long romantic walk

      

20 ноября 2015

      Чонгук пропадает. Буквально исчезает из поля зрения Чимина. Растворяется, будто его никогда и не существовало в его жизни. И казалось бы, они толком не знакомы. Чимин не знает этого парня, три встречи за все время знакомства — совершенно ничто и по факту никак не раскрывает этого темноволосого юношу. Пак не знает когда у Чонгука день рождения, какой у него любимый цвет, как он проводит свое свободное время. Абсолютное ничего. Блондин не знает о жизни этого парня за пределами этих трех пересечений в их жизненных маршрутах. Но несмотря на все это, Чимин, сам того не осознавая, начинает скучать. Желать, чтобы их параллельные прямые вновь обо что-то споткнулись и пришли к одной точке.       Он начинает скучать по постоянным взглядам из толпы, по разговорам (пускай их было не так уж и много), просто по существованию Чонгука в той же самой вселенной. Потому что за несколько дней отсутствия брюнета сформировалось ощущение пустоты и ненужности. Словно Чимин вернулся к статусу «неплохой парень» с серым подчеркиванием. Поразительно, как Чонгук смог дать ему чувство «нужности» и тут же забрать его — больно, с садизмом.       И это гложет. Раздражает в какой-то степени. Заставляет постоянно думать о парне, смотреть в их короткую переписку и надеяться, что в скором времени туда поступит новое сообщение. Но этого не происходит — ни во вторник, ни в среду. Чонгука просто нет.       У блондина почему-то сердце щемит от дикой тоски по этому загадочному парню, по его прикосновениям, ласкам, поцелуям. Засосы на ключицах и шее (напоминания об их совместной ночи) становятся менее заметными, норовясь в скором времени совсем пропасть и вместе с собой забрать и последнее напоминание о Чоне. Возможно, так будет лучше. Возможно, смотря в зеркало и не находя там его «меток», будет легче отпустить.              — На тебе совсем лица нет, — хмыкает Тэхен, когда они сидят в четверг в столовой. Он охотно жует свой рис, запивает его компотом из сухофруктов, а Чимину есть совершенно не хочется. Он медленно тянет свой питьевой йогурт, вздыхает так тяжело, будто в прошлый вечер проиграл квартиру и теперь его волнует лишь один очевидный вопрос: как теперь выживать? И пусть он будет сентиментальным, но готов признать — его юношеское трепетное сердце не хочет жить без Чонгука. Ему страшно принять тот факт, что без этого парня ему тяжело представить свое ближайшее будущее; будто за несколько их страстных встреч он смог так крепко засесть в повседневность блондина. — Долго будешь убиваться по нему? Может у него дела какие-то?       — Дела, которые дают право не ходить на учебу? — в мозгу Чимина рациональность плотно переплетается с чувствами. Он пытается объяснить поведение нового знакомого спокойно, без надумываний; получается совсем плохо. Этот самый мозг разгоняет с ужасающе быстрой скоростью различные дурные сценарии вплоть до смертельной болезни и аварии со летальным исходом или вечной жизнью «овоща». Но самый главный из них, — самый яркий, как неоновая вывеска в ночи, — «Я перестал ему быть интересным». Простая, по сравнению с другими ужасами, но самая колючая.       — Чимин… может ему нужно было срочно уехать к родителям? Он вроде издалека, если я не ошибаюсь, — прикидывает Ким. Он не особо заинтересован этой темой, по его лицу это прекрасно видно, но он всячески старается поддержать друга и увести его с тропинки «плохой исход» на что-то более положительное. — В конце концов, у тебя ведь есть его номер. Почему ты не напишешь ему?       — Я не хочу быть навязчивым, очевидно, — Чимин хмыкает на это, смотрит на друга немного хмуро и губы кривит, — мы с ним никто друг другу, чтобы я спрашивал у него где он пропадает. Да и где вероятность, что он меня не пошлет?       — Ты не узнаешь его реакции, пока не сделаешь этого. Брось, Чимин, тебя ведь тянет к нему. Просто напиши, никому от этого хуже не станет.       — Перестань, — юноша отмахивается от этих слов, как от назойливой мухи. Тэхен говорит дельный совет, работающий, по сравнению с избиением в собственном сознании. Чимин отпускает взгляд на крышечку от йогурта, всерьез задумываясь над словами друга. Неужели Чонгук настолько сильно проник к нему под кожу, что теперь ему так тяжело переключиться на что-то другое? Чимин, чьим увлечением на протяжении всей жизни были учеба и танцы, сейчас не мог думать ни о чем из этого, настолько сильно у него была забита голова одним лишь человеком.       — Серьезно, Чимин, забей. Вот увидишь, он вернется на учебу, и ты снова будешь шарахаться от его криповых взглядов. Я бы на твоем месте воспринял это время как возможность передохнуть и почувствовать себя более свободным. Знаешь, когда жертва влюбляется в своего сталкера…       — Заканчивай, это не смешно, — Чимин несильно шлепает друга по руке и сам улыбки не может сдержать. Он ведь не жертва совсем. А Чонгук вовсе не сталкер. Просто он стеснительный, ему тяжело было подойти к Чимину самому, и он все ждал, когда блондин сделает первый шаг. И теперь, когда огромная дистанция была между ними нарушена, — прошлых отношений между ними точно не будет. Никаких таинственных, гнетущих взглядов издалека. Это все в прошлом.       