Ну, допустим, мяу…

***

      — Нам надо найти того человека, который тебя проклял.       Говорит Феликс и заливает кипятком пакетик химозного молочного улуна. Хёнджин сидит на соседней табуретке, и его хвост неторопливо колышется, пока он намазывает кусок подгорелого хлеба сливочным сыром. Аккуратно водит ножом из стороны в сторону, выравнивает вдоль подсохших краёв.       — Тебе надо найти работу.       Лениво растягивается поверх толстого слоя сыра.       Феликс не спорит. Он молча жуёт протянутый ему бутерброд, обжигает губы чаем и отправляется на повторное собеседование. В ту самую контору, которая ему понравилась. Которую Хёнджин одобрил, обтёршись пушистой бочиной о штанину его брюк.       Кадровик — кошатница — в прошлый раз полчаса расспрашивала об опыте работы, а оставшиеся полчаса показывала фотографии двух своих усатых. Странно, что среди снимков мелькал мужик и пара подростков, потому что о них не было проронено ни слова, но коты…       Перед вторым собеседованием — с генеральным директором и начальником управления — мадам-кадровик улыбается Феликсу самой открытой и доброй улыбкой. Так улыбаются старым друзьям или кому-то из родни (из той её части, с которой не в ссоре). Она расспрашивает про Мурчелло и глупо хихикает, когда Феликс рассказывает, как попробовал прикормку для кастратов и получил лапой, пока пытался вытащить мохнатого из-под кровати.       Их, говорит дамочка из отдела кадров, наплевав и на вошедшего в переговорку директора и на ожидающего начала интервью главу управления, надо любить безусловно, тогда они, может быть, подарят тебе частичку своего тепла.       Хёнджин дарит Феликсу по возвращении домашний ужин — исключительно за успешное прохождение второго собеседования — и разрешает гладить его по волосам за просмотром дорамы.       И почему-то перекидывается в кота аккурат перед тем, как улечься спать.       Сразу после поцелуя. Глубокого. В губы.

***

      — Может, обратимся к колдунье или ведьме?       Предлагает Феликс, переворачивая ломтики колбасы на сковородке. Снова проснувшийся человеком Хёнджин стоит рядом и шинкует пластики помидоров. Из-под ножа вылетают мелкие брызги сока, семечки и остроты:       — Обратись в службу занятости.       — Я жду оффер от вчерашней компании, помнишь?       Лёгкий кивок. Тесёмки фартука ласкают выступы позвонков, когда Хёнджин наклоняется, чтобы достать фольгу из нижнего ящика. Феликс фиксирует взгляд на верхних завязочках, просто потому что…       Хёнджин снова без трусов. У Феликса снова встаёт. Ничего нового.       — Тогда обратись в жилищное агентство, чтобы они подыскали тебе квартиру поближе к новой работе.       Именно этим Феликс и планирует сегодня заняться, но всё же…       Зажаренная колбаса укладывается на ломтики хлеба, поверх накрывается сыром и помидором, укутывается любовно в фольгу как в одеяло. Хёнджин концентрируется на мелкой моторике. Механика действий, длинные пальцы заняты и перетягивают внимание к себе — отвлекают от тихого, но вполне решительного:       — И вообще, Феликс, занимайся своей жизнью и не лезь в мою.       От удивления подрагивают руки, зажатый в них противень с заготовками под горячие бутерброды ходуном ходит. Феликс промахивается мимо направляющих в духовке и возвращается к диалогу, лишь когда лампочка таймера показывает оставшиеся десять минут до завтрака.       — То есть…       Возвращаться, впрочем, не к чему. Карие с вкраплением бутылочной зелени глаза вспыхивают, хвост встаёт трубой, а кончики ушей подрагивают в возмущении. Хёнджин обрывает на полуслове. Безапелляционно и ёмко:       — Я не хочу об этом говорить!       Завтрак проходит в растянутом как расплавленный сыр с бутерброда молчании.

***

      В кота Хёнджин обращается всё реже.       Иногда после ужина вечером — возможно, ему немного неловко или даже страшно засыпать с Феликсом в образе человека. Иногда среди дня, когда Феликс остаётся в квартире и слышит истошное мяуканье из ванной — кто-то пошёл мыться и внезапно оказался один, четырехлапый и мокрый, против душевой лейки. И это проблема…       …потому что у Минхо может жить кот, а не мужик с хвостом. Но Хёнджин явно дал понять, чтобы Феликс в его дела свой нос-кнопку не совал даже.       Поэтому Феликс собирает документы для трудоустройства и бегает смотреть квартиры в соседних районах. Желательно такие, чтоб не в три его потенциальных зарплаты за месяц аренды и… на всякий случай, он попросил агента по недвижимости показывать только те варианты, где разрешено проживание с питомцами. И нет, это не рыбка в аквариуме и даже не хомяк.       Это долговязая шпала с хвостом, что развалившись на диване тычет кнопками пульта и тянет капризное:       — Я гулять хочу…       На улице первый день не льёт и не даже не моросит. Тёплая сухая осень. С тусклыми солнечными лучами сквозь кроны и гомоном окончившей уроки детворы. Деревья во дворе уже семафорят жёлтыми проплешинами, но воздух ещё по-летнему согревающий — когда снаружи теплее, чем в квартире.       Феликс наминает стопы сорок хуй-пойми-какого размера, пока Хёнджин лениво покачивает хвостом. Шутка про поводок или шлейку остаётся за зубами (они Феликсу ещё нужны, в смысле зубы, а не шлейка с поводком, хотя…), а завывание песенки из рекламы сока перебивает один из самых тупых вопросов:       — В чём проблема?       Хёнджин смотрит как на полоумного и вскидывает вопросительно бровь, мол ты сейчас серьёзно? И вертит торчащим из свободных шортов хвостом, поглаживает кончиком феликсову щёку, как бы намекая — вот же она, проблема. Уши у него ещё дрожат смешно, но это от того, что ладонь Феликса скользит по икроножной, минует колено и вклинивается между ладных бёдер.       — Что ты знаешь о квадробинге?       Хихикает Феликс, оглаживая подушечками шёлк кожи на внутренней стороне бедра. Хёнджину почему-то не весело — он сводит плотнее ноги, пыхает носом, пока шорты подрагивают в области паха, и почти шипит:       — Хочешь, чтобы все приняли меня за полного ебаната?       Феликс хочет… и в целом это законченное предложение.       Он хочет Хёнджина — сегодня и вообще в любой день, но… если Хёнджин хочет гулять, то лучше держать свои руки при себе. Пальцы ласково выводят невидимые узоры по ноге, возвращаясь обратно в щиколотке. В чужом вздохе слышится не расслабление, а что-то на тонкой грани между сожалением и намёком на просьбу. В духе верни обратно, как было, но Феликс уже укладывает длинные ступни на диван и поднимается на ноги.       — Ну тут только два варианта: или тебя примут за полукошку или за полного ебаната, и-и-или… Никто даже не увидит твоего хвоста и ушей!

