Вы труп

Ватсона пригласили на вечер в хорошей компании, в превосходном заведении и, конечно же, с отменным виски в бокале — дело рук благодарного пациента. Ватсона пригласили прогуляться по дну Темзы в проржавленном самодельном батискафе, дабы отыскать умышленно потопленные кем-то улики, — дело рук неблагодарного друга. — Ну, хотите, я вам тоже раздобуду виски, — сказал Холмс. — Тем более, мой дорогой Ватсон, всем известен факт: на глубине двадцать футов ниже скучного светского кружка даже пиво будет встречено организмом благоприятней, чем вы это представляете. — Не существует такого факта, — сухо отозвался Ватсон, садясь в кэб. — Пока что, — Холмс потянулся через Ватсона, чтобы захлопнуть за ним дверь. — Мы с вами как раз сегодня его установим. Было достаточно произнести, что кто-то может перерезать верёвку батискафа, пока Холмс будет внизу, чтобы Ватсон сменил шляпу на своих только что напомаженных волосах на дырявую кепку из реквизита Холмса. Было достаточно не добавлять, что верятность этого крайне мала, чтобы Ватсон оказался закономерно втянут в криминальные разборки испанских купцов. И — ах, да! — стал подозреваемым в покушении на убийство дочери одного из оных. Надо было видеть его лицо, когда он увернулся от револьверного выстрела и схоронился в тени, где чуть было не наступил Холмсу на ногу. — Вы сетуете, Ватсон? — спросил Холмс, глядя на его выразительную гримасу ярости, предназначавшуюся единственному человеку. — О! Не дождётесь! — оскорблённо и с каким-то задором воскликнул тот, чем привлёк внимание к их плохо скрытому убежищу. Холмс был доволен. Пусть ему пришлось кубарем выкатиться в переулок вслед за доктором, он был доволен. Было достаточно сказать намёком, что там, куда Холмс идёт, умеют феерически разделывать мясо, чтобы Ватсон уже бился на мясницких ножах с воинственного вида коротышкой. Было достаточно пожелать удачного знакомства с роднёй Мэри и направиться в квартиру подозрительного покойника, чтобы Ватсон спустил с верфей недостроенное судно и сидел вместе с Холмсом в каталажке. У Ватсона давно не появлялось одурелого выражения и загнанного испуга во взгляде. Лицо его — при виде сколько-нибудь угрожавшей его усам напасти — имело два оттенка: вежливое «Ах, вот как» и удивительное «Холмс, вы труп». Последнее, впрочем, не мешало ему хохотать, съезжая по снежной крыше сразу за Холмсом. — Нервы? — участливо спросил Холмс. — Хуже! Вы! — крикнул в ответ Ватсон. Небритая щека Холмса дёрнулась от улыбки, когда он оглянулся посмотреть на своего хохочущего доктора. На своего раненого доктора, как ни удивительно, смотреть не хотелось. У Ватсона был налитый кровью глаз, рука сломана, а на лице — довольно скорбное бессознательное выражение. Холмс прикрыл за собой дверь, когда выходил, так тихо, как только мог. Было достаточно сказать: «Я выживу, Джон», — чтобы Ватсон, укутанный дурно связанным шарфом, проводил время на пикнике с Мэри, рассуждал о политике среди многочисленных своих друзей или занимался делами своей профессии. Холмс знал, что с ним никогда ничего не случится, Ватсон знал, что с Холмсом всегда что-нибудь случится обязательно. Вместо «не стоит, всё будет в порядке» до неблагодарный друг говорил «бросьте, вам понравилось» после, и Ватсон каждый раз ругался ненавсегда, хотя каждый раз подразумевалось покончить с этим отныне и навеки. — Холмс, я больше никуда не пойду за вами. Это было бы проявлением великодушия, если бы он с этим согласился. — Надеюсь, тогда вы сможете спать спокойно, мой друг, — безвинно отвечал Холмс. Он закуривал трубку, глядел в окно на уходящего Ватсона и параллельно решению дела делал всё, чтобы тот вернулся. — Вам скучно. — Нет! — Мне-то лучше знать, по тому чучелу акулы вы точно скучали. Ватсон возвращался с кривой улыбкой. Снова кто-то хватал его за горло и боролся с ним насмерть, снова доктор смеялся и барахтался на грани жизни. Холмс на краткий миг получал дозы гормона счастья, — и был непростительно близок к тому, чтобы закрыть лицо руками. Ватсон хотел его убить. Думается, только из-за этого он подавал ему свою руку, вытаскивал из дерьма за подтяжки и бил ему кулаком по сердцу, только бы откачать. Легче было, когда Ватсон сам был рад прикрывать спину, а не влёкся за Холмсом по накатанной, потому что привычка, потому что одинокого сумасшедшего наркомана было жаль. Должно быть, Холмсу действительно не доставало великодушия, и все его мысли всегда были о себе самом. Потому что, перед тем как упасть, было снова достаточно сказать: «Джон, я выживу». Холмс же закрыл глаза, чтобы не увидеть, как его доктору станет страшно.