Они заканчивают обедать и уходят из столовой. Возможно, Чимину и вправду стоит написать Чонгуку, чтобы поинтересоваться, — где он и что с ним. Как приятель. Без навязчивых фраз, просто ради интереса. Возможно, от этого самому Паку станет немного легче и вся его голова не будет забита мыслями о пропавшем парне. Быть может, у них получится завязать нормальный диалог, без дикого влечения друг к другу. Просто как знакомые. Просто как люди, желающие узнать друг друга. И у них получится сблизиться уже не как спонтанным любовникам, а как романтическим юношам, желающим построить что-то важное для них обоих.       Вчера вечером, на танцах, блондин совсем не мог собраться, вечно спотыкался и это раздражало его одногруппников, — они не говорили этого, но Чимин точно видел это на их лицах. Повторение подобного сценария он не мог допустить и теперь ему нужно было решить как разобраться с этим до завтрашнего вечера. Возможно, именно контакт с Чонгуком станет ключом к решению этой проблемы.       Сконцентрироваться на занятиях так и не получается. Один из профессоров даже делает ему замечание, когда Чимин не может ответить на вопрос и на него обращает взгляд буквально вся группа. Потому что это непривычно. Потому что Пак Чимин всегда слушает, всегда отвечает, всегда поддерживает беседу с лектором. Потому что Пак Чимин — чуть ли не идеальный студент, не умеющий витать в своих мыслях, не умеющий копаться в своих личные переживания во время занятий. Но теперь этот образ начинает разрушаться, и Чимину от этого мерзко. Так не должно быть, ведь выстроенный образ хорошего парня может рухнуть с колоссально быстрой скоростью, а собрать его потом обратно будет сложно, если вообще возможно.       Юноша чувствует себя совсем подавлено к концу учебного дня. Он отказывается от похода в кофейню с Тэхеном и от прогулки в парке, чтобы проветриться. Садится в автобус и уезжает домой — быстрее в свое личное, комфортное пространство; к своей комнате, в кокон своих мыслей. В свой личный ад, выстроенный мягкими, комфортными стенами собственного разума. В свою личную пытку, откуда никто его не вытащит.       — Нужно просто переключиться на учебу, — в очередной раз, уже вслух, произносит Чимин, усаживаясь за рабочий стол в гостиной. Пальцы немного суетливо раскручивают обертку чупа-чупса, а после яркий, зеленый, круглый шарик тяжело ложится на язык. Кисловатый, немного отвлекающий от тревожных мыслей вкус. Конфета успокаивает, заставляет отвлечься на себя, и Чимин за щеку ее заводит, продолжая языком «добывать» кисло-сладкий сок. Он ногу подгибает, ставит подбородок на колено и просматривает перечень домашнего задания на завтра. Возможно, он сможет отвлечься.       Получается не особо хорошо, но конфета делает свое дело — чуть уводит от лишних мыслей, оставляя небольшое место только для учебы. Домашнее задание получается сделать, но времени приходится потратить больше, чем он привык.       Но стоит закрыть последнюю учебную методичку и тетрадь, освобождая в голове место для самобичевания, — мысли тут же возвращаются с еще большей силой, точно ураган, которого не смогли предсказать синоптики. Чимин склоняется к тому, что скорее всего Чонгук реально потерял к нему интерес. В голове появляется назойливая мысль, что тот, возможно, все так же ходит в университет, просто не появляется там, где обычно бывает Чимин. Возможно, после двух судьбоносных встреч Чонгук понял, что Чимин — не тот, кто ему нужен. Что за красивой внешностью скрывался совсем скучный человек, чего брюнет просто не ожидал, а теперь понял и решил разорвать общение. Залез под кожу и теперь разрывал все изнутри, кричал: «Ты не такой, каким я тебя представлял». Это все надуманное, но настолько болезненно бьет Пака, что дышать тяжело. И он не позволяет здравой мысли в голове проклевать весь этот пласт и напомнить, что Чонгук просто не может знать насколько Чимин интересен или же наоборот. Они практически не разговаривали и не обменивались даже базовой информацией о себе.       Чимин в очередной раз заходит в их диалог и смотрит. Смотрит на все те же неизменные сообщения. Возможно, ему не стоило называть Чонгука «больным». Быть может, это показалось парню грубым, и он посчитал Чимина каким-то слишком напыщенным. Их диалог настолько короткий, что его даже пролистывать не нужно, он помещается в один экран, и блондин тяжело вздыхает, прочитывая сообщения уже в миллионный раз. Он уже успел подписать номер коротким «Чонгук» без смайликов, тем более без какого-нибудь цветного сердечка, хоть ему и очень хотелось. Они не в таких отношениях. И, видимо, вряд ли уже будут хоть в каких-то, раз Чонгук пропал, дистанцировался от него.       Чимин сам не понимает, как быстро подцепился на крючок всеми известной тактики «тяни-толкай».       Его пальцы немного дрожат, когда он все же открывает клавиатуру и набирает сообщение. Стирает и снова пишет. Обдумывает и повторяет это действие еще с десяток раз. Он не хочет быть навязчивым. Он боится быть таким. Но ему хочется узнать, — где Чонгук и почему он пропал.       «Живой?»       «Соскучился?»              Сообщение от Чонгука приходит буквально через минуту. Чимин подрывается на стуле, смотрит на всплывшее облачко на экране блокировки и пару секунду думает: готов ли он сейчас прочитать ответ? Подготовил ли он себя морально к тому, что может быть отвергнутым?       