мой огонь под звездным небом

Сквозь провал в крыше комнату заливает мягким жемчужным светом, и Кифри думает, что как бы прекрасна ни была магия, даже она не в силах создать нечто подобное. Потому что эта картина — прямиком из его детских грез: теплое дыхание летней ночи, ароматы трав, оседающие на языке привкусом свободы, мерцание бесконечности над головой. И улыбка друга — как последний росчерк чернил, без которого этого волшебства бы не было вовсе. Они могли бы выбрать уцелевшую комнатку на первом этаже для своего временного пристанища, но Кифри настоял на этой. Он не мог отказать себе в возможности спать под звездами — теми самыми звездами, что когда-то заронили в его душе искру, осветившую путь юной мечте. Россыпь драгоценных камней на иссиня-черном бархате неба ему ценнее любых земных сокровищ, потому что мерцает светом долгожданного освобождения. Обещанием дома. Робкой надеждой на то, что будущее, которому не дано было наступить, у него все-таки есть. У них есть. Кифри крепко зажмуривается, гоня от себя самоубийственную мысль, не давая ей расцвести пышным цветом у самого сердца. Слишком безрассудная вера в счастье. Слишком благодатная почва для паразита. Он делает медленный вдох и выдох. Осторожно приоткрывает глаз и переводит взгляд на Олруггио. Тот лежит, раскинув руки и ноги в стороны, как человек, который никогда не боялся занимать собой слишком много места и светить слишком ярко, и мечтательно улыбается, глядя вверх. На лице пляшут сполохи огня, заключенного в лампе, и на фоне холодного потустороннего свечения звезд Олли кажется единственным источником тепла в этом мире. Его огненный светоч. Его теплое солнце. Такое яркое, что больно смотреть. Такое теплое, что подойти слишком близко — займешься огнем и рассыпешься в прах. В груди завязывается тугой узел, и он представляет, как гибкая ветвь серебряной змеей оплетает сердце и сдавливает, сдавливает, пока он не истечет чернильно-черной кровью. «Это счастье построено на лжи, — вынужден напомнить он себе, чтобы не растаять от окутавшего его тепла и предвкушения. Ты никогда не откроешься ему по-настоящему. Он никогда не узнает, что ты такое. То хрупкое, что у нас есть, — бледная тень того, что могло бы быть.» И все же… Уютное потрескивание огня, бескрайнее звездное небо, ветра, долетающие с другого конца света, заброшенная хижина с прохудившейся крышей и он рядом — самое близкое к понятию дом, что у Кифри когда-либо было. Новая глава книги его жизни, последнюю страницу которой он должен был перевернуть еще много лет назад. Продолжению не суждено было быть написанным — и все же вот оно, они пишут его прямо сейчас, вместе, чернилами, смешанными из его проклятой крови и слез, пускай Олли и не дано знать этой неприглядной детали. И ему нужно быть как никогда осторожным, если он не хочет, чтобы ее страницы осыпались пеплом в руках, опаленные лучами самой яркой звезды на небосклоне. Под гнетом мыслей он снова ощущает узел в груди, но теперь — привычный комок тревоги и неизбывной тоски. Хорошо. Пока он с ним — паразит не решится показать своих цепких ветвей. Он не сразу понимает, что на него смотрят. — Олли? Тот в ответ только улыбается шире. Радостно и открыто, как умеет только он. В глубине синих глаз пляшут задорные искорки, не имеющие ничего общего с огнем лампы. От вида этой улыбки душа Кифри некогда хотела петь, а теперь лишь опасливо сжимается внутри. Под кожей оседают колючие мурашки, и он, едва ли в это веря, уговаривает себя, что это просто мурашки. — Что такое? — Ты счастлив, Кифри? Вопрос застает врасплох. С тобой я всегда счастлив. С тобой я никогда не смогу быть по-настоящему счастлив. Он боится ответить да, потому что это может стать началом конца. Он не может ответить нет, потому что в их жизни и без того достаточно лжи. А еще ему невыносимо будет видеть, как потухнут глаза напротив после такого ответа. К счастью, Олруггио снова заговаривает прежде, чем ему приходится сделать мучительный выбор. — Мы правда это сделали! Как всегда мечтали. Мы теперь живем вдвоем, представляешь? В этом самом месте. — Не переставая с улыбкой смотреть на друга, он переворачивается набок и кладет ладонь под щеку. Кифри выдыхает с облегчением и благодарностью за то, что Олли не стал