Неправильный вид моих желания

Фильм был плохим — но не настолько, чтобы вызывать раздражение. Просто в нём было слишком яркое освещение, перебор с музыкой и избитый монтаж, кадр за кадром повторяющий все остальные боевики, словно создатели не верили, что история сможет удержаться на ногах без оригинальной операторской работы. Это был именно тот фильм, который Соник выбрал, потому что в нём обещали взрывы каждые семь минут и не требовали от него слишком много думать, но он был благодарен за то, что в нём было столько недостатков, потому что это отвлекало его от того, сколько недостатков было в нём самом. Или, вернее, так было раньше. На полу сидел Тейлз, прислонившись спиной к дивану, подтянув колени к груди и небрежно обхватив их руками. Смех раздался с секундной задержкой, словно пропущенный кадр, а его внимание явно блуждало где-то за пределами экрана. Сине-белый свет от телевизора то и дело скользил по его лицу, отражаясь в глазах и уголках рта. Взгляд Соника задержался именно там, прямо в изгибе его белой мордочки. Он совершенно пропустил следующий взрыв, не выдал ни восклицания, ни крика, ни одной из своих обычных выходок при просмотре фильмов, для которых он, возможно, и так уже стал слишком взрослым. Но Тейлз это заметил. — Ты там наверху жив? — спросил его брат, не оборачиваясь, бросив эту фразу через плечо без всяких церемоний. — Да, — ответил Соник. — И процветаю. Тейлз фыркнул. — Врунишка. Эти слова прозвучали легко, знакомо, тепло и привычно. И всё же они задели Соника за живое, когда Тейлз обернулся и улыбнулся ему, как будто всё осталось по-прежнему, как будто Соник не видел лица Найна ни под каким углом, ни при каком освещении, ни в каком оттенке. Соник наклонился вперёд, положив локти на колени и опустив подбородок, в надежде, что он запомнит достаточно сюжетных моментов, чтобы потом пожаловаться на это. Что-то внутри него было не так с тех пор, как разбилась призма, не было в порядке с тех пор, как Найн прижал его к стене и угрожал ему «очень мило», будто собирался вскрыть его изнутри только для того, чтобы подпитать какую-то безумную мечту. Ему бы хотелось, чтобы это был просто ущерб. Просыпаться в холодном поту с эрекцией — это не то, что Соник представлял себе под кризисом среднего возраста. Кошмары выглядели как дневные грезы, а реальность никогда не казалась полностью воспроизведённой. Невыспавшийся, перевозбужденный, потерянный — какая-то часть его не знала, действительно ли он когда-то вернулся домой, все те месяцы назад. Был ли это действительно он сам, а не какой-то худший Соник, Соник с поврежденным файлом в самом важном месте. Шэдоу, казалось, тоже почти ничего не помнил, или же он испытывал извращенное удовольствие, наблюдая, как Соник разбирается со своими эмоциональными последствиями. Рев двигателей прорезал звук стереосистемы, и Соник понял, что это сцена погони — неожиданная для фильма о фокусниках-грабителях, — когда Тейлз сдвинулся, отполз назад, пока его плечи не уперлись в колени Соника. Он делал это сотни раз за эти годы — в холодных лабораториях, поздними ночами, во время долгих перелётов. Тейлз всегда сворачивался калачиком, словно тепло было общим ресурсом, и накидывал свои «хвосты» на Соника, как одеяла. Он никогда не придавал этому значения, поэтому Соник тоже — но это была первая ошибка героя. Вторая заключалась в том, что он похлопал по дивану, почувствовав, как Тейлс вздрогнул от слишком громких «бам, бам, бам». Он по-прежнему боялся грома, пугался внезапных громких звуков даже в свои двадцать пять лет. Лисица вскарабкалась на диван и глубоко зарылась в старые подушки, прижавшись прямо к руке Соника, а хвосты, распустившись веером, лениво щекотали его бедра. И бегун замер, почувствовав, как этот мягкий, несправедливо домашний контакт наполняет его живот низким и отвратительным теплом. Он хотел бы умереть. Хотел бы вернуть каждую лишнюю жизнь, только бы избежать этой путаницы, ведь именно этим и могло быть такое влечение к его брату. Боже. Боже, он