Вечное возвращение

Когда посреди душного летнего вечера раздается негромкий стук во входную дверь, Ника думает, что это ошибка либо ее размазанного жарой мозга, либо чьего-то чужого, потому не отрывается от книги и старается сосредоточиться на буквах перед сухими глазами и горячем ветре вентилятора в паре шагов от себя. Однако же стук повторяется и становится чуть увереннее, требовательнее. Это заставляет осторожно подняться с кровати и неуверенно подойти к двери, чтобы постараться разглядеть в глазок пришельца. С губ Ники срывается пораженный тихий выдох, и она, помедлив пару мгновений, все-таки открывает дверь нежданному гостю. Гостье. Короткая стрижка, почти под ноль. Хотя, кажется, всего пару месяцев назад Она, размазанная по простыням лаской, бормотала, что будет отращивать косы, но вот теперь стала похожей на оборванца больше, чем тогда, в моменты их частых и сладких встреч. Светло-карие, почти желтые глаза опущены куда-то в пол. "Невиданное зрелище", - хмыкает мысленно Ника. Раньше эти глаза всегда смотрели прямо и дерзко, резали цепким вниманием к каждой эмоции на лице. Крылья крупного длинного носа едва заметно дрожат, словно каждый вдох - попытка насытиться запахом, витающим в стенах маленькой квартирки. Узкие губы упрямо поджаты. И Ника, как когда-то, думает о том, что хочет сцеловать напряжение с них. Коснуться белого шрама на тонкой, хрупкой шее ладонью, прижать за нее к себе и сцеловать. - Привет... впустишь? - голос напоминает тихий скулеж побитого кем-то всесильным щенка. И это сравнение заставляет образоваться в груди ироничному смешку. - Входи, раз пришла, - и она знает, что отвечает грубо, излишне резко, но все равно позволяет себе сложить руки на груди и упереться в стену плечом, ожидая пока гостья скинет с ног потрепанные кеды, а потом таким же недовольным тоном продолжает, - чем обязаны вашему приходу? Ника проходит на кухню, точно зная, что за ней последуют преданным хвостиком, тыкает на кнопку черного чайника, мимоходом думает о количестве накипи в нем и старается подавить улыбку, вспомнив, как кривятся чужие тонкие губы от мелового привкуса в чае. Раньше она всегда чистила лимонной кислотой чайник после каждого чаепития, чтобы видеть только удовольствие на милом лице напротив, потом такая необходимость исчезла. Исчезла, чтобы появиться сейчас и тихо сидеть, вжавшись в угол побитым щенком. Скоро на столе оказывается вазочка с конфетами, печенье и сушки, которые Она любит, кажется, больше всего на свете. Ника так и не смогла избавиться от привычки покупать пачку каждый раз, как видит упаковки в магазине рядом с домом. - Так и... зачем ты тут? В повисшей тишине щелкает кнопка чайника, потом журчит вода, разливаемая по кружкам, но низкий, пожалуй, слишком низкий для девушки, голос так и не отвечает. - Лик, - зовет уже мягче Ника, мысленно возвращаясь в момент, когда сама смеялась над их именами. Ника-Лика. Два именных близнеца. Это совпадение все еще вызывает легкую улыбку на губах. - Просто... можно я побуду с тобой? Не гони меня... пожалуйста, - тихо произносит та и несмело поднимает опущенную голову. Ее желтые глаза смотрят будто в самую душу, затягивают золотым водоворотом. Ника никогда не умела ей отказывать, поэтому лишь кивает в ответ на мольбу во взгляде. Лика сразу же вся обмекает, словно прежде ее в собранном состоянии держало только одно: страх быть изгнанной. Снова повисает тишина. Плотная удушливая. Чай на столе между ними медленно остывает нетронутым. Ника задумчиво сверлит его взглядом, рассматривает эфимерные пары от кипятка, постепенно рассасывающиеся в жарком воздухе летнего вечера, а потом не сдерживается и поднимает глаза на столь же эфимерную Лику