Прибыла невеста

Кощей не ожидал такой подставы, всё же девица была тихой и покорной. Он даже расслабиться, а алкоголь еще больше заставлял его сущность обмякнуть. Тело было покрытое шрамами склонилось перед этой девушкой. Та разглаживала рубашку, как он увидел, в её глазах тоже поле, но оно полыхало огнем, словно кто-то разгневал полуденницу, так полыхала ненависть. Кажется, этот жар задел даже его душу. Зубочисткой его еще убить никто не пытался, черная кровь медленно стекала по ткани, он рухнул на пол, словно скала, как его сбили с ног. Он увидел княжича, и на губах скользнула улыбка. Ему прислали сына князя, и он повчзал с ним душу. Все же он знал, что люди лживые букашки, но чтобы так обвести вокруг пальца самого владыку тьмы. Внезапно гробовую тишину замка разорвал смех. Он пронесся по гулким каменным коридорам, отражаясь от холодных стен и многократно умножаясь под высокими сводами. Это не был обычный человеческий смех — в нем звучало безумное, леденящее торжество. Сухой, дребезжащий хохот то переходил в хриплый рокот, то взмывал вверх пронзительным, захлебывающимся визгом. От этого звука кровь мгновенно стыла в жилах, а по спине пробегал мертвенный холод. Казалось, сама тьма в углах зашевелилась, вторя этому жуткому веселью. Дыхание перехватывало, тело сковывал непреодолимый, первобытный ужас, а пламя редких факелов испуганно пригибалось к полу, словно пытаясь спрятаться от этого безумного, торжествующего звука, лишающего всякой надежды на спасение. Замок казался пустым, нечести почему-то не было. Тронный зал был полон костей, они были разбросаны по всему полу, а рядом с троном стоял небольшой пьедестал с сундуком. Иван открыл сундучок, там на мягкой подушечке лежала игла, она светилась голубым светом и прожилками. Смерть Кощея прямо в руках княжича. Сила и морок, исходивший от неё, приятно покалывала пальцы. Он вышел победителем? Сам владыка поднялся с пола. Он вытащил шило из спины и бросил его на пол, рана тут же затянулась. Кощей медленно потянулся, продолжая улыбаться. Правда вот комнату начал наполнять морок, глаза его почернели, и открылось еще две пары, прямо на лице. Теперь это было чудовище. Когти и пальцы чернели, эта чернота расходилась все выше и выше по рукам, образуя причудливые узоры. Владыка рванул за Иваном и возник сзади, когда тот уже держал иголку. Переломив её, Ваня с победной улыбкой посмотрел на бессмертного, но тот даже не шелохнулся. Правда вот теперь бежать некуда. Выхода нет, двери не существует, он в темнице. Взхватив юнца за горло, он посадил его прямо в свой трон, нависая, что не давало возможности бежать. В глазах княжича пробежал ужас. Он словно мышь перед котом, жертва, которую сейчас сожрут. Когти впивались в шею юноши. — Значит, князь прислал мне сына? Дурачить меня вздумали? — он засмеялся, хрипло, не переставая смотреть прямо на Ваню. — Думал я иголочку просто так оставлю, Иванушка-дурачок? Что же, раз тебя прислали за место невесты, ей и будешь. Он поднял его за подбородок, когти, что стали острее, впивались в кожу еще сильнее, оставляя раны, по которым бежал холод от морока. Еще две пары глаз закрылись и исчезли на лице, а сам владыка чуть наклонил голову, рассматривая личико парня и раскручивая его так и сяк, чувствуя, как у того слегка дрожит подбородок. В глазах, на том пшеничном поле будто все повяло и сгорело, после ненависти там был страх. — Боишься меня? Правильно делаешь, княжич... — он слегка прильнул к нему, так что можно было почувствовать холодное дыхание. Кощей продолжил говорить: — Это будет прекрасная месть, я заберу у убийцы его единственного сына. Он ухмыльнулся, глядя прямо в глаза того, хотя он от них не отрывался ни на секунду. Злоба отступила, и он стал выглядеть так же, как и до этого. Правда вот в глазах уже Кощея горел красный огонёк, желание пролить кровь. Ну всё. План провалился. Бежать некуда. Убить Кощея — в данный момент задача невыполнимая. Думай, Ваня, думай. Нужно выжить как-нибудь, чтобы потом попытаться ещё раз... — Сделать из княжича невесту? — Иван сквозь страх и холод пробовал дерзить. — Кажется, Кощей опустился ниже некуда. Хотел бы я услышать, что в остальном мире про