***

      Чан его убьёт!       Или сначала его убьёт Минхо, когда узнает, что Феликс своим присутствием из их кота сделал хвостатого парня, а потом его ещё раз убьёт Крис. Потому что длинный хвост Хёнджина помещается только в чановы гигантские штаны. Так, чтобы не тёрся об ноги и не оттопыривал штанину. А ушки… пришлось взять самую свободную толстовку — балахон размером с палатку, под капюшоном которого можно спрятать десятикилограммовый арбуз и пару замороженных куриц, не говоря уже о двух очаровательных кошачьих ушках.       Хёнджин в этом прикиде выглядит несуразно, но зато счастлив до глупой, половинящей лицо улыбки и восторженно сияющих глаз. Феликсу вообще пофигу, пусть Чан с Минхо его хоть двадцать восемь раз поубивают — пока Хёнджин довольно вышагивает по аллеям сквера, заглядываясь на играющих детей и слушая щебет птиц между жёлто-зелёной листвы, всё остальное Феликсу до фонаря.       Они решили не отходить далеко от дома, чтобы в случае чего… ну, если один большой кот испугается и снова превратится в маленького, можно было быстро вернуться. Но, кажется, что Хёнджину не страшно. Может, потому что район довольно тихий среди дворов. А, может, потому что он как вцепился в феликсову руку, стоило только захлопнуть входную дверь и повернуть ключ, так и не отпускает. Феликс не акцентирует на этом внимание, но внутри всё аж вибрирует от довольства. Ещё немного и он сам замурчит.       Надо бы поумерить свою восторженность, а то его глупая растянутая лыба перебивает последние солнечные лучи. Феликс переплетает их пальцы — рука Хёнджина чуть прохладная. Оно и не мудрено — капризная осень с дневным зноем и неминуемым похолоданием под вечер. Как ещё не стемнело, пока они весь гардероб Чана перемерили. Феликс растирает чужие пальцы своими и бормочет:       — Хочешь кофе или что-то такое? Что ты любишь?       — Я люблю айс-американо!       Оживлённо выпаливает Хёнджин. Ага, сейчас же! Вот только льда не хватало. Попытка в здравый смысл, впрочем, не слишком агрессивная. Больше вопрос, меньше — настойчивая забота.       — Не замёрзнешь? На улице не жарко…       Хёнджин задумывается ненадолго, мнёт свободной рукой край толстовки. Где-то вдали разносится сигнал клаксона — кошачьи уши топорщат капюшон, а левая до хруста сжимает феликсовы пальцы.       — Ты прав. Давай горячее, но тогда с молочной пенкой.       — Обязательно, я без неё и не пью!       Маршрут петляет брусчаткой аллей под ногами и ведёт в уже знакомую кофейню в доме напротив.

***

      Латте без кофеина остывает в картонных стаканчиках. Один за одним вдоль дорожек зажигаются фонари. Шахматы окон в домах вспыхивают тёплым жёлтым или флуоресцентно-белым. У кого-то в квартире на два этажа ниже забавная подсветка — розовый и голубой разукрашивают сгущающиеся сумерки и выбиваются среди унылых светящихся клеток.       Хёнджин продолжает сжимать феликсовы пальцы, держа их руки поверх столешницы — снаружи прохладно, но внутри слишком шумно от кофемолки и бренчания металлической утвари за барной стойкой. Большой кот всё же боится резких громких звуков, а Феликс — боится его спугнуть. Столько вопросов вертится в голове, но он не решается задать хоть один из них — молча пьёт кофе, поглаживает изящные выступы костяшек на чужой руке и взглядом шлёт нахуй малолетнюю мамашу с коляской.       Своё осуждающее прицокивание она может запихнуть себе в одно место. Полиция нравов ещё не выяснила, что лучше — быть геем или выйти замуж по залёту в восемнадцать.       Хёнджин на порицание со стороны посторонних вообще не обращает внимания — аккуратно снимает крышку со стаканчика одной рукой и отхлёбывает. Причмокивает так смачно своими большими губищами. Над верхней — пенка, и Феликс вот вроде нормальный, но хочет слизать её языком и от этого желания готов уже практически чокнуться. Даже прогуливающаяся парочка малолеток с дитём не отвлекают от залипания…       Отвлекает усилившийся к вечеру ветер и потихоньку накрапывающий дождь. Хёнджин неуклюже ёжится и вздыхает.       — Домой хочу…       — Вернёмся?       Предлагает Феликс, кивая на подъезд, что виднеется отсюда среди густоты кустарника и каких-то горок на детской площадке. Стаканчик дрожит в чужой правой, а пальцы Хёнджина обмякают в его руке.       — Не туда. К себе домой.       Ветер листвой шуршит и то громче. Феликсу от этого тихого признания становится почти физически зябко. Словно мороз прокатывается по шкуре и цепко впивается в загривок — не отпускает, заставляет мелко дрожать. Хёнджин не ждёт никакой реакции, допивает свой кофе, расфокусировано глядя в пространство перед собой. То ли на дне стаканчика смысл жизни отыскать пытается, то ли мысленно б/ж/у подсчитывает. Хрен разберёшь.       Феликс даже не знает, зачем он это спрашивает — наверное, просто хочет хоть как-то снять напряжение, вызванное одной единственной фразой. От неё действительно слишком грустно и тошно. И, что куда значительнее — как-то отчаянно безнадёжно. Феликс так не умеет; ему всегда нужна надежда.       — А где твой дом?       Как вы поняли, Феликс — чемпион тупых вопросов. Хёнджин, впрочем, реагирует как-то неоднозначно: пожимает плечами и невесело усмехается:       — Без понятия… У меня была съёмная квартира. Наверное, арендодатель уже давно вывез мои вещи, но на это мне плевать. Там я себя всё равно не чувствовал дома. До этого была общага при универе, перед этим приют. Я просто… — он на мгновение умолкает, будто подбирая слова. Не для себя — для Феликса. Словно жалеет его и не хочет в своё болото втягивать. — Знаешь, я хочу ощущать себя «дома»… тебе, наверное, не понять…       Слишком поздно. Феликс в это болото сам ныряет, как пловец с двухметровой вышки. Добровольно.       — Почему же? Я тебя отчасти понимаю. Я вырос в семье, но родительский дом — это их дом, не мой. Я не чувствую себя там «дома». Мне вообще, знаешь, что кажется…       Хёнджин приподнимает бровь, мол давай, удиви меня, домашний мальчик.       — «Дома» — это не место, а скорее состояние. Когда ты там, где должен быть, и с тем, с кем должен быть. И тебе внутри просто легко и спокойно. Не внешне, а внутри себя просто хорошо. Думаю, это и есть «как дома». Понимаешь, о чём я?       Вместо ответа Хёнджин покрепче перехватывает его пальцы и слизывает пенку над губой языком. И почему-то улыбается очень искренне.       В тот вечер Хёнджин засыпает в его объятиях человеком и даже разрешает себе ткнуться кончиком носа Феликсу под челюсть.