напротив. Она почти не изменилась с последней их встречи. Только волосы обстригла еще короче. А еще из игривого щенка превратилась в виноватого, побитого кем-то всесильным пса. Во всегда задорном взгляде повисла усталость, похожая на ту, что была в их последнюю ночь. Был февраль. Грязный, мокрый. Шел снег с дождем, и дул ледяной ветер, от дыхания которго куртка покрывалась ледяной коркой. Завывания уходящей зимы за окном вызывали внутреннюю дрожь и мурашки под кожей, хотя дома, в кровати, в объятьях под одеялом было не просто тепло, было душно. Ника иногда предпринимала попытки пошевелиться, откинуть в сторону тяжелое одеяло, но Лика каждый раз протестующе издавала то ли хнык, то ли скулеж, и приходилось мириться с жаром от чужих рук. Они не занимались сексом в ту ночь, только обнимались, и это, пожалуй, единственный раз, когда они прижимались друг к другу не для того, чтобы окунуться в страсть, а чтобы просто пропитаться теплом и нежностью. Ника знала, что проснется уже одна, и потому растягивала каждую секунду бодрствования, старалась запомнить жар чужой кожи, мягкость гибкого и сильного тела, жесткость коротких волос, пьянящий запах пота, отчего-то напоминающий море своей соленостью и терпкой горечью. Лика в тот момент, судя по жадным вдохам и выдохам, тоже стремилась запомнить ее запах и растянуть время так, чтобы каждая секунда осталась в памяти. Лежать без дела было скучно. И именно скука позволяла время замедлять. - Я соскучилась, - негромко произнесла Лика и опустила голову еще ниже, так низко, что у Ники фантомно заболела шея. - Ты сама захотела уйти. Я не гнала тебя, - и снова ее слова звучат излишне сухо и жестоко, но... разве могут они звучать иначе? Тогда в промозглом феврале, когда она проснулась одна в холодной кровати, ей не хотелось верить в то, что все закончилось. Не будет ни жадных рук, касающихся каждого сантиметра тела, ни острых зубов, нежно прикусывающих мягкую кожу, ни хриплого низкого голоса, нашептывающего комплимент за комплиментом, ни пронзительного взгляда золотых глаз. И хотя они изначально решили, что не будут вступать в отношения, разрыв ударил по сердцу так, словно их связывали не только полные стонов и ласки ночи, но и года, проведенные плечом к плечу, слезы усталости и тоски, смех истерики и счастья. Первый день Ника провела в постели и отчаянно пыталась уловить на соседней подушке запах моря. Жаль, люди не в силах улавливать отголоски запахов. Потом она злилась, потому что заметила пропажу одной из своих любимых поношенных футболок. Лика сейчас в ней. - Ты же знаешь... - начинает она тихо. - Нет, - Ника прерывает ее грубо и сдерживает в себе порыв по-детски хныкнуть и ударить по столу ладонями, - нет, не знаю. Лика поджимает губы и едва уловимо вздыхает, часто заморгав. Она ничего не говорит, только вся сжимается. - Зачем ты вообще пришла ко мне? - вопрос оседает горечью на языке, и в мыслях звучит издевательское: "А ты типа не ждала, да?". Они никогда не договаривались о встречах. Лика просто приходила, наполняла глубокую ночь своими теплотой и лаской, а потом лежала в объятьях расслабленная, податливая, словно глина, и негромко рассказывала какие-то глупости: о том, как учится вязать, как фальшиво поет ее брат (он, правда, уверен, что его завывания никто не слышит, но...), как в последнее время стала перебарщивать соли во всем, что готовит. Ника гладила ее по коже, иссеченной шрамами, изредка развлекала себя поцелуями плеч и шеи, наслаждалась вибрацией смеха под губами, игриво прикусывала острое ухо, а потом хохотала и активно сопротивлялась, когда ее с коротким рыком переворачивали на спину и атаковывали поцелуями и укусами в шею и лицо. Первой всегда