это скажут. Ну да, это уже неважно. Но чтоб ты знал — я здесь по своей воле. И все были против, чтобы я изображал свою сестру. Я сам захотел. Твои вороны видели моего отца, не находящего себе места? Молодцы, глазастые. Да вот только не увидели они, что сестры моей уже давно нет уже в княжестве. Как и самых беззащитных из нашего княжества. Женщины и дети с частью мужчин отправились как можно дальше отсюда. В палатах остались лишь воины, готовые отдать свою жизнь за государство. И я не знаю, о чём ты говоришь, когда упоминаешь моего отца как убийцу. Но одно скажу тебе точно — моя смерть ничего не изменит. Меня заменит наследник Василисы. Воспоминания о семье и сестре придали сил. — А ты останешься с носом, даже если война продолжится. Такие вот дела, муженёк, — последним словом он издевательски плюнул в лицо Кощею. Кощей вытер плевок рукавом расшитой косоворотки, которую и так подарил Иван. Его ничуть не удивили его слова, в целом он упивался его попытками быть сильнее. Сейчас он буквально пленник в темном царстве, а позволяет себе дерзить. Все же смелости ему не занимать, раз осмелился вообще попытаться его убить. — Зачем мне начинать войну, если условия сделки выполнены? Ты станешь невестой, да будет тебе известно, что магическим существам важна душа, а не тело. Он ухмыльнулся, после уже останавливая его мордочку и поправляя волосы, всё же какое унижение будет для князя и самого Ивана: жизнь здесь. — Ты и твой отец одно лицо, но, наверное, он не рассказывал тебе, как убил моего отца прямо на моих глазах и глазах моей матери. Он опоил его и отрубил голову прямо за пиром, после поднял голову чернобога и объявил войну нечистой силе. А ведь раньше мы помогали людям, но твой отец... Хотя, что же это я пугаю свою будущую жену, но знай, я знаю, где твоя сестра, где каждый из вас, блюдечко рассказало мне всё, а нет на земле места, где нечисть не живёт. Он приблизился совсем близко, после поцеловал его, так же как и в покоях. Холод снова пробрал тело юноши, скорее это поцелуй смерти. Он казался слишком долгим и удушающим, что, наверное, в могиле было бы легче. Как только Кощей отстранился, поднялись мертвецы, скелеты восстали и подали блюдечко и молодильное яблочко прямо в руки господина. Бессмертный сел на троне, а Ивана посадил себе на колени, после начиная вращать яблочко по блюдечку. — Блюдечко, покажи княжну Василису... — приказал он, как на блюдечке возникла вода, а там сестра князя, которая плачет в объятиях мачехи. Кощей продолжил: — Блюдечко, покажи князя Святослава. Снова возникла картинка, отец Ивана судорожно раздавал указания страже, которая готовилась к войне. Слышно каждое слово и каждый приказ, тут владыка поймал яблочко, и слуги услужливо забрали магический артефакт. От парализовавшего страха Ваня не мог и двинуться, правитель повернул его к себе рукой за подбородок, улыбаясь улыбкой хищника. Это чувство страха и легкая дрожь в теле княжина заставляла его ликовать внутри. Правда вот он был и зол. — Иван-княжич, ты все так же не согласен стать моей невестой? Может, мне послать воронов и мор вдогонку за твоей сестрицей или изжить батюшку твоего со свету? Пелена страха никуда не дела, по прежнему отдаваясь где-то в груди могильным холодком, но вот лицо Вани запылало бессильной злостью. В последнем жесте неповиновения голова Ивана метнулась вперёд. Удар лбом прямо в нос князя тьмы. Одновременно тело рвануло в сторону, спрыгивая с коленей Кощея, и полетело прямо в толпу нечисти. Удара старший не ощутил, вернее, он сам отпустил младшего. Кувырком прилетел Иван в одного из мертвецов. Тот, кажется, приготовился к бою, но не успел отреагировать — княжич успел выхватить меч из гнилых рук стражника, попутно отбрасывая его от себя. Клинок вытянулся в сторону князя тьмы. Секунда, две, три... — Воля твоя, владыка нечисти, — со звоном вонзился клинок в щель в каменном полу. — Если считаешь, что договор исполнен — быть мне в твоей власти, и в жизни, и в смерти. — Иван раскинул руки в стороны, не защищаясь, не пытаясь сбежать. — Делай с душой моей что захочешь. Но не жди от меня покорности. И цепочку советую утяжелить, — Иван звякнул магической цепью на ноге, никуда