***

      — Я нашёл твою квартиру.       Заявляет Феликс с порога, не успев стащить с себя полиэтиленовый дождевик и помокшие насквозь кроссовки. Пятница — некогда его любимый день недели — на этот раз выебала и высушила по полной программе, но только морально. Физически — с него течёт: градины пота под олимпийкой, с дождевика на пол в прихожей. А ещё он морально выжат, как кусок ошмётки лимонных корок, что не удостоились стать частью лимонада.       Хёнджин — привычно в фартуке на голое тело и с какой-то кухонной шнягой в руке — смотрит на него со смесью удивления и… злости?       — Ты, вроде, ездил искать свою новую квартиру. Что успело пойти не так?       Между строк отлично угадывается незаданный вопрос: какая часть предложения «не лезь в мою жизнь» тебе, тупоголовому, была непонятна?       Феликс выпрыгивает из ботинок, вешает плащ-мешок на крючок в прихожей и боится сделать шаг. Просто застывший с половником Хёнджин похож на… сварливую жену — замени эту хренотень на скалку и Феликсу не поздоровится. Но ему в целом до пизды. Он накосячил, окей — он это готов признать. Но…       — Прости. Ты просил не вмешиваться. Я… я дурак, давай мы на этом зафиксируемся, ладно? — кошачий прищур и взгляд из серии я, конечно, догадывался, но, ладно, так и быть продолжай. — Я просто… ох, чёрт… Хёнджин, в общем, управляющая компания и правда вывезла твои вещи на склад, но хранить долго не могли, поэтому утилизировали. Мебель они оставили новому арендатору, а документы… Они сдали их в полицейский участок. За ними ты должен сходить сам, мне написали адрес…       Бессвязная болтовня — скорость на грани речитатива, Эминем бы обзавидовался — прерывается, когда длинные пальцы выхватывают зажатый в ладони клочок бумаги. Хёнджин сканирует адрес взглядом, ещё бы гугл-карты в уме запустил. Феликс и сам не знает, где это находится, но он на всякий случай туда позвонил и узнал режим работы. Он дурак? Да, бесспорно. Но теперь Хёнджин, как минимум, сможет восстановить свою личность. Правда непонятно, что делать с ушами…       Чёрт! Феликс и правда дурак.       — Зачем ты это всё делаешь?       Хёнджин возвращает ему исписанную корявым почерком бумажку и смотрит с непередаваемой тоской по ободу потемневшей радужки. Так мало зелёного, а в топлёной карамели черным-черно, хоть топись с горя в этом бензиновом море. Феликс убирает листок в карман джинсов и честно признаётся, пряча зрачки в узоре ламината — дальше прихожей его почему-то всё ещё не пускают:       — Я не знаю. Просто, потому что хочу.       Глаза поднять страшно. Интересно, половником по темечку получать больно?       Вместо половника в макушку прилетает звонкий чмок. Хёнджин тут же на шаг отступает и, незаметно шмыгнув носом, спрашивает — ровно, почти без дрожи в голосе и уже разворачиваясь к нему спиной:       — Проголодался?       Голой спиной…       — Да.       И, кажется, они совершенно о разном.       Но на стол уже выставляются наполненные рисом чашки, а на деревянную подложку по центру устанавливается кастрюля с наваристым мясным рагу. Хёнджин погружает в неё дурацкий половник и командует:       — Мой руки и живо за стол. Квартиры он ищет… я тут слюнями чуть не захлебнулся, пока тебя ждал.       Феликс как бы тоже, но только от этого вида…

***

      После ужина Феликс всё же решается. И дело не в том, что рагу настолько обалденно, что Феликс его каждый день готов есть. И даже не в том, что Хёнджину жить негде — маловероятно, что Чан согласится держать у себя хвостатого парня, а все эти бесконтрольные превращения… в общем, такую деталь как метр восемьдесят роста и шикарную задницу — не скрыть.       В общем, Феликс даже не ждёт, когда начнётся реклама — в этой серии всё равно ничего интересного: откуда взялся этот лощёный хер в костюме и почему он заваливает главную героиню цветами, Феликс пропустил, потому что смотрел не в экран все эти дни, а на Хёнджина. Он и сейчас смотрит только на Хёнджина — тот губы смешно закусывает и хвостом виляет взволнованно — и как бы случайно подталкивает телефон по диванной обивке между ними.       На дисплее развёрнут диалог с риэлтором, напичканный под завязку фотографиями.       Вообще беспалевно…       Хёнджин, делая вид, что увлечён исключительно просмотром сериала — в борьбу за эту замухрышку уже третий ввязывается, мужики вы куда?! — тыкает пальчиком по снимкам. Огромная гостиная с минимумом мебели, небольшая спальня, куда идеально впишется широкая кровать и пара тумбочек, узкий коридор, гардеробная. Триумф — кухонный гарнитур и выход на утеплённый балкон, где при желании и мольберт вкорячить можно. Феликс не измерял, но… но он очень надеется, что Хёнджину понравится.       А ещё он очень боится спросить прямо, поэтому…       — Отец сказал, что одолжит денег на первоначальный взнос. В понедельник заключение договора. И… если что… там… мне сказали, что можно жить вдвоём или семьёй, или…       Хёнджин откладывает телефон на журнальный столик и пододвигается ближе к Феликсу, подбивается под бок, шею гнёт, заглядывая в глаза. От его близости слова в глотке застывают, а этот хвостатый только губы растягивает:       — Котам тоже можно?       И ржёт. Прям нагло так ржёт над Феликсом, а сам руками за талию обнимает и бодает лбом под ключицами. И всё хохочет куда-то в грудину. Феликс смеётся тоже, но это нервное. Обнимает, вдавливая в себя. Господи! Он согласен? Это же…       — Да. Кота не обязательно вписывать в договор. А человека нужно вписать…       — И для этого человеку нужен документ, да?       Феликс кивает. Хёнджин больше не смеётся, но продолжает улыбаться как-то бестолково и снизу-вверх на него поглядывать. У него смешно топорщатся уши, а хвост обвивает феликсово бедро. Глупая героиня дорамы в телеке тяжко вздыхает — Феликс вздыхает с ней в унисон, потому что Хёнджин жмурится, ластится к нему, не позволяя ни на миллиметр отстраниться. И жаром плавит кожу под футболкой:       — Если это у тебя такой дурацкий способ предложить съехаться, то в понедельник я попробую сходить в участок за документами.       — То есть… ты согласен?       Если вы не в курсе, Феликс иногда тупит похлеще самой глупой героини самой глупой дорамы. Как хорошо, что Хёнджин вредный кот, но не злобный. Он тычется носом между рёбер и прикусывает за сосок — балбес пушистый. И вскидывает на него свои раскосые глазищи:       — Я согласен. Если ты придумаешь, как объяснить мою пропажу своим друзьям.       Упс…