был психически болен. Раньше такого не бывало. Уставиться на экран было бесполезно, он чувствовал лишь, как шерсть щекочет его ногу, и замечал медленные, рассеянные движения Тейлса, когда тот расслаблялся и чувствовал себя в безопасности. Когда он не осознавал, что его так наблюдают. Соник сглотнул, пытаясь подавить чувство вины, и бесполезно думал о Найн — бесполезно, потому что это была его вина: он смотрел на Соника так, будто тот был проблемой, которая отказывалась оставаться решённой. Сонику никогда не следовало применять такое глупое слово, как «влечение», к кому-то подобному — это было интимно, запутанно и уязвимо, и его внутренности ненавидели это настолько сильно, что даже Шэдоу не мог с этим справиться. Даже Шэдоу не мог справиться. Он знал, он пытался. Соник ненавидел то, что даже сейчас, когда Тейлс лежал рядом с ним теплым и крепким, его тело подавало тревожные сигналы, словно ждало, когда это осознание до него дойдет. Боже. Боже, нет. Тейлз снова пошевелился, устраиваясь поудобнее, и один из его хвостов поднялся выше, коснулся ребер Соника, прикоснулся к его колотящемуся, греховному, пугающему сердцу, которое хотело чего-то, в чём никому на земле не было нужды, хотело чего-то, чего ему никогда не следовало иметь, о чём он ни разу не должен был даже думать. Его дыхание прервалось. «…Ты в порядке?» — спросил Тейлз, подняв взгляд из-под светлых ресниц, которые с годами потемнели, удлинились и сузились над высокими скулами и любопытными бирюзовыми глазами. — Да, — слишком быстро ответил Соник. — Да. Я в порядке. — Но ты не выглядишь в порядке. — Тейлз подошел ближе, сел на колени и обхватил спинку дивана рукой, как бы заперв Соника, чтобы прикоснуться лбом к его лбу. «Хм, температуры нет». «Я проиграл Шэдоу в гонке», — поспешно добавил он, надеясь, что это будет достаточно странным оправданием, чтобы сбить гения с толку, и запаниковал. «Проиграл? С ногами всё в порядке?» Перчатки Тейлса скользнули ниже, к его бедрам, и Сонику захотелось опрокинуть стол и сбежать. «Они… они в порядке!» — пискнул он, и голос его сломался, как у подростка. Последствия выстраивались в голове Соника, словно зачитываемые вслух обвинения. Такова была цена за то, что он поверил: Найн был лишь отклонением от пути. За то, что позволил насилию перепрограммировать инстинкты. За то, что научился распознавать желание там, где ему не место. Раньше он никогда так не смотрел на Тейлса. Он никогда не хотел этого. Влечение стало гуще, липким и неправильным, когда Тейлз не прекратил свои прикосновения, от чего сердце Соника подскочило к горлу. Возбуждение от спаррингов с Шэдоу никогда не было таким. Тогда всё было резким, взаимным — и, в конце концов, получило название. Его отношения с Тейлзом были тихими и интимными, это был его дом — то, что можно было разрушить, просто слишком сильно этого желая. «Тейлс, отойди». Тейлс не отошел. Именно это, больше всего на свете, дало Сонику понять, как далеко зашло дело. Вместо этого малыш наклонил голову, изучая Соника с той же поглощённой интенсивностью, с которой он подходил к двигателям, давшим сбой, словно что-то в этой реакции переключило его с беспокойства на любопытство. А любопытство — Соник знал это слишком хорошо — было самым опасным состоянием, в которое Тейлс когда-либо впадал. «Ты странно дышишь», — заметил инженер, как будто составляя список. «И у тебя сердце бешено бьется». «Тейлс», — сказал Соник, и его голос стал тонким, когда пальцы Тейлса начали прощупывать его грудную клетку, словно это была пластилин. «Серьезно». Но Тейлс уже наклонился вперед, упершись коленями по обе стороны от ног Соника, перенеся вес на переднюю часть тела, а их лбы по-прежнему соприкасались. Слишком близко. Настолько близко, что Соник мог почувствовать запах янтаря, сахара и вермута — горького моторного масла, которое он так и не смог полностью вывести из мастерской. — Ты всегда так возбуждаешься и нервничаешь, когда проигрываешь? — Пульс Соника грохотал в ушах. Его тело