настаивать на ответе. Тот слишком хорошо его знает. Наверняка почувствовал смятение и списал на то, что за годы друг так и не научился быть уязвимым. Пусть так. Он улыбается уголком губ. Не той выученной добродушной улыбкой, которую превратил в свою маску в день путешествия к Книжной башне, но и не по-детски широкой и беззаботной, которую в тот же роковой день себе запретил. Полумера. Лучшее из доступного ему сейчас. Он улыбается по-настоящему, просто осторожно, выверенно, не позволяя радости затопить каждый уголок души, пролиться благодатным дождем на смертоносные корни. — Да… Даже не верится, что все это по-настоящему. Олруггио довольно жмурится и ухмыляется с победным видом. Кифри уже давно читает его как открытую книгу — пускай и не так хорошо, как сам Олли читает его — и прекрасно узнает это а-я-же-говорил выражение и не может сдержать смешка. Мечта, в которую он робко решился поверить почти десять лет назад под бескрайним небом, сбылась. Не потому, что он загадал желание падающей звезде. Потому что другая звезда — самая яркая на небосводе жизни — с тех самых пор неизменно освещала ему путь. Но какой ценой? — Олли, можно вопрос? — Конечно. — Тот возится на расстеленных прямо на полу одеялах, устраиваясь поудобнее и придвигаясь чуть ближе, готовясь слушать, будто они снова дети, улизнувшие от учителей, чтобы беззаботно секретничать под покровом ночи. Кифри не знает, с чего лучше начать. Слишком много того, что он хочет спросить. Слишком много того, что он не может рассказать. Слишком много того, что он боится узнать. Годы неозвученных слов складываются в одно-единственное отчаянное: — Почему? В последний момент голос все же надламывается. Глаза Олруггио удивленно расширяются, но уже через мгновение берет себя в руки и просто смотрит — внимательно, выжидательно. Не торопится с ответом, хотя наверняка понял вопрос. — Ты сказал, что мы теперь живем вдвоем, так, будто правда этому рад, но… почему? — Кифри продолжает едва слышно, чтобы голос снова не сорвался на всхлип. — Почему ты вообще всерьез решил жить со мной? Одно дело — глупая детская мечта, и совсем другое… Он умолкает на полуслове, ощущая, как теплая ладонь бережно, но твердо смыкается на запястье. Олруггио теперь еще ближе и смотрит на него почти обиженно. — Никакая она не глупая, Кифри. Она важна для тебя. Значит, она просто не может быть глупой. — А для тебя? — Кифри едва удерживается от того, чтобы отдернуть руку. — Вечно ты обо мне да обо мне. Но как же ты, Олли? Чего хочешь ты? Олруггио слегка ослабляет хватку и непонимающе моргает, будто друг только что спросил нечто невыразимо глупое. Кифри все-таки убирает руку и подтягивает колени к груди, сворачиваясь клубочком на боку. Тихо продолжает, уже даже не уверенный, к тому обращается — к Олли или к самому себе: — Ты мог бы остаться жить в Цитадели. Знаешь, тебя ведь… — он тяжело сглатывает, — любят. Ты мог бы работать с другими. Вместе создавать поистине удивительные вещи. Взять учеников. Обзавестись друзьями. Со временем — семьей. — На последней фразе горло сдавливает так, что говорить становится больно. Сердце разрывается от мысли, что у Олруггио может появиться кто-то, кроме него, кто станет ему настоящей семьей. Но кто, как ни он, этого заслуживает? «У тебя впереди долгая прекрасная жизнь. Зачем тебе гнить здесь вместе со мной?» — остается невысказанным. Произносить такое опасно, Олруггио ведь не помнит, что другу долгой счастливой жизни не светит. Вместо этого он тихо добавляет: — Рано или поздно тебе нужно будет озаботиться собственной жизнью… Поток слов обрывается, когда на губы бесцеремонно ложится чужая горячая ладонь. Кифри оторопело распахивает глаз и смотрит вверх: Олли сидит подле него на коленях, зажимает ему рот рукой, и сверлит возмущенным взглядом. В нем горит мальчишеская решимость, которую Кифри моментально узнает. С таким же синем пламенем в глазах он из раза в раз заявлял, что не бросит друга — сколько бы слез ни проливал Кифри, и сколько бы ссадин и царапин ни было на нем самом. Кифри пытается было возмутиться, но ладонь не дает — вжимается только сильнее, посылая странную, совершенно нового рода волну смущения по телу. — Я уже ее строю. Здесь. Сейчас. С тобой. Это разве не очевидно? Да мы буквально