***

      — А если я так и останусь вот таким…       Хёнджин размахивает хвостом посреди беспорядка. Паника на его красивом лице проступает лихорадочным блеском в глазах и лёгким намёком на румянец по скулам. Вообще-то, они планировали навести идеальную чистоту к приезду ребят. Феликс сдал костюм Минхо в химчистку и по третьему кругу запустил стиралку. Хёнджин — от волнения по третьему кругу перекинулся из кота в человека и сидит голый на обломках своего кошачьего замка.       Им примерно пиздец.       Причём обоим.       — Мы обязательно что-нибудь придумаем, — неумело врёт Феликс и добавляет уже гораздо честнее, от души: — Даже если ты навсегда останешься котом, мне всё равно…       Такая глупость по сути, но Феликс и правда об этом много думает последние дни. Он успел погуглить кучу всего, включая эзотерические сайты, что-то из легенд и мифов, даже заглянул в телефонный справочник: настоящие потомственные ведьмы в интернетах не сидят, но их номера найти можно. В итоге плюнул и пришёл к выводу, что с Хёнджином он хочет быть в любом обличии. Да он даже сам готов жрать сухой корм за компанию вместо колбасы, чтоб тому не обидно было.       Короче, как вы поняли, Феликс влюбился.       Хёнджин это понял тоже.       — Ты мне тоже очень нравишься и даже больше… — он мнётся, прикрывая нагое тело стянутым с дивана пледом. Обломки второго яруса кошко-домика хрустят под задницей. — Но сейчас нам что делать? Завтра вернутся мои «хозяева», а я…       Он машет рукой вниз-вверх, показывая то на уши, то на хвост, и едва ли не плачет. Будто для него и вправду важно, что подумают об этом всём Минхо и Крис. Неужто махонький пушистый Мурчель успел прикипеть к своим человекам?       Феликс усаживается рядом и обнимает крепко-крепко за плечи. Накидывает плед — от греха подальше: когда Хёнджин голый и вот такой настоящий в своих эмоциональных проявлениях, у Феликса в голове помутнение, замыкание и вообще все процессы осмысленной деятельности останавливаются. Он потихоньку баюкает большого кота в своих объятиях и чешет между ушей, успокаивая самой мягкой тональностью из всего диапазона:       — Не переживай, пожалуйста. Я поговорю с ними. Думаю, надо рассказать правду. Они поймут.       — Кто в здравом уме в такое поверит?       Всхлипывает Хёнджин и смотрит на Феликса мокрыми глазами. И вот только не это — такого Хёнджина он ещё не видел. Слишком уязвимый, слишком открытый и просто слишком… Феликс ради него такого готов пойти на что угодно. Почему он такой настоящий?       Феликс включает режим взрослого. Не в его характере, но иногда будто бы нужно, правда?       — Покажешь им свой хвост, и они обязательно поверят!       Упомянутый хвост пушится и обнимает Феликса за талию. Словно отдельной жизнью живёт, хотя… Хёнджин сам весь к нему льнёт и липнет — даже не верится, что за этой вредной кошачьей натурой скрывается что-то такое по-человечески ранимое и эмоциональное. Интересно, сколько ещё у него есть граней, о которых Феликсу узнавать и узнавать. Впрочем, он готов до пенсии этот ребус разгадывать.       Хёнджин укладывает голову на плечо и ёрзает жопой по остаткам былого величия замка.       За один этот кошкин дом Чан их точно четвертует!       — Может, просто купим им нового кота?       Наивной сладостью интонаций можно коржи для торта вместо сиропа пропитывать. Хёнджин улыбается и строит глазки — последняя попытка решить всё малой кровью и большим наебаловом проваливается, как рухнувший под его весом домик. Феликс клюёт поцелуем в нос и шутливо спрашивает:       — И где же мы найдём бенгала с такой высокомерной мордой, как у тебя?       — И то верно, я неотразим!       Он по-кошачьи щурится и лезет целоваться. Как взрослый — с языком. Уборку они заканчивать, по всей видимости, не планируют.

