вглядываясь вдаль.       — Он желал ей смерти в обмен на твою жизнь. Боги так делают?       Воду накрыл дождь. Отросшие пряди намокли и упали на лицо.       — Богов не судят, — тихо произнёс Крис, не в восторге от голоса незнакомца.       Правда резала глаза.       — Видеть Бога в полевом агенте мог лишь глупец.       Осознал в голове свой же голос. С острым пониманием Крис дёрнулся, удивлённо уставившись в пустоту.       Разве он думал так хоть когда-то?       Локация сменилась на храм. Крис смотрел на алтарь перед собой. Свеча в руках дотлела, и воск больно обжигал кожу.       Только что зажившие корки ожогов вновь разошлись под температурой. Крис замер, заворожённо наблюдая за тем, как краснеет плоть. А затем опомнился и поспешно стёр рукавом воск.       Леону не нравились его раны.       Когда бессилен перед судьбой, взгляд вновь и вновь устремляется в небо в надежде на что-то высшее. Но и солнцу ведь молиться бесполезно. Чем поможет космическое тело?       Крис тяжело вздохнул, подняв взгляд на витражи. По задумке, солнце должно было проходить сквозь них и отражать на стены причудливые узоры, но Крис никогда не видел, чтобы лучи солнца достигали этого холма.       — Ты привык, что смерть спасает. Ты всю жизнь жил так. И в снег ты пошёл, зная, что умрёшь.       Крис фыркнул от собственного голоса.       — Заткнись, достал.       — Пирс умер, спасая тебя. Чем ты вообще думал? Как твоя смерть могла спасти Леона, если он продолжал дышать только потому, что мог дышать лишь тебе в унисон? Подобно Христу, исцелить все грехи? Ты не нашёл решение в нём, ты стал грёбаным фанатиком. И в Бога ты не верил. Это не вера. Это чёрт-те что.       Злость растеклась по венам. Крис кинул остаток свечки в доску перед собой, и главная икона вспыхнула.       Только голос не прекращал, звучал в голове. Не было в этом издевательства, не было пытки или намерений причинить страдания. Руки тянулись к векам, натягивая кожу, пытаясь открыть глаза.       — Только умереть должен не ты.       Дальше Бога нет.       Церковь пылала дотла вместе с его кожей, мыслями и надеждами. Балки обрушились за стенами, сложились, как карточный домик, раздробив череп.       Опять.       Небытие не продолжалось долго. Он почувствовал оглушительную боль, зажмурил глаза, открыл уже в другом месте. Голова болела. Крис приложил руку ко лбу, недовольно осматриваясь.       — Ещё говорят, твердолобый, блять.       Ворчание прекратилось, когда зрение сфокусировалось и перед Крисом предстала картина.       Режущий глаза белый, чем застлано было всё небо, больно ударил по зрению. Крис выругался и вновь сощурился, пытаясь нащупать опору под ногами. Колени ударились о каменную платформу из такого же белого камня. Узор шёл причудливыми линиями, похожими на мрамор, лишь оттенок странно уходил в красный и тянулся к самому краю. Нахмурившись, Крис вскинул голову и тут же замер. Глаза привыкли к яркому свету, и теперь он играл с ним злую шутку, чересчур хорошо показывая происходящее.       Платформа покачнулась от его движения, немного кроваво-алой воды вылилось на мрамор.       Вся водная гладь, вплоть до горизонта, была усеяна нагими телами. Они плавно покачивались на изредка идущих издалека волнах. Их было настолько много, что состояние воды нельзя было разобрать. Может, они плавали полностью в собственной крови.       Криса заштормило. Он знал, что не чувствовал запаха, но на кончике языка загорчило. На миг забоялся ощутить зловоние вновь, будто всё это опять лишь проекция болотных руин. Только не сладко-пряная, когда сердце дрожит, внемля его рукам, а страшная картинка, которая это сердце останавливает.       Крис не знал, билось ли его сердце.       Он огляделся вновь, но в лица тел не вглядывался. Хорошо, что в руинах у него ужасно село зрение. Наверное, под конец кончины от сумасшествия (настоящим сумасшествием были его уже как две кончины). Хотя он даже стал привыкать. Когда что-то идёт на повторение, даже с самым плохим свыкаешься.       С платформы не было выхода. Вплавь глупо, да и разве есть выход из такого места? Из иллюзии?       