просыпалась Лика, поэтому Нику будили либо звуки воды из ванной, либо запахи из кухни, либо мягкие ласковые поцелуи по всему лицу, перемешанные с нежным смехом и шепотом: "Ты такая милая". Лика все еще молчит. И ее молчание крошит в пыль напускную жестокость. - Зачем? - уже мягче спрашивает Ника и нерешительно касается сложенных перед собой рук. Липкие от духоты ладони под ее пальцами вздрагивают. - Лик... - Я... - она облизывает пересохшие губы, зажмуривается и качает головой из стороны в сторону, - извиниться. Я пришла извиниться. Ника нервно сглатывает и резко отдергивается в сторону. - Скажи еще, что жалеешь! Клянусь, если ты... - она не договаривает, потому что Лика в одно мгновение бросается ей в ноги и что-то начинает неразборчиво шептать, жар ее тела обжигает ноги сквозь одежду. Это нестерпимо. Это вызывает чувство дежавю. Они никогда не ссорились. Все было идиллическим, приторно сладким. Лишь однажды, когда Ника ушла в клуб и там страстно целовалась с каким-то парнем (боже, она ведь даже не запомнила, как он выглядел, не то что имя), а потом вернулась и увидела ожидающую ее Лику. Та сразу же все поняла, но зачем-то прижалась носом к изгибу шеи, сделала шумный вдох и тут же, словно ошпаренная, отскочила. Ничего не сказала, но ее взгляд... наполненный тоской, обидой, слезами сказал за нее. Ника не успела сказать ни слова: ни возмутиться ("Мы даже не в отношениях!"), ни оправдаться ("Ничего не было, клянусь! Только поцелуй"), ни извиниться ("Прости-прости, я больше никогда, больше никогда, слышишь?"), Лика просто развернулась и ушла, почти срываясь на бег, судя по быстрому топоту ног по лестнице. Она потом вернулась. Через несколько дней, когда Ника уже переехала в другую квартиру, ближе к кромке леса, огибавшего город. Лика в ту ночь жадно, практически исступленно целовала ее, жалась отчаянно и бормотала что-то неразборчивое в шею, зарываясь в теплую кожу прохладным и влажным от сдерживаемых слез носом. Ника с трудом оторвалась от нее, смущенная жгучим от страсти порывом. - Я не понимаю, что ты говоришь, - Ника с трудом отрывает ее лицо от своих ног, обхватывает длинными ладонями щеки и нервно прикусывает губы с внутренней стороны при виде абсолютной потерянности в закрытом слезами взгляде. - Я не могу... - бормотанье облекается в слова, - не знаю... что мне делать? что мне делать? что? Когда она впервые увидела Лику, в груди тут же вспыхнул интерес. Невысокая, ниже нее, Ники, на голову. С широкими плечами и крепкими бедрами. Узкими, напоминающими волчьи, пронзительными глазами. С непонятной усмешкой на тонких губах. Кажется, это было в октябре. Когда золото покрывало не только тонкие пальцы аккуратными кольцами, но и землю с воздухом желто-оранжевыми пятнами. В воздухе стоял тяжелый запах гнилой листвы и прелой мокрой земли. Ледяной ветер трепал одежду грубыми порывами, вырывал тепло по маленькому клочку. Или это было в декабре? Когда серебром сияли не только тонкие запястья, увитые цепями, но и земля с воздухом тоже сверкали холодом и колкостью. В воздухе стоял тяжелый запах мороза и грязного, впитавшего в себя дыхание города снега. Ледяной ветер трепал одежду грубыми порывами, вырывал тепло по маленькому клочку. Ника не помнит точно, но помнит, как внутренности сладко сжались от ответного заинтересованного взгляда, как вырвался умиленный смешок, когда Лика по-собачьи наклонила голову к плечу, увлеченно наблюдая за ней. Уже тогда казалось странным смешивание в ней холодной неприступности и какой-то детской игривости. И уже тогда, в тот вечер, наполненный разговорами, смехом и флиртом, было понятно, что вспыхнувшей симпатии не суждено будет перерасти в крепкую любовь: в свете полной