уже предало его — жар закручивался глубоко внутри, а за ним следовал прилив стыда, настолько быстрый, что зрение по краям стало размываться. — Шэдоу что-то с тобой сделал? — Это не… — начал Соник, но замолчал, потому что не знал, что это такое, только то, во что это превращалось. — Ты не понимаешь. Это вызвало паузу. Тейлз нахмурился, слегка приоткрыв рот, обдумывая сказанное, и это движение приковало внимание Соника так, что у него неприятно перевернулось в желудке. Пушистый хвост с коричневыми и серебристыми кончиками колыхался за его спиной, не в силах усидеть на месте. Соник сжал кулаки так крепко, что его перчатки заскрипели. Это было неправильно. Это было настолько неправильно, что он чувствовал это до глубины души. Желание не должно было жить здесь. Желание оставалось в пещере Шэдоу, погребенное под ложью и ролевыми играми, в которых он никогда бы не признался, и признаниями, о которых он сожалел, что когда-то высказал их своему сопернику. Но Шэдоу был для него самым близким к Найн… самым близким, кого он мог иметь. — Тейлс, — взмолился он, ещё настойчивее. — Перестань. — Но слово прозвучало слишком поздно, заглушённое тем, как Тейлс прижался ещё ближе, грудью касаясь груди Соника, его тёплое дыхание теперь обдавало его губы, а хвосты двигались с тихой настойчивостью. Он стал таким красавцем, что аж душе больно. «Ты дрожишь», — пробормотал Тейлз, словно это был интересный факт. «Это из-за меня?» Соник с трудом сглотнул, и, черт возьми, пусть кто-нибудь спасет его, спасет его брата от него самого — он кивнул, покраснев до ушей. Тейлз медленно выдохнул, взглянул на свой мешочек, а затем снова поднял глаза, и когда он наклонился, его осторожность заставила Соника почувствовать боль в груди. «О», — тихо сказал Тейлз. Что-то перевернулось. Именно такое ощущение — словно картинная рамка соскользнула с гвоздя и висит криво так, что глаз не может не обратить на это внимания. Соник чувствовал это кожей, в том, как в комнате стало тихо, хотя на самом деле она не замолчала: фильм по-прежнему гремел взрывами и героями, а на заднем плане разворачивалось нечто гораздо более личное. Тейлз, однако, не отстранился. Там, где Соник ожидал стыда, он обнаружил лишь перераспределение веса на своих коленях. Тейлз отодвинулся ровно настолько, чтобы как следует посмотреть на Соника, его глаза исследовали лицо друга, словно он пытался определить координаты проблемы, о существовании которой пять минут назад он даже не подозревал, но которую уже был полон решимости решить. Было бы достаточно просто оттолкнуть его, доказать, что с его ногами всё в порядке, и больше никогда не затрагивать эту тему публично. Сидеть, пока это гнило внутри него, позволять этому разлагаться. Одна рука соскользнула с бедра Соника и переместилась на подушку рядом с его бёдром, а другая поднялась к груди Соника — ладонью вниз, ощущая, как его сердце бешено и унизительно колотится в ускоренном ритме. — Тебе не нужно ничего делать. — Он неопределённо указал на чрезмерно возбуждённый бугорок Соника, его мешочек, вздувшийся от напряжения, сдерживающего самое худшее в нём. Золотисто-коричневые уши дергались из стороны в сторону, окрашиваясь в красный цвет, пока он выдавливал из себя слова, которые доконут Соника: — Просто оставь всё на меня. Его колени соскользнули с дивана обратно на пол. Тейлз чувствовал себя смелым, достаточно смелым, чтобы погрузить мордочку в мягкую лазурь внутренней стороны бедер Соника, потому что ни разу, ни разу за всю свою жизнь он не верил, что Соник — его брат. Он слишком сильно любил его, чтобы это могло быть правдой. Еще в подростковом возрасте он заметил, что влюблен, как всегда хотел того внимания, которое Соник уделял всем остальным. «Но если ты шевельнешься, я перестану», — сказал Тейлз, как раз в тот момент, когда он вытащил Соника из своего мешка, наблюдая, как его персиковый член выпрыгивает, полный желания, возбуждения и набухший от того, что его так долго не трогали. В считанные секунды Тейлз