Но сообщение Чонгука кажется насмешливым, самовлюбленным, и блондин готов задохнуться от возмущения. Он второе колено к груди подтягивает; сидит в позе эмбриона, нервно нижнюю губу кусает и даже не может себе вообразить то, что это сообщение может быть не насмешкой, а самым настоящим флиртом. Поэтому и отвечает довольно сухо:       «Нет, просто интересуюсь.»       «Тогда нет, не живой.»       «Ты издеваешься?»       «А что, если да?»              Чимин возмущенно сопит, читая эти сообщения. А потом замирает, когда в голову приходят мысли о том, как же Чонгук филигранно играет с его эмоциями. Как мало ему нужно для того, чтобы вывести юношу из равновесия. Он будто откинул блондина на лет пять назад, когда он был еще школьник в пубертате и для него такие переписки — это что-то глобально важное. Что-то дающее глоток воздуха, а потом с размаху — бьющее по легким.       «Доброй ночи, Чонгук.»       Юноша заканчивает этот диалог сейчас, пока еще не стало поздно. Пока его лицо из розового не превратилось в ярко-красное. В конце концов, он узнал, что с Чонгуком все в порядке, — он не мертв, что уже радует. Но этот парень был настолько невыносим сейчас, что продолжать эту переписку, больше напоминающую полуночный бред, не хотелось вовсе. Чимин к этому не готов. Он ждал сухих вопросов о самочувствии, о погоде за окном, а не тому, что выдал ему Чонгук: откровенному издевательство с нотками флирта.       Блондин убирает телефон на стол, экраном вниз, и подхватывает со стола карандаш: зубами зажимает его кончик, нервно смотрит на свои записи в тетради, а потом, — еще сильнее подчеркивает точку, в конце последнего предложения. Ему нужно переключиться, найти какую-нибудь жвачку для мозга. Нужно…       Телефон снова пиликает, оповещая о сообщении. А потом снова. И снова.       Чимин переворачивает телефон рукой и смотрит на три облачка, читает сообщения, не открывая приложение. Кусает нервно губу и проглатывает непонятный ком, образовавшийся в горле.              «Я очень скучаю по тебе.»       «Не могу прекратить о тебе думать.»       «Все эти дни… мысли о тебе съедают меня.»              Чимину хочется написать «меня тоже», но это означает капитуляцию, белый флаг в дрожащей руке и кричащее «забирай меня всего». Чимину хочется его заблокировать, чтобы не чувствовать это непонятное трепещущееся тепло в груди, разжигающее его чувства. Они еще формируются, не собрались во что-то объяснимое, цельное, но они уже есть. И они издеваются над самообладанием юноши, отдаются громко стучащим сердцем — быстро, убийственно.       Ему хочется верить в эти слова. Хочется верить, что все эти дни страдал не он один. И точно так же, абсолютно равносильно, хочется узнать, что эти слова — лишь красивый фантик, чтобы угодить. Чтобы расположить к себе, показаться хорошим. Потому что Чимин не хочет, чтобы Чонгук чувствовал себя плохо из-за него. Не хочет, чтобы, в их непонятных отношениях, страдал кто-то кроме него самого. Самопожертвование в чистом его проявлении: пускай сожгут меня на костре инквизиции, лишь бы его оставили в покое. И пускай этим костром будут их непонятные отношения.              «Зачем ты это делаешь?»       Единственное, на что хватает Чимина. И быстрый ответ:       «Потому что ты мне нравишься.»       «Потому что я скучаю и хочу увидеть тебя.»       «Потому что я болен не только простудой, но и тобой.»       И последним гвоздем в крышку гроба:       «ул. Брома, 2. Приезжай.»       «Я очень хочу тебя увидеть.»              Чимин смотрит на эти сообщения и всхлипывает. Он не плачет, просто эмоции попали в глотку и не дают нормально дышать. Просто сердце бьется настолько сильно, что он не может слышать ничего, кроме этого бешеного ритма. Просто его мир фокусируется на пяти последних сообщениях, а вокруг — непроглядная темнота, как будто он смотрит на них через тубус. Он задыхается уже не от возмущения, а от… нежности, в которую он окрашивает эти сообщения. От нужды, с которой он читает их и думает, что Чонгуку его компания сейчас необходима как воздух.       Его губы уже начинают болеть от того, как нещадно он над ними издевается из-за нервов, накативших с такой силой, что волком вой — не поможет. Прорисовавшаяся в голове развилка между ним: сорваться и прибежать, показать свою покорность или отказаться и показать характер. Второй вариант — очевидный провал и отказ от дальнейших взаимодействий. Но согласие — прыжок в пропасть, где его будут использовать как «удобного».       Чимин привык быть «удобным». Хороший сын, хороший студент. «Хороший приятель» — еще одно достижение в копилку.       «Лекарства есть?» — поднятый белый флаг на хрупкой палке самообладания.       «Да» — спусковой крючок.       Пак собирается не спеша, что совсем не подходит под бешеный ритм его сердца. Он мельком смотрит на циферблат внизу экрана компьютера, подмечая, что на пару часов сможет уделить время Чонгуку, перед тем как ему нужно будет отходить ко сну. Юноша понимает: капитуляция перед Чонгуком, приобретение нового статуса — никак не должны влиять на его роль «хорошего студента». Ему нужно будет вернуться домой вовремя, чтобы выспаться перед учебным днем. Ему нужно быть многозадачным, чтобы усидеть на нескольких стульях одновременно и оказаться хоть в каком-то выигрыше.       Увидеться сейчас с Чоном, после двух дней тоски и издевательства над собственной психикой, — самый настоящий джекпот.       