не девшейся с самого первого дня, только край был оборван. — Но позволь всё же задать тебе вопрос. Ты говоришь, что мой отец убил твоего. Но разве ж это возможно — убить владыку Нави и отца Кощея бессмертного? Разве он не такой же бессмертный, как и ты? Тяжёлые шаги, как те в первый день спуска с трона. Он подошёл ближе, возвышаясь, и схватил за горло юношу. Когти впивались в кожу, оставляя царапины, по ним медленно сочилась кровь. Кощей приподнял княжича над землёй, заставляя задышаться и губами хватать воздух. Нежить рассыпалась на кости, теперь здесь только они. По большаму залу разносились легкие всхлипы и падение капель крови на золодный камень. — А хочешь знать, что он сделал с моей матерью, которая до последнего не верила в его предательство? Он надругался над ней и, разорвав на восемь частей, заставил отвести в разные стороны света. — Чернота снова захватывала его глаза, он видел этого юношу, и всё переворачивалось с ног на голову. Кощей продолжал: — Он нашёл его слабость, его «иголочку», куда он заточил свою смерть. Он уничтожил это, а моего отца немного после. Только вот не там ты мою иголочку искал... Он заулыбался шире, когтичные руки отпустили шею и начали разрывать грудную клетку человека, после вырывая его сердце из груди. В полумраке величественного зала воцарилась мертвая, звенящая тишина. Слышен был лишь мерный, глухой звук: на холодные каменные плиты пола одна за другой тяжело ронялись крупные, темные капли, разбиваясь о серый гранит. Юноша, тяжело и прерывисто дыша, сидел на коленях у самого подножия костяного трона. По его груди, обжигая кожу и быстро пропитывая разорванную ткань одежды, медленно бежали теплые струи жидкости, оставляя на бледной коже яркие дорожки. Он с трудом удерживал равновесие, упираясь дрожащими ладонями в холодный пол, но как бы он не хотел не видеть это чудовище, оно приковывало взгляд к себе. Прямо перед ним, подобно безмолвному изваянию из самой смерти, высился Кощей. Владыка темных земель взирал на коленопреклоненного пленника сверху вниз, и в его леденящем взгляде не было ни капли жалости — лишь холодное, пугающее любопытство. Руки держали бьющиеся сердце человека. — Да, пусть станешь ты моей женой, пусть придет твое бессмертие... — он улыбнулся, но уже не как хищник, а так нежно, что это было еще хуже, еще сильнее заставляло метаться разум. Перед смертью не надышишься — есть такая поговорка среди смельчаков и солдат, и не раз слышал её Иван, находясь в очередном походе с отцом в каком-нибудь полевом военном лагере. Сейчас он прочувствовал это на себе — грудная клетка полыхала огнём от его собственной крови и холодом смерти одновременно. Разорванная грудь вздымалась вверх и вниз, вниз и вверх. Смерть была близко, а хруст собственных костей еще звенел в ушах. Разум княжича заполонили образы — вот он тренируется владеть мечом и щитом с отцом, больно получая тумаки деревянной палкой; вот он учится ездить верхом; вот момент, когда юношеское любопытство понесло его подсматривать за крестьянскими дочерьми, пока те купались голышом на праздник Купала... Вся его жизнь пронеслась, как один миг... — Что же мы наделали... — последний хрип вырвался перед тем, как сознание Ивана провалилось во тьму. Сознание медленно погружалось в жуткую, непролазную тьму, которая не имела ни дна, ни границ. Этот мрак не был просто отсутствием света — он казался осязаемым, тяжелым и вязким, словно ледяная черная смола, заполняющая разум до самых краев. В этой пугающей бездне мгновенно исчезали все ориентиры. Не существовало ни верха, ни низа, ни времени. Мысли, едва зародившись, безвольно вязли в глухой пустоте и распадались на холодный пепел. Самые яркие воспоминания блекли и уплывали прочь, оставляя лишь звенящую, мертвую тишину, в которой медленно задыхалось само его «я». Тьма давила изнутри, липким холодом проникая в каждую клетку существа. Он пытался закричать, ухватиться хоть за какой-то проблеск прежней реальности, но безмолвная пучина равнодушно поглощала любые усилия. Сознание окончательно растворялось в этом беспросветном лабиринте, где не осталось ничего, кроме давящего, первобытного ужаса и бесконечного падения в никуда.