опустил его, уткнулся носом в густую синюю шерсть, начал подниматься и опускаться, проводя языком по нижней стороне, и Соник хотел кричать, хотел взорваться, хотел на самом деле убить себя за то, что становился всё больше на языке своего брата. Хотел, чтобы мир закончился, чтобы игра закончилась, когда Тейлз задыхался, обхватив его, и у него на глазах навернулись слёзы. В жилах Соника расцвело облегчение — облегчение от того, что ему не нужно было принимать решение, от того, что ему позволили хотя бы на мгновение перестать бороться с неправильностью всего этого. Ад обещал быть одним безумным падением. Тейлз не был Найн, но Тейлз был горячим, великолепным, сильным и зловещим. Он выглядел как грех, зажатый между ног, как ангел, ласкающий его член, с трепещущими ресницами и навернувшимися слезами. Он выглядел так, будто всю жизнь ждал этого момента — и, казалось, уже не раз испытывал это раньше. А спасением для Соника было то, что он не ревновал, а радовался, что Тейлз, возможно, прожил какую-то жизнь, прежде чем оказался в этой коробке, из которой им никогда не удастся сбежать. Язык лисы обводил головку, облизывал его по всей длине, кружился и ласкал, пока Соник не смог ясно мыслить, а мог сосредоточиться лишь на том, чтобы заполнить его горло, его впалые щеки. Пальцы Соника вцепились в обивку дивана, суставы побелели, он цеплялся за всё, что не был его член, ударяющийся о заднюю часть горла Тейлса, покрывая его слишком большим количеством предсеменной жидкости для того, как коротко это длилось. Он не мог пошевелиться — если бы он пошевелился, всё бы прекратилось; если бы он пошевелился, он не погрузился бы в эту страсть, которую так презирал. Если бы он пошевелился, он мог бы сказать, что Тейлз навязался ему, и сделать это его проблемой. Если бы он пошевелился, он бы не кончил. Если он не шевельнется, его замучают до смерти. Руки Тейлса поднялись и принялись работать над его членом, словно это была его мастерская, и когда Соник раздвинул ноги, чтобы облегчить ласки, одна из рук опустилась ниже, надавила на чувствительную мышцу под яичками и стала кружить вокруг его входа. «Посмотри на себя», — прошептал Тейлс, не проявляя ни жестокости, ни нежности, но с явным чувством владения. «Ты даже не сопротивляешься». Соник хотел бы откинуть голову назад, хотел бы покачать бедрами вниз, мечтал погрузить руки без перчаток в уши Тейлса, в его шею, в его уши, названные в честь него самого, и притянуть его ближе. Герой задался вопросом, было ли бы что-нибудь из этого более жалко, чем просто принимать это, быть покорным, стонать от Тейлса так, будто стены не слышат их, будто у них нет соседей. Две руки поднялись, чтобы поласкать его грудь, а рот Тейлса становился всё жарче, жаднее, всё больше сосредоточиваясь на том, чтобы довести Соника до кульминации, без которой тот не смог бы прожить ни дня больше. Белый цвет погрузился в персиковый, переливающийся оттенками золота, коричневого, лазурного и яркого, яично-голубого. Соник хотел знать, откуда у Тейлза взялся такой талант, как он научился дразняще покачивать бедрами, как его хвосты колыхались, пока он подпрыгивал и высасывал из Соника жизнь. Хотел знать, фантазировал ли он об этом с Соником раньше, так же, как Соник владел им сейчас. «Ты бы позволил мне сделать что угодно, правда?» — спросил Тейлз, и Соник в ответ взвизгнул, чувствуя, будто его засасывает в пограничные пространства, где эго не имеет значения, сильнее, чем когда-либо, когда два пальца ворвались в его и без того измученное отверстие. Какое бы количество траха ни было, оно, казалось, не могло сдержать эту жару, он просто продолжал возвращаться к этим глазам, этим ушам, этим хвостам в поисках хаоса, конца, забвения. Он надеялся, что у ума Тейлса есть предел, но эта мысль быстро отпала, потому что, блядь, откуда Тейлс знал, где у него эта точка?? Хитрые пальцы возились неглубоко и справа, касаясь пучка нервов, от которого у Соника вставали дыбом шерсть, зрение белело, и ему приходилось