Чонгук живет в пятнадцати минутах ходьбы, но Чимин вызывает такси, чтобы добраться до него быстрее. Чтобы по пути не передумать, не развернуться и не уйди обратно домой. Он выходит из подъезда и вжимает голову в ворот своей бежевой парки. Ноябрьский вечер кусает северным ветром, буквально обжигает кожу. Рыжие деревья вокруг потихоньку лысеют, готовятся к долгой зиме — холодной, убивающей все живое.       Чимин любит местную осень. Она всегда яркая, всегда красивая. Всегда холодная. Они с Тэхеном часто выбираются на прогулки в этот сезон, чтобы налюбоваться красотами, запечатлеть их на камеру смартфона и оставить в своей памяти надолго. Иногда ездят на смотровую, где можно увидеть весь город и ближайшие окрестности с горной высоты. Чимин правда вдохновляется этими живописными пейзажами: они придают ему сил и уверенности, наполняют каким-то странным теплом и желанием любоваться ими и дальше. Но сейчас это холодная осень обжигает, колет горячие от смущения щеки и будто пытается остановить, наказать непонятно за что. Приказывает остаться дома и никуда не ехать. Как будто сама природа против. А возможно Чимин просто пытается найти хоть один крючок, который позволит ему зацепиться и остаться дома — не совершать глупых поступков.       На такси он доезжает за очень короткое время. Трехминутная песня не успевает доиграть до своего завершения, когда он уже стоит возле подъезда и понимает, что квартиру ему, вообще-то, никто не написал. Он тянется достать телефон из кармана как раз в тот момент, когда дверь подъезда открывается и показывает ему Чонгука — совсем непривычного.       Он другой. Чимин смотрит на него немного нахмурившись, разглядывает и понять не может, в чем это «другой» заключается. Подходит ближе, пока Чонгук все еще держит подъездную дверь. Заходит следом. Поднимается на второй этаж. Заходит в квартиру. И смотрит. Сталкивается с чужими глазами, — пьянящими, завораживающими, — губы поджимает от накативший досады и не может и слова сказать.       Чонгук трогательный. С этим красным носом от болезни, в домашней одежде из белой большой футболки и спортивных штанов. Его хочется обнять и не отпускать никогда, потому что он выглядит сейчас таким нуждающимся. Таким грустным щеночком, которого заперли в квартире и сказали не выходить, пока он не получит нужную справку по здоровью.       — Ты пришел, — тоскливо так. И Чимин перешагивает последний рубеж, подходит ближе и обнимает, прижимается к чужой груди, щекой к ней притирается. Чонгук — оплот безопасности, спокойствия. Он будто весь ворох мыслей из головы блондина выветривает, обнуляет, заставляет концентрироваться только на себя. От него пахнет гелем для душа, свежим, мятным. А еще уютом и комфортом.       Они стоят в прихожей, обнимаются, уткнувшись друг в друга. И слов им как будто больше и не нужно. Чимин чувствует в этот момент, что не один страдал эти два дня. Теперь он понимает, что сообщения Чонгука — совсем не издевательства над ним, а чистой воды правда. Это сообщения, наполненные переживаниями прошедших дней, тоской и грустью.       Чимин не отстраняется, ладонью тянется к чужом лбу и температуру проверяет. Проверяет состояние Чонгука, чтобы понять насколько болезнь брюнета может быть серьезной сейчас. Лоб у него горячее, чем должно быть.       — Тебе нужно в кровать, — тихо совсем, сакрально даже. Чимин убирает темную челку со взмокшего лба и наконец отстраняется. Улыбается Чонгуку мягко, и это их первая встреча, когда они не страстные и разгоряченные друг с другом, а мягкие и комфортные.       Они прикасаются друг к другу совсем аккуратно, щупают, гладят. И в этом полумраке прихожей, где свет никто даже и не думает включать, они вдвоем — будто самый главный секрет, сокрытый от всего человечества.       Чимин отстраняется первым, когда понимает, что Чонгук не собирается этого делать. У блондина куртка холодная, это не есть хорошо для больного юноши, поэтому от нее нужно избавиться. Оставив верхнюю одежду и обувь, Чимин сам ведет парня в спальню. В их небольшом городке квартиры спроектированы по одной схеме, поэтому ему совсем не сложно понять куда именно нужно идти. Чужая спальня находится в том же самом месте, что и его собственная.       Чонгук податливый. Он идет следом, аккуратно уцепившись за ладонь Чимина своею. Скрупулезно пальцы перебирает, будто изучает, будто пытается зафиксировать у себя в памяти все, что как-то связано с блондином. Чимин чувствует на себе этот липкий взгляд и… не пугается его совершенно. Улыбается смущенно и заходит в спальню.       Здесь свет тоже выключен и Чимин не ищет переключатель — в свете нет необходимости. Лунный свет из окна освещает комнату силуэтами; Пак видит, где конкретно находится кровать, и ведет Чонгука туда.       — Возьми мою одежду, — сзади немного давят на спину, чтобы Чимин быстрее прошел в комнату. Чонгук на пару секунд отстраняется, а после уже протягивает блондину футболку: аккуратно сложенную, только что добытую из высокого шкафа, — ты замучаешься в свитере.       — Ложись давай, — цокает Чимин, но свой верх одежды заменяет на предложенную вещь. Прямо на месте, где и стоял: снимает свитер через голову, следом надевает большую футболку (у Чонгука огромные вещи, Чимин уже отметил это в университете, когда понял, что кроме как в оверсайз худи, — ни в чем другом его больше и не видел). Она ему по середину бедра, и он спокойно избавляется от джинсов, складывая их к своему свитеру на компьютерный стул.       — Только если ты ляжешь со мной, — флиртующий тон сквозит в голосе брюнета, и Чимин усмехается, залезает в кровать и двигается ближе к стене; Чонгук тут же ложится рядом.       У Чона кровать большая, двуспальная, стоит прямо возле окна, чтобы сэкономить и так небольшую квадратуру комнаты. Она явно больше, чем та, что у Чимина в квартире, а еще более мягкая и пахнет Чонгуком. «Пахнет уютом,» — первое, что думает блондин, когда утыкается носом в скомканное одеяло.       — Иди сюда, — у Чонгука голос немного хриплый из-за болезни, Чимин только сейчас это понимает, когда прижимается ближе, и они обнимаются, — целомудренно, совсем им не свойственно. Он голову укладывает на чужое плечо, копошится в темных волосах, волнистых, шелковистых. Они мягкие и буквально струятся в руках. Чимин играет с ними, накручивает аккуратно на палец. В такой близи он может слышать, как хрип Чонгука концентрируется в горле во время дыхания, кряхтит и булькает, после вырываясь болезненным кашлем.       — Как ты себя чувствуешь? — Чимин смотрит точно в глаза. Он уже видел их при таком освещении. Глаза — черные дыры в свете луны, манящие своей бездной.       — Теперь намного лучше, — Чонгук улыбается совсем ласково, ладонью проводит по талии блондина, следом по плечу. Его прикосновения все такие же изучающие, аккуратные, как к хрупкому фарфору.       Между ними повисает какая-то неловкость. Не гнетущая, а теплая, приятная. Романтическая, если в условиях их отношений такое слово подходит. Они смотрят глаза в глаза, пока поглаживают друг друга и разговаривают.       — Чем ты заболел?       — Любовью к тебе.       — Эй! — Чимин тихо усмехается и слабо хлопает парня по груди. — Я же серьезно.       — Я тоже на полном серьезе, — Чонгук пожимает плечами, так спокойно, будто они обсуждают усилившийся ветер за окном. Его улыбка становится шире, когда он замечает, как темнеет лицо Чимина. Он уверен, что если включит свет, перед ним блондин будет красным цветом гореть. — Обычная ОРВИ, ничего серьезного. В понедельник уже на прием.       — Когда я читал твои сообщения, подумал, что ты тут при смерти, — Чимин фыркает и шлепает снова, немного ощутимее, — ты такой драматичный, оказывается, — он не говорит о том, что приехал, потому что сам этого хотел. Что болезнь Чонгука — лишь повод, позволивший им сейчас вот так лежать в обнимку.       Улыбка Чонгука — лучше любого ответа. Чимин любуется ею, не скрывает своего взгляда. Пальцами очерчивает скулу, проходится по контуру носа. Брюнет ему позволяет, наблюдает за его действиями, а потом и вовсе просто глаза закрывает, оставаясь с таким умиротворением на лице. У Пака ритм сердца учащается. Это он вызывает у Чонгука такую улыбку, такое выражение лица, — не кто-то другой. Это ему Чонгук писал, что соскучился, что хочет увидеть. Именно его Чонгук просил приехать.       Чимин подается вперед и аккуратно касается чужих губ своими, просто прикасается к ним, — как жест нежности, что его переполняет. Как передача всех тех чувств и эмоций, которые вызывает у него Чонгук.       — Ты мне тоже, — тихим шепотом, чтобы не спугнуть. Блондин видит непонимание на чужом лице и такую же красноту щек, — тоже нравишься.       Он не будет об этом жалеть. Потому что Чонгук для него — первая сильная влюбленность. Настолько сильная, что он прыгнет за ним в пропасть, если потребуется.              Они закрепляют это признание еще одним поцелуем, — таким же нежным и ласковым, чувственным, мягким, как и матрас под ними. Сплетаются телами в тугой узел, трутся носами и глупо смеются, потому что им нужно было пройти через две такие абсурдные встречи, чтобы прийти к чему-то нежному и сокровенному. Им нужно было оставить несколько засосов на теле, несколько болезненных дней в тоске и переживаниях, чтобы в итоге сплестись во что-то единое, бесформенное.       — Не уходи, — голос у Чонгука сонный и надломленный. Такая атмосфера его усыпляет, и Чимин не может сдержать глупой улыбки. Он аккуратно по щеке гладит и темную прядь за ухо заправляет, прежде чем снова положить голову на плечо парня, — пожалуйста, — еще одна попытка; мольба.       — Я здесь. С тобой, — блондин перехватывает чужую ладонь на своем плече и пальцами переплетается, отмечая их контраст: длинные, эстетичные, жилистые и короткие, пухловатые, детские. У Чонгука красивые руки. Аккуратные. Вылепленные богами Олимпа, как и он сам, или же выбитые из камня самыми знаменитыми скульпторами Античности. Чонгука надо бы сдать в музей, чтобы люди могли видеть насколько же красивым был создан один из них. Один единственный и неповторимый. Когда Чонгука вылепили, — потеряли схему его создания, и по его подобию сделать еще одного уже никогда не получится. И Чимин сейчас лежал в его объятиях с четким ощущением: этот человек выбирает его — совершенно обычного. Такого же, как и еще тысячи в их университете. Как миллионы в их государстве. Как миллиарды на их планете. Одного единственного.       Чимин засыпает многим позже Чонгука. Он просто наблюдает за парнем, за его умиротворением и спокойствием. Позволяет себе касаться его лица, плеч, пока собственные глаза медленно начинают слипаться, сознание мутнеть. Он помнит только то, что за окном начинало светать, когда он в последние разы пробегался взглядом по чужим чертам, рассматривая в рассветных лучах.