***

      В последнюю ночь на этом ублюдочном неудобном диване Феликс засыпает в обнимку с… котом. Мягкие подушечки осторожно наминают растянутый ворот футболки, пока Феликс утыкается носом в шерстяной лоб. Признание как-то само против воли выходит наружу нелепым набором нестыкующихся между собой слов. Но почему-то кажется очень важным сказать это именно сейчас, пока не поздно…       — Хёнджин, момент не самый удачный, но я просто хочу, чтобы ты знал. Если ты всегда будешь хвостатым парнем, или всегда будешь котом, мне плевать, потому что… я в тебя влюбился. — выпаливает и жмурится. Кошачий нос тычется в подбородок, требуя продолжения. Феликс продолжает: — В общем, я подумал… если завтра ты проснёшься котом, то я готов пиздиться с Минхо на кулаках, чтобы забрать тебя с собой.       Он поглаживает мягкий подшёрсток за ухом и слушает ответное мурчание. Довольное-довольное. Или Феликсу так только кажется.       — Ну, и тем более, у Минхо там, у предков в Кимпхо, кошачий трипл-сет из сунь-дунь-плюней, пусть одного из них в Сеул перевезёт! А ты…       В темноте гостиной — только жёлтый лимонад лунного света, что льётся в окна, да отблески далёких звёзд и те номинальные — почти ничего не видно, но по ощущениям… длинное мохнатое тельце кота вытягивается, под пальцами вместо шёрстки голая кожа, а к феликсовой щеке прижат вполне себе человеческий нос. Хёнджин по-кошачьи фыркает и отодвигается. Спасибо и на этом, потому что Феликс с непривычки аж воздух глотать принялся и прокашливаться.       В реальность возвращает огромный хвост, что обвивает ногу Феликса под одеялом, и чуть хриплый голос. Возмущённый не на шутку:       — То есть я так переживал, а я у него даже не единственный?!       — Ты обернулся человеком, чтобы вот об этом со мной поговорить?       Пружины дивана тихонько поскрипывают — Хёнджин ёрзает, не знает куда себя пристроить. То на спину перевернётся, то снова на бок уляжется. Феликс как лежал на правом, выпучив глаза в полутьму, так и лежит, пока большая киса рядом никак не найдёт позу поудобнее для…       В итоге Хёнджин подкладывает обе ладошки под щёку и пялится прямо в глаза, а его губы, что забавно шевелятся, разлепляясь с причмокивающим звуком, в паре сантиметров от феликсового лица. И слова, что щекочут на выдохе кожу, звучат так…       — Ну и ещё… чтобы сказать тебе… я тоже в тебя влюбился! Вдруг ты не заметил, ты же такой…       Феликс хочет их сцеловать с этих огромных губ, потому что Хёнджин такой трогательный в своей откровенности, а Феликс дурак-дураком, любой момент испортит:       — …глупый?       Левая самоволит — касается подрагивающей нижней большим пальцем. У Хёнджина губы пухлые и мягкие — их целовать и целовать. Он прихватывает подушечку и тут же отпускает — играется или, скорее, дразнится. В глазах шалый блеск, краешек рта дрожит зачинающейся улыбкой. Мурлычущий шёпот плавит сердце:       — Есть немного. Но я тебя и такого… ну…       Феликс не выдерживает — целует. Притягивает к себе, мягко оглаживая пальцами щёку, и сминает губы Хёнджина. Как же восхитительно он откликается. Всем телом льнёт тут же — бери не хочу, всего без остатка. Будто только этого и ждал. Феликс вот точно ждал — он оттягивает нижнюю, толкается языком, ему всё больше и больше надо. Ему мало и Хёнджину, кстати, тоже. Потому что чужие пальцы уже вплетаются Феликсу в волосы, хвост отбивает барабанную дробь по простыне, а Хёнджин жмётся весь, притирается и томно дышит между поцелуев.       И стоит у него так, что хоть гвозди заколачивай. Как у старшеклассника от слова «сиськи».       Он наваливается сверху на Феликса, пригвождая собой к дивану и выцеловывает лицо, ухо и шею. Шумно вздыхает, когда спускается губами ниже и напарывается на ворот футболки. Психует, путаясь пальцами в тряпке и не желая даже приподняться с феликсовой груди. Командует тихо, почти шипя:       — Снимай.       Такого попробуй ослушаться. Да у Феликса и в мыслях не было. Не когда Хёнджин голый и заведённый, и его стояк упирается Феликсу в бедро.       Отлипнуть всё же приходится. Как минимум, чтобы раздеться. В выдохе Хёнджина — вся бренность бытия. Он откидывает одеяло в сторону и с неприкрытым детским любопытством наблюдает, как Феликс стаскивает с себя сначала футболку и мешкается, прихватив пальцами резинку шортов.       — Это тоже сними. — резко и с надрывом, уже чуть тише: — Пожалуйста.       Господь, какой же этот парень неугомонный!       Стоит только шортам проехаться по ляжкам, Хёнджин впивается в них и стягивает до щиколоток. Избавляет Феликса от лишней одежды и последних сомнений — сегодня он настроен дойти до конца. Вот только…       — У нас… это… — Феликс не силён в подобных разговорах, от неловкости потеют ладошки. — Ну, нет…       — Сейчас принесу!       С дивана он практически взлетает, хвост трубой, уши торчком, благо стояк в темноте и со спины не видно. Феликса его активность немного настораживает, но… всё-таки не ему судить, не он год терпел в кошачьем теле.       И пока из спальни Минхо и Чана доносится бряцанье ящиков и тяжёлый удар о пол — Феликс в тайне надеется, что это какой-то стройинвентарь, а не то, о чём он подумал — в голову приходит запоздалая мысль: интересно, а как Хёнджину нравится?.. Феликс в целом не против любой из позиций, но, наверное, стоило об этом поговорить. Блять, ему почти тридцатник, а язык до сих пор в жопе, и это фигурально.       Ответ на вопрос находится сам собой и довольно быстро: к его ляжке падает флакон со смазкой, а Хёнджин укладывается рядом на живот и гнётся в спине — вот так каламбур — покладистой кошкой. Феликс пару раз переводит взгляд с увесистого, наполовину початого пузырька на заискивающие бровки-домиком и подрагивающие кисточки ушей. Хёнджин закусывает губу, смотрит выжидающе и не выдерживает первым:       — Так и будешь тупить? У нас времени в обрез, вдруг я…       Бля-я-ять… вот об этом Феликс не хотел бы думать. Он вертит в руках флакон, будто в палате мер и весов — навскидку определяет расход и сравнивает с эталоно. Боязливо уточняет:       — Ты точно готов? Всё в порядке?       Фырчат на него воистину по-кошачьи. Хёнджин вытягивает руки, сминая подушку перед собой, упирается коленями в скрипучий диван. Хвостом ещё так по-блядски виляет и тянет, словно бы издеваясь:       — Если не уверен в себе, можем поменяться…       И губы свои покусывает. Вот же… похотливая кошатина!       Феликс откладывает в сторону пузырёк и придвигается ближе. Наклоняется, обнимая за плечи, тянет воздух у аккуратного кошачьего ушка и ведёт ладонью по спине. Вдоль позвоночника и ниже… ниже… к хвосту. Слова — звёздная россыпь по покрову ночи — мерцают и переливаются, заставляя Хёнджина отклячивать задницу и напрашиваться на ласку:       — Я уверен в одном… — губы плутают по рельефу позвонков. Феликс оставляет по поцелую на каждом. — С того дня, как я увидел тебя впервые голым… — поцелуй-укус под лопаткой справа, ещё один чуть ниже, и ещё… этому котику так идёт пятнистый окрас. — Я понял, что хочу прикоснуться к тебе там… — Феликс прихватывает губами белёсую мякоть ягодицы и скользит ладонями, очерчивая полукружия. — Языком…       Последние поцелуи остаются на одной из половинок, Феликс чуть разводит, раскрывая руками, а Хёнджин гнётся в спине и приподнимает хвост. И…       Боже…       Феликс не верующий, но готов молиться. Он припадает губами к промежности, как самые благочестивые из прихожан к иконам. В башке словно занавес падает — Хёнджин звучит столь прекрасно, что симфонию его полутонов /глубокие вздохи, сипящие выдохи, крохотный стон/ слушать и слушать. Он бы записал и поставил на будильник.       Под языком тугое кольцо мышц — маленькие складочки, нежные, наверняка чертовски милые, розовые. Жаль в темноте не разобрать. Ладони мнут упругие булки, пока пятнистый хвост едва ли не вертолётными лопастями заходится. Хёнджин сдавленно всхлипывает в подушку, стоит только толкнуться кончиком языка в этот бутон — точно, переедут, Феликс подарит ему пионы.       Поцелуи глубже, по-французски, но в самую очаровательную в мире задницу. Язык проталкивается всё глубже, а звучание Хёнджина достигает новых высот. Ещё немного и оценят соседи сверху. Феликс наощупь пытается нашарить флакон со смазкой — хочется вдоволь насладиться всеми вариациями звучания этого оркестра.       Гулко щёлкает колпачок — Хёнджин непроизвольно вздрагивает и напрягается — пальцы греют теплом кожи что-то липкое без отдушки и растирают по промежности. Вкрадчивость мурчания обволакивает словно коконом, Хёнджин полностью расслабляется, мурлычет себе под нос, пока Феликс с осторожностью оглаживает края входа и чуть надавливает на пробу. Сочное полупопие при этом целовать не перестаёт, слегка прикусывая зубами и отвлекая от любых неприятных ощущений.       Сомнения в том, что Хёнджину может быть неприятно, развеиваются с первым глубоким гортаным стоном, когда указательный оказывается внутри, а подушечка большого упирается в простату снаружи. Эдакий внешний массаж с намёком на нечто большее. Хёнджин выгибает поясницу до хруста и растекается грудиной по дивану. Слегка покачивает бёдрами вперёд-назад. Самую малость, но хватает и этого: Феликс толкается глубже и впивается резцами чуть ниже поясницы. Останется след, но будем считать это элементом окраса.       — Не осторожничай…       Шипит куда-то в наволочку и подаётся назад. Выпрашивает большего. Феликс коротко усмехается, добавляет смазки и средний, на первую фалангу — пусть понемногу привыкнет.       — Это растяжка, а не…       Хёнджин сжимает его пальцы тугими стенками и тихонько выдыхает:       — Я сам решу, что это.       Всё-таки вредный.