Жидкость, что пару секунд назад залилась на мрамор, оставила после себя коричневатый след. Если подойти чуть к краю (перевернётся ещё), то воду можно рассмотреть получше и заметить, что она намного гуще.       Значит, кровь.       Крис тяжело вздохнул.       Вплавь по чужой крови ещё хуже. Да и захлебнуться ей будет агонией.       И всё же место не хотело, чтобы Крис пробыл здесь долго. Всему нужно было своё время.       Платформа стала уходить на дно. Крис покачнулся, чуть не грохнулся, и, стоило ему поддаться панике, туда двинулись. В голову, как стрела, вонзилась мысль — волна.       Но вода оставалась так же еле подвижна. Зато море тел двинулось в одну часть, и тогда Крису пришлось взглянуть на их лица.       Соврал бы, если бы сказал, что их не знал. Бывшие коллеги, отряды, новобранцы под его командованием. Вдалеке промелькнула приближающаяся копна знакомых каштановых волос. Кожа Клэр прильнула к коже Финна, и она разлепилась на еле видные жгутики, сплеталась с чужой кожей.       Из трупов всех людей из его жизни по океану крови сформировался мост.       Какое неуважение ходить по ним ногами. С ботинок всё ещё не сошёл снег. Да и не сойдёт, наверное, кто знает это место…       Когда платформа ушла под воду, Крис аккуратно ступил на первое тело. Весь сжался, смотря, как покачивается неустойчивая конструкция.       Мост вёл вперёд, другого пути не оставалось. Либо по прямой, либо утонуть в кошмаре. Крис вздохнул и продолжил идти, стараясь не опускать взгляд вниз.       Будто это могло помочь.       Крис максимально осторожно перешагнул Клэр, тяжело вздохнул, ступая дальше. Пытался отвлечься, представить, что не где-то в недрах сознания, души или чего грандиознее. Он-то и не верил в чудеса. Зомби, вирусы были довольно приземлённым делом. А лжебоги в его голову ударили после смерти Клэр. Тогда его рассудок окончательно и пошатнулся.       Своего отражения в крови Крис не наблюдал. Может, он вообще окончательно рехнулся.       Тела сменялись, боль, что он ощущал от потери всех их, притупилась, и он просто шёл вперёд, ни о чём не думая. Остановился лишь перед одним телом.       Блондинистые, ещё не выгоревшие и не тронутые сединой волосы колыхались на поверхности воды. Даже лицо не окрашено было морщинками; мёртвые, пустые голубые глаза смотрели прямо на него, и Крис вновь ощутил давление в груди, пытаясь снять его рукой, сжимающей одежду на грудной клетке.       Леон.       Хотелось прикоснуться, отодрать жгуты от тел рядом, прижать к себе. Задержать дыхание, чтобы не почувствовать запах крови, обмануть разум, внушив себе холод кожи от погоды, а не циркулирующей крови.       Но что-то подсказывало — нельзя.       Крис максимально осторожно переступил тело, направившись дальше. Образ впился в сознание, остался перед глазами так ярко, что ком встал в горле.       Обжигающий глаза белый, которым застлано было всё небо и к которому так сложно было привыкнуть, плавно стал переходить в розовый. Крис не застыл, но нахмурился от того, каким неподходящим был этот цвет здесь. Такой невинный и светлый, будто не означал кровь с молоком.       Пейзаж не сменился. Мост оставался, тела не повторялись, что только обжигало сердце вновь и вновь.       Наблюдая за небом сквозь раздражённую оболочку глаз, Крис отметил, что не розовый это был. Белый плавно переливался в красный.       И как только он стал таким же вырвиглазно-алым, как только проступила кровь, вдалеке показались конец моста и точно такая же платформа. Подол платья на её худой фигуре развевался на ветру.       Не было никаких отступных путей, развилок и поворотов. Все дороги привели его в это место.       Ада посмотрела на него своими бездонными глазами и тяжело вздохнула. Крис почему-то отчётливо услышал её выдох, будто она находилась в паре сантиметров от него, а не на самом горизонте.       Ботинки ступили на платформу, и она покачнулась. Мост плавно ушёл на дно, оставляя их наедине.       Крис оглядел её с ног до головы, и выглядела та спокойной, как смерть. В сердце защемило. Стоило ли поздороваться? Извиниться за Леона?       Да и имело ли это смысл?       — Всё, что имеет смысл, — это ты, — выдохнула Ада, сжимая руки в кулаки.       Сломанные ногти острыми углами впились в кожу. Красный лак облупился и не придавал рукам никакого изящества.       Он произнёс это вслух?       Кровавая вода забурлила, будто в нетерпении. Ада скользнула по ней взглядом, скривилась в эмоции, отдалённо похожей то ли на отвращение, то ли на стыд.       — Я считаю тебя другом, — в конце концов грустно выдала она.       Крис сдержанно кивнул.       — И я.       Крис хорошо знал её. Запомнил странную стрижку, секущиеся кончики, постоянно нервные привычки. Помнил, как она заламывала когда-то уверенно жавшие на курок пальцы. Леон считал её близкой, и она выросла в звании близкой до друга семьи.       А потом, может, если бы всё сошлось по-другому, семьёй. Крис помнил их первое совместное задание так отчётливо; помнил, как смеялся с Леоном после.       Из тени, что она стала после, она выглядела… такой, как на том задании. Такой, как прежде.       В этот момент она собрала в одно движение все свои силы, чувства, уверенность и боль.       Она схватила Криса за локоть, притянула к себе и прильнула к нему, грудь к груди, заставив оступиться, сделать шаг назад.       Мужчина от неожиданности отшатнулся, поднял руки, пытаясь оторвать её от себя, но от удивления не успел ничего из себя выдавить.       Ада прильнула к губам Криса.       Напоследок он увидел всемирное спокойствие в её бездонных глазах.       Поцелуя не произошло.       Её тело растворилось в нём, Крис резко вдохнул, и вместо воздуха в него ворвался обжигающий пепел. Он расплылся по каждой его вене смертельной болью. Что-то заполнило его целиком, перегрузило, оболочка была не готова к слиянию. Порыв энергии не пытался вытеснить его, он пытался влиться, остаться здесь, и всё тело болезненно сопротивлялось ему, словно паразиту или вирусу.       Карий его радужки метнулся в тёмный, практически иссиня-чёрный. Они оступились, платформа покачнулась, но только одно тело рухнуло с платформы.       Вдохни поглубже.       Холодный воздух обжёг лёгкие. Небо раскололось от всепоглощающей вспышки. Крис её уже не увидит. Глаза омыла алая пелена, растеклась по лёгким, не давая вдохнуть и вырвать из себя вошедшую дымку. Тело распирало, хотелось рвать волосы, кожу. Будто все внутренности свело судорогой, конвульсией, тянуло, изламывало, растягивало. Крис застыл в немом крике, ногтями впивался в собственную грудь, уходя всё дальше под воду.       Тогда его сердце вновь и забилось с невыносимой скоростью. Он чувствовал агонию, будто рёбра тут же готовы были сломаться от частых ударов, но через агонию путь вёл дальше, заставил двинуться прочь из крови, прочь из лимба, прочь из уже мёртвого тела.       И увяли все липы. Возросла не новая, но чистая от смерти почва. И распустились на ней луги красных гортензий.

***

      Грудную клетку сдавило.       Сжало когтистыми лапами, вылезшими из стены, что даже жалкий звук из горла не вышел. Даже тело не дрогнуло, в ужасе замерев, что шло вразрез с самыми въевшимися под кожу рефлексами. Ружьё больше не внушало безопасность, два оставшихся патрона не внушали чувство выхода.       Или внушали?       В два виска. Или, подняв голову, прислонить к подбородку и успеть сделать два выстрела.       Противно до ужаса. Сердце колотилось без перерыва. Голова кружилась, и стены плыли чудаковатыми узорами. Вместо непроглядной темноты, черноты, подобной смоле, ора вьюги, виден был лишь свет. Ненастоящий, как от лампочки, без ярко-жёлтых солнечных лучей. Свет отчётливо им притворялся, но выдавал себя холодным белым.       Ставни больше не дрожали. Метель будто стихла, опуская маленький ложный мир в полную тишину.       Леон не помнил, как давно забился в угол, но всё никак не мог отдышаться. Всё дышал и дышал, вдыхал и вдыхал, чувствуя, как к горлу подходила истерика, врезаясь в крик.       Из воздуха ушёл обжигающий лёгкие мороз, почему?       Леон не знал, сколько он просидел здесь. Может, час, может, до утра, но только противное бульканье мешало мёртвой тишине. Он счёл звук за треск дров, но, повернув тяжелую голову (шея ужасно затекла, сколько всё же прошло времени?), увидел, что огонь давно не горел.       