21 ноября 2015

      Чимин весь сон пролежал в одной зафиксированной позе, поэтому и проснулся с тем же самым видом: красивое лицо Чонгука, по шею закутанное в одеяло. Он выглядел куда живее вчерашнего, — здоровый румянец на лице, мягкая улыбка. Будто блондин одним своим присутствием смог исцелить его за ночь. Старший тут же тянется к темным волосам, чтобы взъерошить их, придавая еще большую пушистость.       — Давно проснулся? — хриплым ото сна голосом спрашивает Пак, придвигаясь немного ближе, чтобы своим телом ощущать чужое.       — Только что, — голос Чонгука напротив бархатный, давно проснувшийся, и Чимин немного хмурится и смотрит взглядом а-ля «серьезно?», но вслух ничего не говорит. Может особенность у Чонгука такая, — просыпаться сразу с такой плотностью в голосе.       Чимин все же отстраняется, чтобы перевернуться на спину. Его загребают за талию в объятия, пока он потягивается и зевает. Концентрируется на звуках вокруг и теперь понимает, за окном идет дождь. Монотонно барабанит по стеклу, — методично, усыпляюще. В комнате уже нет тех солнечных лучей, как это было до его погружения в сон, только серость, тусклость. Привычная погода для осени, Чимин даже не удивлен. Он просто смотрит в окно, пока Чонгук утыкается ему носом в висок, дышит тихо в ухо, окутывает своим теплом и запахом. Своим комфортом.       Из этого приятного чувства вырывает звонок телефона. Чимин тут же подскакивает на кровати, принимая сидячее положение, смотрит по сторонам и замечает свой мобильник на тумбочке возле кровати. «Как он там оказался?» — вопрос, который остается витать в воздухе. Чимин был уверен, что не доставал телефон из кармана джинсов.       Чон подает ему мобильник, и Чимин с ужасом смотрит на время, как на приговор. Вверху маленькими цифрами светится «13:22», — то, чего он точно не ожидал увидеть. Как он мог такое допустить вообще? За три года обучения в университете он ни разу не пропускал занятия (если исключить официальные больничные), а с будильником у него всегда были хорошие отношения: он просыпался со второго, максимум с третьего. И у него точно стояли около пяти на постоянной основе.       Телефон в его руке снова начинает звонить, а на дисплее высвечивается фотография Тэхена, яркая, счастливая. Он улыбается своей самой радостной, широкой улыбкой, с закрытыми глазами, — настолько доволен. Чимин сделал эту фотографию пару лет назад, когда пришел к другу поздравлять его с днем рождения и подарил компьютерную игру, о которой тот долгое время говорил.       — Алло? — Чимин начинает неуверенно, как только прижимает телефон к своему уху. Он наблюдает за Чонгуком: тот спокойно лежит все в том же положении и смотрит так внимательно, цепко. Чимин взгляд отводит обратно к окну. — Я проспал, только вот проснулся.       — Офигеть, ты в порядке? Может заболел? — голос Тэхена взволнованный, и юноша губу нижнюю прикусывает досадно. Он явно не хотел заставлять друга волноваться.       — Нет-нет, успокойся. Я просто проспал, — блондин виновато лоб трет, пока иступлено смотрит на окно. — Сейчас соберусь и приду.       — Да смысл уже? Одна пара осталась. Ты пока соберешься, закончится уже все, — Тэхен явно улыбается (Пак прекрасно знает каждую эмоцию и интонацию), — отдыхай. Хорошим студентам тоже иногда можно побыть немного плохими.       — Я отключаюсь, — Чимин тихо смеется с этого, расплывается в глупой улыбке, когда Тэхен по ту сторону провода тоже начинает смеяться. Он действительно отключает вызов и смотрит теперь уже на Чонгука, устанавливает с ним зрительный контакт и улыбается уже исключительно ему. — Я всего единожды переночевал у тебя, а уже такие последствия.       — На планету не прилетели пришельцы, ты ничего не пропустил, — хмыкает Чон и тоже садится, упираясь руками за спиной. — Я приготовлю завтрак.       — Точнее, обед, — поправляет тут же Пак, — поздний обед.       — Полдник, — Чонгук усмехается и щелкает юношу по носу, прежде чем встать с кровати, обозначая этим движением окончание их недолгих утренних, ленивых ласк в постели, — я достану новую щетку и оставлю на раковине, поднимайся давай.       Чимин все равно лениво растягивается на кровати и устремляет свой взгляд на потолок, слушая чужие шаги по квартире, ритмичный стук по окну и биение своего сердца. Оно сейчас совершенно не похоже на вчерашнее, — спокойное. Блондину нравится сложившаяся ситуация. Просыпаться и первым делом видеть Чонгука оказалось очень даже приятным. Хотелось повторить это, а лучше ввести в привычку и систематичность. Чтобы каждый день: засыпать и просыпаться нос к носу; видеть его, укутанного в одеяло, немного дрожащего от холода. Чимин обязательно будет его согревать, — своими объятиями и чувствами, — на всех уровнях соприкосновения их тел и душ.       