***

      Хёнджин хлюпает носом в подушку. В нём самом тоже… хлюпает. У Феликса в башке примерно аналогично — фруктовый кисель и ноль адекватности. Из желаний одно — кончить. Он готов спустить прямо на чужую бледную поясницу, потому что Хёнджин так порнушно стонет и как блять подмахивает бёдрами. Потому что его чёртов хвост уже который раз проходится Феликсу по щекам. Потому что у Феликса стоит колом, а он к себе даже не притрагивается.       Там ещё дохуя всяких «потому что», но Хёнджин сжимается на его пальцах и тихонько хнычет. И зовёт его по имени.       — Пожалуйста, Феликс…       Так звонко и жалобно, что Феликс не успевает сообразить — пальцы выскальзывают свободно с похабным чавкающим звуком, а пузырёк уже плюётся сгустком смазки на его член. Правая хаотично растирает — всё быстро, будто время вот-вот закончится. Хёнджин виляет задницей и оглядывается на него через плечо — в глазах хрусталь слёз, по щекам нектариновые подтёки румянца. Красивый как пиздец и сладкий как грех, за который до скончания веков гореть не стыдно.       — Чего ты так долго?       Нетерплячий!       Феликс пристраивается — сначала понемногу, слишком боязливо. Пока не чувствует короткое движение — Хёнджин покачивается в его сторону, подталкивая сорваться с катушек. Стонет ещё так самозабвенно — показушно и слишком уж вызывающе. Феликс ведётся — обрушивает пригоршнями поцелуи между лопаток и наваливается всем корпусом, толкая себя вперёд бёдрами. И думает, что вот-вот сдохнет.       В нём так горячо. Слишком приятно — туго, жарко, вообще идеально.       Хёнджин подливает масла в огонь — сжимается и прерывисто вздыхает, расслабляется тут же и снова покачивается, путая ритм и мысли в феликсовой черепушке. Его бы приструнить.       Лёгкий толчок, до основания — высокий стон режет ночь на две неравные половины из «до» и «после». Феликс выходит, оставляя внутри только головку, жадно впитывает в себя недовольство всхлипов. Наволочка давно мокрая от слёз и слюны, она всё стерпит. Феликс толкается резко, придавливая Хёнджина своим весом к дивану. Только хвост меж спаянных тел выныривает наружу, чтобы тарабанить хаотично по обивке.       — Долго? Что ж… Терпи, киса, я могу делать это хоть до рассвета и мне не надоест.       Хёнджин жадно хапает ртом воздух и разводит чуть шире ноги, распластываясь звездой по простыням.       Кажется, он ненароком мяукает невпопад.

***

      — Ты не устал?       После второго оргазма надоедает Хёнджину. Он лежит на спине, в луже собственной спермы и щурит веки, всматриваясь в потолок. К его вискам стекают капли слёз, мешаясь с испариной вдоль кромки волос. Он слишком красивый и Феликс никак не может налюбоваться. Даже хвост Хёнджина устал — безвольно подрагивает поверх простыни, испачканный феликсовой спермой и слегка влажный от его же пота.       — Ещё разочек?       Феликс из него даже не выходит. Поддерживает обмякшие ноги под коленками и наглаживает трепещущие от перегрузки бёдра. Хёнджин лениво улыбается — губы искусаны в кровь, под челюстью наливающийся след засоса, что виден даже в полутьме — как маяк для заблудшего в незнакомых водах фрегата. Феликс наклоняется, закидывая бесконечность ног себе на талию, и целует. Просто касается губами оставленного ранее следа. Длинные руки обвивают за шею, пальцы бестолково теребят взмокшие волосы у загривка. Хёнджин, удовлетворённый и счастливый — невероятен.       Он мурлычет от нежности и подставляется под новые поцелуи: возьми меня всего, разукрась алым собственной страсти.       — С тобой так хорошо… — бормочет бессвязно, едва разлепляя большие покоцанные губы. — Как дома.       И сам целует.       Феликс чувствует, как внутри становится горячо и тесно — член встаёт по новой, а бездумные слова прокатываются по языку и остаются влагой на искусанных губах:       — Хочу стать твоим домом.

***

      Засыпают они с первыми лучами рассвета.