Потух, видимо. По виду дров, уже давно.       Как он ещё не замёрз насмерть? Неужели тяжёлая ткань пальто смогла сохранить тепло, обволакивая его им?       Бульканье раздавалось от тела на кровати.       Трупные газы? Леон подавил надвигающуюся бурю, с трудом приготовился подняться, хотя бы взглянуть в окно. Почему так светло? Да не успел встать, как упал, вновь забившись в нагретый угол, прижал к груди ружьё при виде двинувшейся кровавой массы.       Ёбаный фильм ужасов. Леон в жизни не вспоминал молитву, которой его учила покойная уже как сорок лет бабушка, но сейчас, на удивление, он шептал её без запинки.       Снова и снова, пока из гущи не сформировалось молодое тело.       Леон смотрел на Криса лет двадцати пяти и не мог понять, в какой момент выстрелил себе в висок; потому что это он даже с помощью существования магии не мог себе объяснить.       Магия работала не так. Она обволакивала, сыпала блёстками, воплощала за розовым туманом.       Точно не с противными звуками поднимала кожу, кости и заново выкладывала скелет, накрывала его мышечной тканью, потоком вен прямо у всех на виду.       Леон точно не сошёл с ума?       Напоминанием о злополучном выстреле осталась лишь кровь, успевшая впитаться в одеяла.       Ставни не дрожали. Успело наступить утро? Леон видел, как яркий свет лучей солнца заливал комнату, освещая чистое, без единого шрама тело. Без отслаивающейся кожи, без подтёков гнили, без раздробленного черепа.       Даже осколки пропали.       Чистая грудная клетка, на лице щетины нет, не то что шрама.       Заново рождён, заново воплощён. Перерождение плоти, отречение старой и воплощение новой. Произошёл движок, что-то, что сподвигло сознание остаться, а тело — воскреснуть. И была это не только пуля в висок.       Нет, что за дурь? Леон стрелял в лоб.       Крис медленно отвёл от Леона взгляд, покрутил перед глазами собственными запястьями с не стёршейся от вечной работы с оружием кожей и распахнул глаза, вновь замер.       Будь Леон проклят, но по взгляду было понятно, что это тот же Крис. Не выпалил он банальное «где я?», в нём читалось, буквально орало «что, твою мать, со мной произошло?». А может, была в нём и доля не до конца, но понимания.       Ружьё полетело в ближайшую стену. Он как будто обжёгся холодным оружием, почувствовал вину даже на коже. Ком встал поперёк горла, и противно сделалось от самого себя до рвоты.       Его реально сейчас вырвет. Чем, не знает — не помнит совсем, когда ел в последний раз. Прошли часы, а по ощущениям — ебучая вечность.       Руки Леона скользнули к голове, и вся тяжесть поступков навалилась на него вместе с вихрем эмоций. Нажал на курок с целью, с благим намерением, но будто кусок от себя оторвал. Будто в смертоносной пуле полсердца оставил.       До выдранных волос противно.       — Леон! Леон. — Даже голос был не таким грубым. Крис сам на миг удивился этому, но в приоритет не поставил. Убрал чужие руки с волос, смотря в сумасшедше бегающий взгляд. — Всё хорошо, перестань…       — Ты! Блять!       Леон издал заикающийся писк. Сорвался. Паника нарастала с каждой секундой. И знал, что в руки себя взять нужно, да не мог.       Всё из рук валилось.       Кроме ружья.       — Так было нужно, ты сделал это не просто так, я не обижаюсь, честно. Смотри, сейчас я перед тобой… — произнёс Крис первым, чтобы Леону не пришлось вновь вместе со словами прокручивать картину перед глазами. — Всё в порядке. Всё даже хорошо. Видишь? Я… Ох…       Жив? Это он хотел сказать?       — Что происходит? — просипел Леон.       — Здесь — ничего. — Будто само собой разумеющееся.       Крис придвинулся к Леону ближе, скользнул коленями по жесткому полу и обнял как можно крепче. Даже не знал, как теперь силу рассчитать, но всё равно цеплялся в одежду, позволяя уткнуться в своё плечо.       Ощущение, будто сейчас сердце взорвётся. Так же разлетится по комнате, и на пол упадут осколки. Так неимоверно сильно болело. Ладонь Криса накрыла его грудную клетку, скользнула в сторону сердца, и вроде даже тепло растеклось, утихомирив частые удары.       — Не волнуйся. Прошу, всё в порядке, — шептал Крис, накрыв щёку Леона ладонью, поднимая его лицо на себя. — Я же обещал всегда быть с тобой, — смотря прямо в глаза, снижая тон до хрипоты, — и я буду.       — Ужасно, — Леон покрутил головой, скорчившись в жалостливой гримасе, — ты даже уйти не можешь…       — Я не хочу, — перебил его Крис.       Руки прошлись по волосам, открывая лицо Леона от длинных прядей.       — Я здесь ради тебя. Всегда. — Крис улыбнулся, бережно оглаживая его щёки. — Просто послушай меня, хорошо? Слушай мой голос.       — Крис…       — Спасибо. — Губы Криса прильнули к его лбу. — За всё. С тех пор как мы вместе здесь, всё немного шло наперекосяк. Но я рад, что я здесь с тобой. Я рад, что, несмотря на это сумасшедшее место, твоя рука по-прежнему имеет самый большой вес надо мной. Над моей жизнью.       Крис помнил, как Леона успокаивали такие слащавые речи параллельно нежным прикосновениям, и нагло этим пользовался.       Но это были не сладкие речи.       С уст слетало понимание устройства.       Он был обречён на вечные мучения. Если бы он остался один, без Леона с ружьём, он бы вечность пробыл в судорогах и крови, не добравшись до лимба к мосту.       Где бы они ни были, оно понимало, кто мог вершить его судьбу. Чьи решения главенствуют.       Значит, они были не взаперти. Но произошёл движок, вспыхнула свеча, сгорели липы. Что-то произошло там, не в иллюзорных пейзажах, что метафорами и символами показывали события душам. Что-то произошло в одной из ветвей, и им нужно было срочно узнать, что.       — Пойдём! — Крис резко подорвался, подав Леону руку, чтобы подняться на ноги.       Это похоже на ураган, тот же горящий лес на ширмой прямо перед носом. С скрипом половиц, дверью, ударившейся о деревянную стену дома, их встретил снег с красными гортензиями.       Лучи несуществующего солнца больно били в глаза.       Крис схватил Леона за руку, и они, переходя на бег, ступили прямо по красному снегу.       Он был будто омыт в крови, впитал её, и с неба падал он такой же красный.       Поистине удивительное явление. Когда бы ещё шёл кроваво-красный снег?       Леон пытался не наступать на белые цветы. Они будто поменялись местами, с белого на красный, и являлись метафорой. А может, скорбью и уважением. Признательностью за жертву.       Ветер не хлестал в лицо, мороз отступил. Тепло, как летом, но Крис не сбавлял шага, крепко держал его руку.       Что же случилось, что всё перевернулось с ног на голову?       Кто стал спичкой?

***

      Вторая ветвь       Необорудованные коридоры лаборатории уже волновали не так, как подвешенное состояние Леона. Он выглядел нервным, не отпускал руки Криса, вцепился, подобно клещу.       Теория Криса звучала и для ушей Леона.       План — сдвиг даты. Больше изменилось бы вещей, больше вероятность того, что их выкинуло бы обратно.       Ада считала план… она не знала. Слышала всю формулировку и впервые не могла сделать вывод. Леон тоже молчал.       Режим самоуничтожения не включится — Симмонсу не будет дан сигнал.       Итог — миновать шесть часов утра.       Часы, одиноко висевшие на голой стене коридора, сломались, и стрелки упали вниз. А может, их и повесили уже сломанными, кто знает. Стекло потёртое, поцарапанное. Ада долго вглядывалась в царапину, будто могла найти там ответы.       Часом ранее на месте часов была картина. Красный снег покрывали белые цветы, а лучи лились на светящиеся лепестки без солнца.       И смотрела на неё тоже она. Волосы, правда, отросшие по плечи и худоба страшная. Без привычных изгибов.       Ада отвела взгляд от царапины, устремляя его на мужчин впереди. Леон обернулся на неё, замер, глянул на часы и тут же отвернулся вновь. Как до смерти напуганный. Даже побледнел.       Или его взгляд всё же задержался и на ней?       На ком? На ней ли?       Часы остались позади, вместе со своими опавшими стрелками и странной царапиной.       