равнодушной луны серебром переливался медальон с какими-то символами. Лика всегда отказывалась их объяснять, отделывалась простым: "Символ моей семьи". Сейчас этот символ тоже блестит в свете люстры на ее широкой груди. Смотреть на него невыносимо. - Я не гоню тебя, - повторяет Ника и давит в себе порыв сморщиться от повисшей в воздухе просьбы остаться, выбрать жизнь с ней, а не... - Ты не понимаешь, как я смогу? - Лика тихо скулит и вновь опускает голову ей на колени. Ника тут же зарывается ладонью в короткие волосы, ласково гладит их, почесывает ногтями кожу и тоскливо улыбается, когда ее ласке подаются навстречу. - А без меня можешь? - спрашивает и в этот раз все-таки досадно морщится, хотя и понимает, что вопрос точный. Она всегда знала, что Лика будет возвращаться к ней из раза в раз. Ее суть не позволит им расстаться. "Мы любим только раз в жизни, это не сказки, и мы всегда возвращаемся туда, где наш партнер", - она говорила это, прижимаясь к груди всем своим телом и выводила на ребрах круги. Темно-бордовая рана на ее шее уродливым пятном выделялась на бледной коже. "Жалкое зрелище, да? Мы уже никому не нужны, но все равно не можем разорвать эту связь". Тогда Ника ничего не ответила, а сейчас, глядя на разбитую Лику в своих ногах, думает, что это ужасно. Природа нехило так поиздевалась над ней и ее народом. - Ни один из нас не сможет жить без стаи, понимаешь? Если бы я хотя бы была альфой... - тоскливо проговорила Лика. - Мой брат уходил из стаи. В первое же полнолуние вернулся. Это было унизительно... - Что с ним было? - Ника знает: ответ ей не понравится. Обычаи оборотней всегда отличались особенной жестокостью и строгостью. - Его подавили и выгнали в самое удаленное место в стае. Мне и всем его братьям, сестрам запретили ему помогать, пока вожак не простит его. ...подавили... Ника внутреннее содрагается, вспоминая, как Лика, в буквальном смысле этого слова, приползла к ней после такого наказания за связь с человеком. Даже в ее животной форме, отличающейся большей выносливостью, она едва могла стоять на ногах, с холки стекала густая темная кровь. Ника долго вымывала ее из черной шерсти, целовала морду, обнимала крепко и позволяла спать на своих ногах, пока сама читала о последствиях подавления для оборотня. И они все еще звучат, подобно сирене, в голове: разрушение психики, нервной системы, искажение ощущений пространства и времени, отказ одной из форм. Она боялась момента, когда Лика придет в себя. Шрам чуть ниже затылка все еще вызывает страх. - Он обезумел. Его убили, чтобы обезопасить стаю, - договаривает после пятиминутной паузы Лика. Ненавистный медальон жжет кожу сквозь ткань штанов, прижатый ее телом. - Есть же одиночки... неужели?.. - Большинство возвращается. Тот, кто не возвращается, примыкает к другой стае либо создает свою. Совсем редко оборотень остается один. Ника молчит, механически продолжая поглаживать волосы Лики. - Зачем вообще вам стая, я не понимаю! - тихо восклицает она, хотя ответ знает сама. Лика всегда с теплом рассказывала о стае, о своей семье. Как она с братом забиралась на спор на самое высокое дерево, а потом ревела, потому что не могла спуститься. Ее потом успокаивали все омеги стаи. Целовали румяные пухлые щеки, ласково прикусывая их, чтобы вызвать звонкий смех, кормили вкусностями, которых обычно дают совсем немного, и ворковали, стремясь ласковыми словами унять горечь страха. Рассказывала и о том, как весело всей стаей собираться раз в неделю за одним громадным столом, праздновать конец недели и благодарить друг друга за работу. Петь, танцевать, веселиться. О том, как детей, потерявших биологических родителей, каждая пара в стае принимает, точно своих (незнающие и не отличат приемных от родных). Как всей стаей они помогали восстановить дом молодой пары, потому что те вместе с печью распалили дом. Бесплатно помогали, давали вещи, позволяли жить в своих домах. И никто и словом не упрекнул молодежь, только щенками насмешливо обозвали, да и в том было больше ласки, нежели оскорбления. Ника не знает точно, но догадывается, что, узнав однажды столь крепкую семью, самому жить будет невыносимо. Когда ты привык к надежным защите и опоре, как от них можно отречься? - Ты... только пойми... я не всегда смогу открыть тебе дверь, понимаешь? Я не могу всю жизнь сидеть у двери и ждать тебя на одну ночь. Тебе придется сделать выбор, - и опять ее слова кажутся сухими и жестокими. От томительной жары сохнут губы и чуть-чуть мутнеет в раскалывающейся голове. - Я... о луна, я не знаю, ясно? Не знаю. Ты заставляешь меня сделать выбор между семьей и... - Собой? - перебивает Ника и вновь отрывает лицо Лики от своих ног, гладит его болезненно нежно. - Но моя стая и есть я, понимаешь? Это... это не просто семья, как для людей родственники и друзья. Это гораздо больше. Без стаи оборотень не может испытать покой. Это будут вечные поиски дома. Изгнание, понимаешь?Для людей дом - это любимый человек, а для оборотня - стая. - Если выбор очевиден, зачем ты приходишь? Будь со стаей, отпусти меня, - Ника не позволяет опустить голову еще раз и мягко стирает слезы со щек. "А ты? Ты сможешь?", - вопрошает едкий голос в голове. Конечно, сможет. Пройдет год, два, три, и она перестанет каждую ночь тоскливо поглядывать на дверь, видеть в чужих песнях, в каждой, где поют о ночном зове, видеть свои слова и чувства. Ника знает, что справится. Проблема в другом: справляться не хочется. - Ника... - шепот теряется в воздухе, затмевается шумом вентилятора в другой комнате, - Ника... прости, прости меня, только не гони, пожалуйста, только не гони. - За что ты извиняешься? - устало спрашивает та. Их встреча постепенно начинает ее выматывать. Сейчас она мечтает только о прохладном душе и покое. Никаких золотых глах. Никакого сводящего с ума жара. Лика не отвечает, вместо этого принимается зацеловывать тонкие, нежные пальцы, жадно тыкаться в ладонь носом, словно стремясь зарыться в нее всем лицом. Шрам под затылком выделяется еще сильнее, и Ника не успевает подавить в себе желание коснуться его свободной рукой. Лика вздрагивает, но не отстраняется, наоборот подается податливо вытягивает шею вперед, позволяя себя касаться так, как хочется. После подавления Лика жила у нее несколько дней, большинство из которых спала, сначала свернувшись калачиком в животной форме на коврике у кровати, а потом уже и на кровати человеком. Она не требовала о себе как-то заботиться (хотя Ника все равно пыталась это делать), но, как только просыпалась, всегда искала объятий и запаха. Рана на загривке зажила быстро, но вот надлом внутри, кажется, так и не прошел. Лика стала пугливее, уязвимее, мягче, нежнее. И это так сильно отличается от той, что заказала целую бутылку вина в баре ей, Нике, и игриво, неумело флиртуя, произнесла: "Хочу подольше смотреть на тебя, пока ты пьешь". Это звучало так ужасно, что они обе рассмеялись. - Я люблю тебя, - дрожащим голосом произносит Лика, и тут ее накрывает рыданиями. Сильными, сотрясающими все ее вмиг ставшее таким хрупким тело. - Всегда... всегда... всегда буду любить. Ника нервно сглатывает и с трудом находит силы оторвать от себя прижимающееся тело, чтобы порывисто встать и отойти на небольшое расстояние. Ее охватывает чувство, похожее на лихорадку, и все начинает ощущаться каким-то бредом, навеянным плотной летней жарой. В глазах все плывет, смешивается в тошнотворный