До рассвета мы свободны

      Каждый вдох давался Джону с тихим, свистящим хрипом. В репетиционном зале замка пахло воском, застоявшейся пылью тяжелых гобеленов и горьким потом. Старые традиции омежьего воспитания в герцогстве славились своей изощренной жестокостью, но сегодня мадам Трент превзошла саму себя. Осенний дождь неистово колотил в высокие стрельчатые окна, бросая тени от голых ветвей на холодный мраморный пол, а в камине уныло трещали сырые поленья.       — Руки на поручень, милорд! И не смейте сгибать колени! — Ледяной, сухой голос наставницы эхом разнесся по залу, перекрывая шум бури за окном.       Процедура облачения перед танцевальным классом всегда была отдельным кругом ада. Две дюжие служанки встали позади Джона, натягивая на его обнаженное тело тонкую полотняную сорочку, а следом — жесткую конструкцию из плотной парчи, прошитую десятками пластин из китового уса. Мадам Трент лично подошла сзади, перехватив толстые кожаные шнуры.       — Омега благородной крови должен иметь осиную талию, чтобы подчеркнуть свою хрупкость перед альфой. Тяните! — скомандовала она служанкам.       Джон судорожно схватился руками за деревянный станок, приготовившись. Одна из служанок уперлась коленом прямо ему в поясницу, а вторая с силой потянула шнуры в противоположные стороны. Раздался глухой, зловещий треск натягиваемой ткани. Корсет безжалостно сжался вокруг ребер. Джон почувствовал, как из его легких со свистом выбило остатки воздуха. Внутренние органы словно спрессовались в один сплошной болезненный ком. Китовый ус грубо, до крови впился под грудь и в бедра, а жесткие края врезались в подмышки.       — М-мадам… я не могу… дышать, — прохрипел Джон, чувствуя, как перед глазами поплыли темные пятна.       — Дышите верхом груди, милорд, как и подобает омеге. Нижняя часть вашего тела теперь принадлежит вашему будущему супругу и закону, — отрезала Трент, лично затягивая финальный, удушающий узел на его пояснице. Талия Джона уменьшилась едва ли не вдвое, лишая его возможности сделать даже половину нормального вдоха.       Следом на затылке тяжелыми железными шпильками закрепили кружевную черную вуаль. Она полностью закрыла лицо, удерживая подбородок в неестественно приподнятом положении. Сквозь полупрозрачную душную ткань мир казался серым, размытым и зловещим. Каждый шаг отзывался тупой болью в ребрах, но мадам Трент уже безжалостно крутила его за плечи, заставляя выгибаться в изящном, мучительном поклоне. До этого были утомительные часы этикета, где его заставляли часами сидеть неподвижно с тяжелыми фолиантами на голове, отрабатывая идеальный наклон корпуса при приветствии доминантного альфы. Омега высшего сословия не имел права на лишнее движение глаз: взгляд должен быть кротким, полуприкрытым ресницами, выражающим абсолютную покорность.       Мадам Трент заставляла его без конца повторять генеалогическое древо рода Холмсов, вдалбливая в память имена свирепых предков его будущего мужа, отчего у Джона стыла кровь в жилах. Его учили правильно наливать вино, подавать приборы и молчать, пока альфы ведут беседу. Юных омег дрессировали как породистых лошадей: они должны были двигаться бесшумно, пахнуть незаметно и танцевать часами, не выказывая ни капли усталости.              Самым обидным и горьким для Джона было то, что он по-настоящему, всей душой любил танцевать. Когда в замке устраивались редкие семейные праздники и играла легкая, живая музыка, внутри Джона словно просыпалось солнце. Ему нравилось ощущение полета, ритма, свободы, то, как его тело откликалось на звуки флейты и скрипки. Музыка дарила ему крылья. Но то, что творила с танцами мадам Трент, методично и жестоко убивало эту страсть. Под ее надзором искусство превращалось в пытку, живой порыв — в мертвую, механическую дрессировку, а любимые движения — в причину горьких слез.       — Еще раз менуэт, с самого начала. Движения от бедра, легче, словно вы летите, а не волочите ноги, — скомандовала мадам Трент, взмахивая костлявой рукой. Старый клавесин в углу отозвался дребезжащим, монотонным звоном. Джон, едва сдерживая стон боли в зажатой тисками груди и стертых в кровь пальцах ног, снова поплыл по зале, наступая на подол тяжелого репетиционного платья. Он должен быть идеальной куклой для своего будущего альфы. Для чудовища.       Только поздним вечером, когда злая наставница наконец покинула замок, заперев за собой тяжелую дубовую дверь, Джон смог упасть на шелковые простыни в своих покоях. Огромная комната тонула в полумраке, освещаемая лишь парой оплывающих свечей. Корсет был наконец расшнурован, но грудная клетка все еще горела огнем, покрытая багровыми, кровоточащими рубцами от тугой шнуровки. Джон судорожно, со всхлипом хватал ртом воздух, со слезами наслаждаясь возможностью просто дышать.       — Тише, маленький мой, тише... — Мэри, его верная горничная, суетилась вокруг кровати. Она осторожно смачивала льняную ткань в тазу с прохладной отваренной водой и прикладывала к израненной спине юного герцога. От ледяного прикосновения Джон вздрогнул.       Он больше не мог сдерживаться. Слезы, которые он весь день прятал под душной вуалью, горячими ручьями хлынули из глаз, размывая бледность щек. Джон резко перевернулся и уткнулся лицом в передник служанки, хватая его за подол дрожащими руками. В воздухе спальни мгновенно разлился аромат отчаянной, удушливой лаванды — так пах омежий страх и абсолютная безысходность.       — Мэри, я не могу... Я не пойду под венец с этим мясником! — выругался Джон, сотрясаясь всем телом от гнева и бессилия. — Ты же слышала, что говорят на кухне? Граф Холмс... он ведь безумен. Он забирает омег в свой мрачный замок, а потом они исчезают. Людская молва шепчет страшное! Что он режет их, препарирует, как лягушек! Вынимает внутренности ради своих дьявольских наук, копается в костях! Меня отдают хрен знает кому! Настоящему монстру!       Мэри в ужасе охнула и мгновенно прикрыла рот рукой, округлив глаза. Юному герцогу, омеге высшего света, не пристало изъясняться столь грубо, но степень его отчаяния пугала служанку сильнее любых бранных слов.       — Ох, милорд, тише, умоляю вас! Если кто-то услышит... — она испуганно оглянулась на зашторенные окна, словно стены замка могли подслушивать, а затем снова принялась нежно гладить его по светлым, растрепанным волосам, пытаясь успокоить бушующий запах лаванды. — Слухи всегда преувеличивают. Наверняка он просто... ученый человек. С тяжелым, нелюдимым нравом. Ваш отец не отдал бы вас на верную смерть.       — Я сорву эту помолвку, слышишь? — Джон резко поднял голову, его глаза лихорадочно блестели в свете угасающих свечей. Он сжал кулаки, тяжело дыша. — Я устрою скандал на приеме. Оскорблю его посланников! Или просто сбегу. Ночью, через конюшни, пока стража спит. Спрячусь в глуши, устроюсь работать помощником лекаря, буду собирать травы, лечить крестьян, но не останусь здесь!       — Господь с вами, Джон, куда вы сбежите? — Мэри умоляюще посмотрела на него. — Вас поймают в первый же день в лесу. Альфы вашего отца прочешут каждую канаву. Сорвать помолвку? Герцог отречется от вас, лишит имени, а граф Холмс сотрет весь наш род в порошок за такое оскорбление. Вы же знаете законы альф. Пожалуйста, успокойтесь. Ваша доля — смириться и покориться. Вы омега, вы должны быть сильным и тихим ради своего же спасения. Храни вас небо, не делайте глупостей, которые погубят нас всех.       Джон бессильно уткнулся обратно в ее колени, беззвучно сотрясаясь от плача, пока за окном продолжала бушевать буря. Обречен. Его свобода была заперта в сундуках вместе с брачными обручами.