***

      Феликс просыпается от того, что вся бочина горит и чешется — Хёнджин к нему буквально припаялся за ночь. Он стискивает в объятиях, обнимая руками за талию, а его длиннющая нога отдавливает Феликсу бёдра. И подбородок прямо в плечо давит, пока большие губёхи чего-то там чмокают невнятное в ухо. В общем, чувствует себя Феликс приблизительно акулой из Икеи.       Хёнджин просыпаться не собирается и на тычок под рёбра никак не реагирует, только плотнее стискивает его в кольце своих рук и трётся стояком об бедро. Аккурат по следам засохшей спермы.       Чёрт!       Надо бы успеть помыться и закинуть бельё в стирку до приезда хозяев квартиры и… кота…       Левая с осторожностью нашаривает кошачье ушко, чтобы хоть так разбудить этого хвостатого. Промахивается. Пальцы перебирают влажные прядки волос за ухом — чеовеческим — а Хёнджин спросонья не мурлычет, а кряхтит:       — Изверг!       Да уж, перед сном он был куда более любвеобильным. Феликс поворачивается, чтобы, как подобает порядочным принцам после первой ночи, разбудить эту Спящую красавицу поцелуем. Слепо тычется то в нос, то в губы — куда попадёт — и хихикает с того, как Хёнджин забавно морщит нос, бодаясь ему в плечо макушкой.       Абсолютно гладкой макушкой…       — Хёнджин?!       Феликс проводит по волосам — под ладонью небрежно отросшая стрижка и ни одного кошачьего уха!       — Хёнджин, проснись! Твои уши…       Одеяло испаряется мгновенно, оказываясь на полу. Прохлада воздуха дыбит короткий пушок волос по всему телу и заставляет поёжится, но чертовски отрезвляет, потому что перед Феликсом…       — Хёнджин, ты — человек!!!       Полусонная каланча сворачивается клубочком по старой привычке — вот только не обвивает себя огромным пятнистым хвостом, ибо нечем, блять — и накрывает голову подушкой. Оттуда бурчат недовольное:       — Нет, я котлета на палочке. Дай поспать.       — Мы и так проспали, скоро…       О не-е-ет! Феликс в голосину воет — из прихожей доносится шорох ключа в замочной скважине, а Феликс голый на осквернённом диване в компании голого мужика. И ни одного кота или хотя бы отдельных его признаков на периметре квартиры не наблюдается.       Пиздец наступит примерно через три… два…       — Мы дома!       Один!

***

      — Ты ёбнулся?       Да?       Нет?       Вполне вероятно…       Чан расхаживает из угла в угол, измеряя гостиную шагами. Под его массивными ступнями хрустит чистосердечная история с проклятьем и чудотворным исцелением одного породистого бенгала и какие-то огрызки — детали бывшего кото-замка. Блять, они вчера его весь вечер собирали, в итоге он снова рухнул, стоило Крису со всей дури ёбнуть чемоданом об пол.       Минхо заинтересованно разглядывает голого Хёнджина, пока тот прикрывает достоинство краешком простыни, а Феликс подтягивает нашедшиеся под диваном шорты.       — То есть ты мне, блять, на полном серьёзе хочешь сказать, что это мой кот?       С этим облезлым красным носом он не кажется таким уж грозным, но Феликс на всякий случай подсаживается поближе к Хёнджину и даже приобнимает его за плечи. Нет, он не прячется от Криса и вовсе не зассал. Просто вы когда-нибудь видели добродушного хаски в бешенстве? Вот примерно та же картинка, только следы облезшего загара сглаживают эффект.       — Вообще-то, не твой, а Минхо. Ты меня даже не любил никогда!       Это вот сейчас лишнее. Хёнджин уязвлённо прицокивает языком и скрещивает руки на груди, пряча под жестом демонстративной обиды засосы с прошлой ночи. Наверное, лучше ему надеть что-то. Потому что Крис едва ли не взглядом ощупывает его обнажённый торс — что там хоть найти пытается, следы шерсти? — и до скрипа стискивает зубы.       — Я не с Вами разговариваю! Не вмешивайтесь! — и обращается уже к Феликсу. План прикинуться ветошью не сработал. — Где ты его такого наглого вообще откопал?       Если сейчас спиздануть Под вашим диваном, то с какой вероятностью (или лучше спросить, с какой скоростью) Феликс полетит с балкона первым?       — Чан-и… — елейно тянет Минхо и благородно преграждает собой путь к дивану, поглядывая при этом на притулившуюся друг к другу парочку. — Этому всему наверняка есть логичное объяснение. Да, Феликс?       Феликс и рта не успевает раскрыть, как наблюдает затылок Минхо и его указательный, что выводит круги у виска, мол ну пацан совсем ку-ку, чего ты от него хочешь, милый.       Так-то Феликс, может, и ку-ку — влюбиться в кота это ж надо было додуматься — но, чёрт, остались бы хоть артефакты! Это идиотское проклятье очень вовремя, конечно, решило самоустраниться, а им теперь выкручиваться. И если можно ещё соврать, что Хёнджина он притащил в квартиру друзей просто потрахаться, то как объяснить отсутствие кота?!       На помощь внезапно приходит оживившийся «виновник» — господин кот распрямляет спину, ловко стягивает простынь (Феликс едва успевает подскочить на ноги, чтобы из-под его задницы кусок тряпки вытащили), прикрывается на манер банного полотенца и подходит прямо к пышущему здоровым послеотпускным румянцем и злобой Чану.       — Однажды, когда Минхо уехал к родителям на выходные… — начинает Хёнджин и его голос скатывается до вполне узнаваемого кошачьего шипения. — Ты запер меня на балконе, потому что боялся, что я буду мешаться под рукой, пока ты дрочишь на лесбийское порно. А ещё…       Хёнджин борзеет на глазах, тычет пальцем в мускулистую грудь, игнорируя все признаки бешенства на чужом лице. Даже Минхо с такой дерзости охреневает, но перебивать не решается — то ли от восторга, то ли из любопытства. Но смотрит при этом с нескрываемым интересом.       — Ещё ты любишь, когда Минхо вытрахивает из тебя всю дурь, вжимая лицом в подушку. Ты при этом хнычешь и зовёшь мамочку. А ещё… — Хёнджин самодовольно фыркает. — Ты тоже пробовал ту поебень для кастратов, когда у тебя закончились сухарики к чипсам, а в магазин тебе было лень идти.       Эмоции на лице Криса сменяются как кадры в подборке с технорейва — со скоростью ноль целых нихрена десятых в секунду. Разбег от злости и откровенного бешенства до полной растерянности за одну сотую, гонщики Формулы-1 обзавидовались бы. Финал абсолютный error 404 и тупое:       — В смысле «тоже»?       Хёнджин сменяет гнев на милость и даже улыбается уголком губ — после прошлой ночи на большее эти покусанные пельмешки вряд ли способны:       — Твой друг такой же балбес, пробовал меня этой химозой из-под кровати выманить. Потом полчаса рот чаем полоскал.       Минхо, похоже, успел припомнить тот телефонный разговор, переварить и просмаковать все аргументы из чужой доказательной базы, приплюсовал к этому отсутствие любого намёка на мяуканье, и сейчас озвучивает единственно волнующий его итог:       — То есть кота у нас больше нет, так?       Ну, получается, что так. Хёнджин усаживается обратно к Феликсу на диван, прижимая его к себе и накрывая куском простыни стёсанные об диван коленки. Чан всё ещё где-то на грани между неверием и откровенным желанием вызвать дурку. Феликс и вовсе не знает, куда себя деть — при всей любви к друзьям, прямо сейчас охота провалиться под землю. Но только помыться перед этим и почистить зубы.       Желудок издаёт истошный булькающий звук, а Хёнджин тычется носом в шею, будто выпрашивает положенную ему колбасу на завтрак. И пофигу, что время уже давно за полдень, а повисшую в гостиной тишину нарушает лишь тиканье стрелок часов над дверью. Они здесь всё эти две недели висели?       — Что ж, — резюмирует Минхо. — Допустим, чисто теоретически, мы вам верим, но…       Феликс чувствует, как хват на его плечах становится более цепким. Кажется, Хёнджин волнуется даже больше него. Задерживает дыхание и ждёт вердикта, пока Минхо окидывает их каким-то насмешливым взглядом и направляется на выход из комнаты.       — Для меня ты всё равно останешься Мурчелем. Вам на обед доставку заказать или по банке консервов выдать?       И обращается он ко всем троим. Неловко впрочем становится только Чану.       А Феликс готов и консервы жрать, лишь бы его вредный кот всегда вот так как сейчас сжимал его в своих объятиях и бестолково улыбался.