сдерживать свои бедра, чтобы не подпрыгивать в его мокрый рот и обратно на его все еще закутанные в перчатку костяшки. Соник хотел двигаться, так сильно хотел двигаться и трахать в ответ — но это было против правил. Его раскрывали пальцами, ласкали, сосали, чавкали, обрабатывали, и он хотел разрешения на большее, хотел, чтобы с его грудью играли больше, хотел кончить, излиться в рот Тейлса, отдать ему всё, всё, кончить так, чтобы Тейлсу было хорошо… Палец Тейлса скользнул по синему хвосту, смазывая его слюной, пока тот не промок насквозь, и — и, конечно же, у самого «онлайнного» парня в команде был фетиш на игры с хвостом. Внезапно всё исчезло, и Тейлс втянул его в себя, приставив свой собственный твёрдый член, тёмно-коричневый, к своей пизде, и Соник ругался, потому что тот был больше, чем у Шэдоу, а потом он закричал, когда Тейлс резко вошёл... Соник проснулся с криком и с несомненным ощущением, что его мозг предал его несколькими необратимыми способами. — Тейлс…! — начал он, но тут же остановился, затаив дыхание, сердце билось так быстро, будто он только что с помощью «Контроля Хаоса» вырвался прямо из собственного подсознания. По коридору раздались топоты шагов. — Соник! — ворвался Тейлс из кухни, уши прижаты к голове, хвост взъерошен. — Что случилось?! — О-о, н-ничего, приятель! — тут же, слишком быстро ответил Соник, интенсивно моргнув и схватив ближайшую декоративную подушку (прим. автора: подарок от Эми), чтобы прижать её к коленям, будто это был совершенно нормальный способ проснуться в полдень во вторник. — Просто… э-э… кошмар. Ты же знаешь, как это бывает. «Ага», — ответил Тейлз, скептически, но он и привык быть скептиком. Соник потянулся к своему коммуникатору и стал быстро печатать свободной рукой, большие пальцы летали по клавиатуре, надеясь, что агент не задержится во вторник в «Клубе Руж». Соник: Хочешь съехаться со мной? Шэдоу: Смотря как, ты в отчаянии? «Ты потеешь», — сказал Тейлз, нахмурившись, все еще подозрительно. «И ты крикнул моё имя». «Правда?» — Соник рассмеялся, чуть слишком громко. «Мне приснилось, что ты погиб — погиб в бою. Отказ двигателей «Торнадо» — можешь их проверить, прежде чем мы завтра взлетим?» «Я всегда это делаю — я уже давно хотел тебе об этом сказать, но ты стал довольно нервным с тех пор, как разбилась призма». Соник не ответил — он был слишком занят ожиданием сообщения, которое могло бы вытащить его из этой моральной катастрофы. Тейлз лишь прищурился, наблюдая за этим странным поведением, а затем развернулся и побрел обратно на кухню. — Я приготовил попкорн, — бросил он через плечо. — Хочешь? Его телефон снова загудел. Шэдоу: А что я с этого буду иметь? Соник замер, услышав этот ответ — в основном потому, что это не было ни «не уверен», ни «почему бы и нет», ни чем-то более конкретным, что ему нужно было услышать прямо сейчас. Тейлз вернулся с миской попкорна в руке, свежесмазанного маслом. Он плюхнулся на диван рядом с Соником, настолько близко, что Сонику пришлось бороться со всеми своими инстинктами, чтобы не отскочить на другой конец комнаты. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — спросил Тейлз, теперь уже тише, протягивая миску. — Да, — ответил он, взяв горсть попкорна, вкус которого он абсолютно не ощущал. — Просто… логика снов. Тейлз неуверенно хмыкнул, а затем переключил внимание на телевизор. Соник уставился прямо перед собой, изо всех сил стараясь ни о чём не думать. Шэдоу: Ты печатаешь так, как будто только что принял плохое решение. Соник уставился на экран, затем набрал: Соник: Я бы позволил тебе быть сверху целый месяц подряд. Он замер, удалил сообщение, набрал заново. Нажал «Отправить». Тейлз, ничего не подозревая, хрустел попкорном, лениво помахивая хвостом по подушке дивана. Соник не смотрел на него, заставляя себя успокоиться и ответить с пониманием на своё отчаянное желание быть порядочным человеком. Шэдоу: Шэдоу: …вау. Шэдоу: Я освобожу своё расписание. Соник выдохнул так сильно, что чуть не потерял сознание.