Профиль Криса был особенно мрачен. Они шли так долго, так муторно минуя повороты и не находя совпадений их пути с картой. Словно потерявшиеся в лабиринте, натыкались на всё больше странностей, как резкий болотный запах со сладковатой гнилью, который лишь на миг ударил в нос и вновь сменился обычной духотой и пылью.       Ада шла позади. Не хотела с ними взаимодействовать, всё задумывалась о силуэте перед картиной. Даже не задумывалась, а он сам перед глазами стоял, не хотел уходить. На мотив чёртового видения. Они все давно рехнулись.       Напряжение шло с обеих сторон. И если со стороны Ады он знал, в чём дело, и ввязываться не особо хотел, то, глянув на Криса, Леон прижался грудью к его руке ещё ближе, поднимая невинный взгляд вверх.       — О чём думаешь? — произнёс Леон с мягким наклоном головы.       — О плане. — Крис покрутил головой, кладя руку на плечо Леона, приобнимая. — Это всё волнует. Прошло так много времени.       — Переживаешь, как там твой Леон?       — Звучит странно, — с его губ сорвался нервный смешок, — но да, конечно. Не думаю, что он вообще выходил у меня из головы.       — Я тоже… переживаю, — тихо, аккуратно пробубнил Леон.       — Как там твой Крис?       — Да.       — …Уверен, всё будет в порядке.       — Подождите. Возьмите меня с собой.       Тихий диалог прервался. И если мужчины обернулись на голос Ады, подмечая странную дрожь в нём, сама Ада обернулась с таким же удивлением.       Крис не думал, что его когда-то будут окружать две Ады сразу.       Не слишком ли много её имени в последнее время?       Девушка выглядела… обычно. Молодая, короткая причёска, красное платье, которое так въелось Леону в память.       Они замерли, смотря друг на друга так по-особенному. То ли с особенной неприязнью, то ли с мысленным утешением. И непонятно по лицу было, рад ли Леон был её видеть. Он сразу съёжился, прижался к Крису ещё сильнее, по инерции помотав головой.       — Нет. Иди.       — Нет, — запротестовала тут же она. И так слабый голос дрогнул.       — С кем ты говоришь? — Крис мягко повернул его к себе.       — Что? С…       Пустой коридор. Никто, кроме Леона, её не увидел. Галлюцинация.       — Пойдёт, значит… — тихо пробубнил он под нос.       Поймал на себе недоверчивые взгляды, но уже привык.       Леон слишком ко многому привык.

***

      Спутанными тропами с низкими потолками, минуя все коридоры, они всё же ступили на ход к большой платформе. Взгляд вверх — будка с переходами между уровнями. Та, которая вела к определённую центру по показанию уровня в браслете. Так высоко, но добраться туда не было возможным. Ход завален, единственный путь к пробирке с вирусом — через платформу внизу.       Через это.       Над ними нависали тонны металла: замысловатые конструкции, множество нескрытых крутящихся шестерёнок и проводов были на виду, если смотреть снизу вверх. Ход наверху был главным, основным, низом наверняка и не пользовался никто, даже если к нему ближе идти. Жуткую темень разбавлял противный бело-жёлтый свет люминесцентных ламп, отчего металл под ногами казался невероятно новым, без единой потёртости.       Оставалось — что? Ждать?       Часов нигде не было, а те, что они находили, были, как назло, с вниз висящими стрелками. Даже на наручных часах Криса они сломались, подобно действующей аномалии. А ведь это были их парные с Леоном.       Как вернётся, сразу починит. А то некомфортно жутко. Будто не только они сломались.       Наступила гробовая тишина. Все трое невольно поёжились.       — Так… — Леон замялся, наконец отпуская чужую руку. На коже Криса остались следы от его хватки, но он об этом не скажет. — Сколько остаётся времени?       Нервничал он знатно. Оглядывался постоянно, будто голос слышал из-за спины, будто звал кто-то. Да кругом один мертвяк, и то за сотни метров, если не дальше. Если и пойдут сверху, но упадут и разобьются в щепки.       — Часов нет, — вздохнула Ада. — Придётся… надеяться и ждать.       Не сказала «на чудо». Их вновь поглотила тишина. Даже без единого тихого сквозняка, скрипа железных балок.       Леон обхватил себя руками, вновь поёжился. Взгляд в спину не давал покоя.       И затем щелчок — и всё залилось красным.       Вместе с оглушающим рёвом сирены.