— ЭПИЛОГ —

ПОВ: Хёнджин

      — Хёнджин!!!       Чёрт! Ну вот, желток разбил… можно так не орать? Он же не глухой.       Хёнджин перемешивает в сковородке теперь уже болтунью, убавляет огонь и накрывает крышкой. Туда бы ещё немного петрушки и пармезан тёртый… Ох, знал бы, что сегодня захочется на завтрак поупражняться в кулинарии, вчера бы купил, но вообще-то он не планировал, это всё…       — Ты не знаешь, где мои носки?       Феликс вырисовывается в дверном проёме лохматый, с подтёком пасты в уголке рта и на подбородке и в одних плавках. Смешной, как птенец — на башке гнездо, в глазах полнейшая растерянность. Его бы в нос веснушчатый чмокнуть, но Хёнджин косится на пышущую паром крышку сковородки — вот же жопошник, из-за него без глазуньи остались — и бухтит. Больше себе под нос, чем Феликсу.       — Предполагаю, что там же, где моё «Доброе утро, самый прекрасный мужчина на планете» и поцелуй. Поищи, где-то между этих забытых вещей должны быть твои носки.       Да чтоб этой болтунье обосраться! Может она не пригорать к сковородке или нет? Хёнджин скребёт деревом лопатки по антипригарному — ну-ну, сплошное рекламное наебалово — покрытию, на талию укладываются тёплые ладони. А паста с чужого рта размазывается по позвонкам, где-то пониже верёвочек фартука, между шестым и седьмым.       — Доброе утро, самый мною любимый человек во вселенной!       Нет, ну вы гляньте, каков хитрец — Феликс притирается пахом к голой заднице и уводит свои мелкие шаловливые пальцы под фартук. Переиграл и уничтожил. Хёнджин вырубает плиту, пока по плечам рассыпаются махонькие невинные поцелуи, откладывает лопатку и изворачивается в плотном ободе рук.       У Феликса такие глаза смешные, когда он пытается сделать вид, что ничего не затевает — святая невинность. А вкупе с веснушками… в такого него Хёнджин и влюбился, стоило ему первый раз переступить порог дома Минхо (Чан пусть и дальше за аренду платит, а для Хёнджина это дом Минхо). В Феликса невозможно было не влюбиться — он весь сам в себе добро и свет. От его улыбки хочется жить, хочется просто… верить. Во что угодно! В лучшее, вечное, бесконечное…       Хёнджин насмотреться не может. В глазах аж припекает и плывёт…       — Кис, ну ты чё, так расстроился, что я тебя сразу не поцеловал?       Господи, какой же невдуплёныш. Губы свои дует и веснушки свои с кончика носа в хванов втереть пытается. Хёнджин негромко шмыгает, обнимает крепко-крепко, будто в себя впаять силится, и трётся щекой о солнечную макушку.       — Люблю тебя.       — Я тебя тоже, но я ж не реву…       И после такого этот пацан называет Хёнджина вредным?! Кто бы говорил!       Сложенные пятернёй длинные пальцы звонко шлёпают по голому плечу, а Феликс — балбес, если вы не знали, но любимый — хохочет и старается отвлечь внимание, вновь осыпая поцелуями шею и плечи. Сам уже завязки за кончики дёргает в попытке беспалевно развязать. Хёнджин ему помогать не станет. Хёнджин подставляет себя под небрежную ласку пухлых губ, по пути под шумок стягивает с Феликса боксеры и подталкивает к обеденному столу.       В дверь чуть слышно стучат.       — Это Крис, блин… мы в спортзал собирались.       Горошины слов отскакивают от кафельного пола. Хёнджин пропускает мимо ушей — одна пара человеческих осталась, ему теперь можно. Жадно целует и усаживает Феликса голой жопой на столешницу. И бёдра у него будто сами в стороны разъезжаются…       — Подождёт, не обосрётся.       Жаркий шёпот в обветренные губы. На задворках сознания мелькает мысль купить ему гигиеничку. Зима в этом году слишком холодная и почти бесснежная. За окнами завывает ветер, в груди — тоже завывает: Феликс чуть отодвигается, заглядывает в глаза настороженно:       — Потерпим до вечера?       Его отпускать совсем не хочется. Первую неделю Хёнджин готов был на стены лезть, когда Феликс оставлял его одного дома. Сейчас уже адаптировался. Сам выходит на улицу, сам делает покупки, рисует, взаимодействует с миром через интернет. После года жизни котом — считай, прогресс. Только… так не хочется делить его с кем-то, пусть даже и с Чаном.       — Потерпим.       Соглашается вымученно Хёнджин и на шаг отступает. Фартук болтается повязанным лишь на талии. На плите остывает болтунья, будь она неладна.       — Если наденешь штаны, я приглашу его на кофе. М?       — Вот ещё, дома пусть свои консервы точит.       Фыркает Хёнджин, но его всё равно целуют, одной рукой подтягивая трусы. А входную дверь ещё немного и начнут брать штурмом.       — Ладно, пусть заходит. Иначе он нам сейчас дверь вышибет.       Чайник закипает по второму кругу, пока Хёнджин роется в их гардеробной в поисках спортивок. Из прихожей доносятся голоса. Один из них — Минхо:       — Там такая холодрыга, в пизду ваш спортзал, пацаны. Суббота!       Запах домашней пиццы и выпечки. Кто-то встал ещё раньше них.       Всё же снять квартиру в соседнем подъезде было не самым плохим решением, а ленивые выходные вдвоём иногда можно разбавить не менее ленивым просмотром фильмов и поеданием стряпни Минхо вчетвером.       По-семейному.