круговорот. Лика снова что-то бормочет себе под нос, но в этот раз уши, оглушенные приступом паники и острой секирообразной тоски, улавливают каждое слово: - Знаю, знаю, люди не могут любить, когда тяжело и больно, когда их разрывает время, и ты... ты тоже меня не любишь. И не сможешь любить как тогда... но... можно немного побыть с тобой? Чуть-чуть? Пожалуйста... Брошенная, сломленная, несчастная, разбитая рыданиями, она вызывает целую бурю в груди Ники, и та отворачивается в сторону, чтобы не видеть чужие страдания. Ее и саму медленно начинает охватывать крупная дрожь, начавшаяся с мелких мурашек на липкой от жары коже. "Останься, - попросила она тихим голосом и ласковым котом притерлась к плечу лбом, наслаждаясь уютными объятьями и мерным стуком сердца под ухом, - ты же любишь меня, так останься". Ника знала, что играла грязно, что отказывать ей Лика никогда не умела, и потому с трудом сдержала улыбку, когда услышала вздох, перемешаный то ли с хныканьем, то ли со скулежом, а потом почувствовала как руки на ее талии сжались чуть сильнее, притянули к себе крепче. "Если бы я могла, ни за что не уходила бы", - пробормотала Лика куда-то в макушку. Тот день они и правда провели вместе, прогулялись по парку, где Ника заливисто смеялась каждый раз, когда Лика с особым интересом следила за метаниями дисков для собак и играми в перетяжки. "Ты же волк! Где твоя гордость?". Лика лишь обиженно фыркала, а потом, вечером, стеснительно попросила поиграть с ее животной формой. После этого дня ее и подавили, не сумев, однако, убить в ней тягу и любовь к обычному человеку. - Рано или поздно это нужно прекратить, Лик, - сдавленно проговорила Ника, - тебе нужно сделать выбор. Ты не можешь вечно метаться! Ты же не только себя мучишь, Лик! - голос срывается на истеричный вскрик. И почти тут же она всхлипывает. Лика подрывается с места и стискивает в крепких объятьях, вынуждая спрятаться лицом в изгибе ее шеи. - Прости, прости меня, - в очередной раз повторяет, - она проводит губами по мокрым скулам и линии челюсти, - ты любишь меня? Скажи, любишь? И этот вопрос отбрасывает ее на несколько месяцев назад. В момент опьянения двумя бутылками красного полусладкого вина и жадными губами, ласкающими все чувствительные места, пускающими сладкую дрожь. Лика тогда тоже спрашивала, продолжая срывать звонкие стоны ловкими чуть грубоватыми пальцами: "Любишь?". Ника заламывала брови, шумно дышала, кусала щеки с внутренней стороны, пытаясь подавить особенно громкие всхлипы, а, когда ее лишили столь нужных касаний, недовольно ответила: "Не задавай глупые вопросы! Работай давай!". И Лика покорно продолжила сводить с ума ритмичными толчками. - Дурацкий вопрос, - гнусавит Ника и в этот раз. Она обвивает талию руками, прижимает к себе крепче, игнорируя измученное жарой тело, желающее отстраниться от обжигающего тепла. - Ответь! - Лика обхватывает ладонями ее лицо и заставляет посмотреть в свои золотые глаза. - Я готова вечно возвращаться к тебе. Всю жизнь. И после смерти. Если ты меня любишь, если ты будешь ждать. - Не нужно ко мне возвращаться. Просто останься. Не на чуть-чуть. Просто останься, - она прикрывает глаза и податливо ластится к ладоням на лице, - я уезжаю, едь со мной. Лика долго и мучительно сладко целует, не отрывается ни на секунду до глубокой ночи, оглаживает ее руками, не позволяя себе перейти на более откровенные ласки, пьянит нежностью и жадными поцелуями, а потом уходит на рассвете, извинившись в тысячный раз. Ника твердо решает не ждать ее, прервать цепь бесконечных возвращений, но потом снова открывает дверь, чтобы словить рухнувшую в объятья, сломленную побегом Лику и пообещать ей тихим голосом: - Все будет хорошо.