Он заходит на кухню, когда из нее уже вовсю пахнет свежими блинчиками и ароматным чаем с мятой. Позволяет себе подойти к Чонгуку со спины, быстро чмокнуть в плечо в знак уже более бодрого приветствия. Брюнет шире в плечах и выше в росте. Как раз такой, чтобы Чимину было удобно целовать его в шею и плечи. Как раз такой, чтобы закрывать Чимина собой в объятиях, отгораживать его от всего внешнего мира. Блондин тихо усмехается от такого замечания у себя в голове и смотрит на плиту через чужое плечо, на рядом стоящую тарелку с еще маленькой стопкой блинов.       — Это все-таки завтрак, — хмыкает Чимин, пока его руки сильнее обвивают чужую талию.       — С тобой — что угодно.       Чонгук снова флиртует, снова смущает блондина. И снова получает легко по плечу, когда Чимин отстраняется.              Они завтракают-обедают вместе. В атмосфере уюта и комфорта, внутри небольшой кухни — светлой, из дерева. В этом маленьком пространстве помещается всего два стула за обеденным столом, самое то для их небольшой компании. Чонгук убирает все последствия готовки еще до того, как сам принимается за трапезу, и Чимину думается, что, наверное, парень — педантичный чистюля. Старший на него откровенно залипает. Просто смотрит, подперев голову рукой: на измазанный в сгущенке уголок губ и жирный блеск, — от блинов. На растрепанные темные вихри волос, — не удерживается и трогает их, Чонгук даже не реагирует, позволяет насладиться всей мягкостью. У Чимина, по сравнению с ним, на голове солома от постоянного обесцвечивания, но Чонгук будто слышит эти мысли и повторяет это действие: треплет светлые волосы и улыбается с таким удовольствием и наслаждением. Они просто молчат, общаются глазами, без слов, и большего им сейчас не нужно. Атмосферу созданного комфорта разрезать голосами не хочется ни одному, ни другому, поэтому они придерживаются этой молчаливой стратегии, обостряя чувства друг к другу до максимума.       А потом перемещаются обратно в спальню. Не для того, чтобы возобновить события их первой совместной ночи, а для того, чтобы воссоздать вчерашнюю, — мягкую и комфортную, ласковую и трепетную. Прижимаются друг к другу, гладят по спинам и обмениваются ленивыми прикосновениям губ везде, куда только смогут достать, в рамках выстроенной целомудренности. Ничего лишнего, ничего пошлого, ничего, что могло бы сейчас показаться «слишком».       — Мне скоро на танцы, — тихо, все же разрушая их уютную тишину, произносит Чимин, притираясь к чужому плечу. Их ладони сплетаются пальцами в крепкий замок, и блондин взгляда от этого действа не отводит.       — Да, я знаю.       Чимин чуть хмурится. Он немного приподнимает голову, чтобы посмотреть на брюнета. Тот все так же спокоен, смотрит в ответ.       — Откуда? — вслух удивляется Пак. Но ему и не нужно знать ответ, потому что он сам находит его слишком быстро. — Ах да, Хосок рассказал?       — Типа того.       — И часто ты меня обсуждаешь с кем-то? — его голос вмиг окрашивается заигрывающими нотками. Он все так же смотрит на Чонгука, с вернувшейся на лицо улыбкой, наблюдает за реакцией, но там — абсолютно никакого отклика, только улыбка становится более тусклой, а взгляд — будто сквозь Чимина проходит. Неудачная шутка получилась. — Хосок, он твой друг?       — Скорее приятель, — Чон глаза прикрывает и утыкается носом в светлую макушку, не давая больше на себя смотреть, — мы общаемся, но не близко.       — Ты ведь недавно переехал?       — Ага, перевелся на этом курсе из Хендерсона.       — Хендерсон? — Чимин подрывается, садится на кровати и смотрит на парня удивленно, — это же другой конец страны. Зачем тебе надо было так далеко уезжать?       — Долгая и тяжелая семейная драма, не бери в голову. Просто родители решили, что сослать свое любимое чадо куда подальше — прекрасная идея, — он усмехается как-то грустно, пытается сделать вид, что его совсем не трогает эта ситуация, но Чимин видит, что Чонгук тоскует. Неизвестно, по чему конкретно: по жизни в родном городе, по родителям, по друзьям? Неважно, но он точно не особо-то счастлив находиться в сложившихся обстоятельствах.       — Тебе нравится здесь?       — Теперь да, — их глаза снова встречаются, влюбленные и искренние, как и улыбки, отзеркаленные на обоих лицах.       Чимину хочется верить, что причина такого ответа — именно он, а не что-то другое. Что из-за Чимина Чонгук захочет остаться здесь на подольше. А лучше навсегда. Его родители — полные идиоты, раз решили такого прекрасного молодого человека выбросить подальше, с глаз долой, как сломанную игрушку, которой нет места на полке комнатных достопримечательностей. Чимин заберет его себе, сделает знаковой личностью в своей жизни, поворотным моментом своей судьбы. Любовью своего сердца.              — Почему именно зоопсихология? — еще через полчаса задает вопрос Чимин, когда они снова лежат в обнимку. Чонгук листает новостную ленту в телефоне, пока блондин наблюдает за успокаивающимся дождем на улице.       — М? Не знаю, мне нравится психология.       — Но почему именно психология животных? — он лишь на пару секунд бросает взгляд на Чонгука, ловит его удивление на лице и усмехается. — Мне просто интересно.       — Это более линейно и практично. Люди придумали кучу оправданий для тех или иных своих действий, назвали это психологий чувств, эмоций и прочей ерунды. У животных такого нет. Голые инстинкты, рефлексы и адаптивные реакции. Звучит более научно, не находишь?       — Значит ты — психолог-консерватор?       — Можешь называть это так, — Чонгук плечами на это жмет и усмехается, пока его пальцы скользят по плечу Чимина, просто, незамысловато, — у животных нет чувств, нет цели всей жизни, мечтаний и прочего, что есть у человека. Животное можно изучить досконально. Как в разрезе.       Сравнения Чонгука — жуткие, с научной холодностью. Чимину такое непривычно, не свойственно. Он даже плечами из-за этого ведет, избавляясь от холодка, пробежавшего по спине. Он не общается так. Ему привычнее думать о том, что у кошки из соседней квартиры есть чувства и эмоции. Что шипит она не потому что Чимин для нее — внешний раздражитель, а потому что он ей неприятен как личность. Не в ее вкусе. И собака у Тэхена дома, у родителей, любит Чимина потому что считает его другом, а не потому что хозяева этой собаки Чимину доверяют.       Но у Чонгука научный подход, потому что он это изучает, потому что он этим горит и дышит. Чимин не понимает, но принимает. Профессиональная деформация естественна абсолютно для каждого, точно так же как Чимин смотрит на танцы не как на эстетику, а как на отточенность движений, подтянутую форму тела и серьезную подготовку. Они разные, абсолютно, и в этом — прелесть их союза.       — Но, получается, людей изучать интереснее, — Чимин поднимает голову и смотрит на парня в надежде увидеть какое-то согласие, подтверждение того, что у них есть что-то схожее в мышлении, — все эти нюансы человеческой психики.       — Это слишком сложно… но только на первый взгляд, — брюнет копошится в светлых волосах, аккуратно перебирает их, на палец накручивает, — по факту человек — то же самое животное, с теми же примитивными психическими факторами. Просто нужно немного глубже копнуть.       — Звучишь как безумный ученый, — Чимин смеется глупо с этого и несильно по груди парня ладонью хлопает. Ему приходится принять сидячее положение, чтобы посмотреть время на своем телефоне. С тяжелым вздохом он переваливается через Чонгука и встает уже с кровати. — Ладно, мне правда уже пора идти.       Взгляд младшего вмиг окрашивается грустью и печалью. Он губы поджимает досадно и следом встает, пока Чимин отворачивается, чтобы переодеться в свою одежду. Блондину и самому уходить не хочется: он только начал узнавать что-то о Чонгуке, но внешние факторы говорят ему прекращать и возвращаться в обычную рутину. Безумно неприятно, но против этого Чимин пока что идти не готов.       Пак переодевается, аккуратно складывает футболку на тот же стул и поворачивается к Чонгуку, что так же стоит возле кровати со своим потускневшим взглядом.       — Ну чего ты? Мы можем созвониться после моей тренировки, — предлагает юноша и подходит ближе, аккуратно ладони на щеки чужие кладет и поглаживает их, — и завтра я могу зайти к тебе перед тем, как пойду к Тэхену.       — Тебе обязательно идти к нему? — немного обиженный тон вызывает у Чимина глупое умиление.       — Прости, но да. У нас есть нерушимое правило, — просмотр «Симпсонов» по субботам. Мы уже на пятнадцатом сезоне, — Пак быстро чмокает поджатые губы и отстраняется. — Но я обязательно зайду перед этим и проверю, чтобы ты выпил все лекарства.       Чонгук согласно мычит на это. Больше не пытается протестовать и отпускает, потому что права на большее не имеет. Они перемещаются в прихожую, где Чимин до конца одевается и собирается уже уйти.       — Возьми зонт, — длинный черный зонт-трость ложится ручкой в его ладонь, и Чимин удержать очередной улыбки не может. Эта забота, такая милая, детская в какой-то степени, согревает его. Он посильнее ручку сжимает и кивает в ответ, молча благодаря за такой жест.       — Какой у тебя любимый цвет? — неожиданный вопрос, которого Чимин и сам не ожидал. Но именно в эту секунду ему захотелось узнать, пускай и ответ здесь очевиден, учитывая то, в какие цвета Чонгук обычно одевался.       — Бирюзовый.       Глаза блондина распахиваются удивленно от такого ответа. Он пару секунд смотрит на Чонгука не верящим взглядом, потом щурится с хитрой улыбкой и подходит поближе, чтобы нос к носу.       — Серьезно?       — Абсолютно, — Чонгук касается своим носом чужого и глаза прикрывает, тихо добавляя, — а твой?       Чимин целует быстро в щеку и создает между ними дистанцию, открывает дверь за своей спиной и выходит из квартиры, добавляя негромко перед тем, как закрыть дверь:       — Мой тоже.