строим себе дом. — еще пару мгновений Олруггио пристально, нарочито хмуро смотрит на него, а потом не выдерживает и улыбается. Рука перемещается Кифри на макушку и задорно лохматит белоснежные вихры. — И я уже сто раз говорил, что не хочу становиться учителем, забыл? Будешь отдуваться за нас обоих. И он как ни в чем не бывало плюхается обратно на одеяло, на сей раз даже не удосужившись вернуться на свое место. Ложится совсем рядом с Кифри, так, что тот может ощутить призрак обжигающего дыхания на коже, и смотрит неприкрыто изучающим взглядом, будто не знает еще каждую черточку, не умеет читать каждый намек на эмоцию на самом родном лице. — Опять ты за свое… — бормочет Кифри, устало утыкаясь лицом в подушку. — Не понимаю, о чем ты, — обезоруживающе улыбается Олруггио, а лицо его так и светится довольством. — Снова переводишь все в шутку. Снова говоришь только о том, что будет лучше для меня. Помогаешь мне осуществлять мои мечты. Даже готов присматривать за учениками ради меня, хотя ни за что не стал бы возиться со своими. — Кифри приподнимается на локте и находит в себе силы посмотреть Олли прямо в глаза. В глубине души он надеется, что тот хоть раз не решится уйти от ответа. Скажет как есть: что хочет объехать весь полуостров, помогая людям, что хочет перенимать опыт других колдунов, хочет как все нормальные волшебники осесть в Цитадели и устроить наконец личную жизнь. И тогда Кифри останется один: с расколотым вдребезги сердцем, потерянный, одинокий и… живой. Обреченный прожить долгие годы, до конца дней гадая, а каково это, разделить с кем-то счастье. Вместо ответа ему на щеку мягко ложится рука. — Глупый. Кифри недоуменно моргает, пытаясь осознать тепло чужой ладони на собственной извечно холодной коже. — Какой же ты все-таки идиот, Кифри. Олруггио садится и вот уже обеими ладонями бережно обхватывает лицо друга, не давая отвести взгляд. — Я делаю все это, потому что хочу, понимаешь? — И уже тише, совсем шепотом, добавляет: — Почему тебе так сложно поверить, что моя жизнь — здесь? Кифри с замиранием сердца прислушивается к его словам и к ощущениям под собственной кожей. Слабый разряд в груди и мелкая, как от холода, дрожь. Это оно или… что-то новое? Он научен с особым трепетом наблюдать за незнакомыми ощущениями — привычка, которую невольно приобретаешь, зная, что они могут в любой момент тебя убить. Но ему не удается разобраться, потому что Олруггио целует его. Кифри успевает почувствовать теплые обветренные губы на своих собственных. Успевает осознать, как короткая щетина щекотно покалывает кожу, а подушечка большого пальца с нежностью пробегается по скуле, прежде чем в ужасе отшатнуться. Он инстинктивно прикрывает рот ладонью, крепко зажмуривается и сжимается в комок, пытаясь унять дрожь внутри и готовясь к худшему. Но когда осторожно приоткрывает глаз, то видит нечто такое, что мгновенно заставляет паразита отпустить свою хватку. Олруггио выглядит так, будто Кифри его ударил. Даже хуже. Они ведь не раз дрались детьми, и друг никогда не обижался всерьез. Он вообще никогда не обижался. Сколько бы Кифри его ни отталкивал, ни лгал неумело в лицо, чтобы уберечь от себя самого, какие бы стены между ними ни выстраивал — Олли не обижался. Принимал безусловно, протягивал руку и одной своей лучезарной улыбкой растапливал все те хлипкие барьеры, что Кифри упрямо возводил. Но в этот раз что-то в нем пошатнулось. В широко распахнутых глазах — удивление, неверие, боль предательства. Руки, еще пару мгновений назад дарившие тепло Кифри, теперь безвольно лежат на коленях и, кажется, дрожат. У него уходит несколько невыносимо долгих секунд, чтобы собраться и вновь улыбнуться — неловко, вымученно. Этого достаточно, чтобы Кифри успел себя возненавидеть. Мой Олли не должен улыбаться вот так. — Эм… Прости, пожалуйста. — Олруггио смущенно запускает руку в волосы. Жест, который должен был быть непринужденным, выходит столь же неестественным, сколь и кривая улыбка и нарочито бодрый голос. — Я все не так понял, да? Я просто подумал, что… А, неважно. Давай просто забудем, ладно? Олли, его милый Олли глядит на него, смущенно склонив голову набок и улыбаясь, но в его синих глазах потухли привычные искорки, оставив после себя холодную пустоту океанских глубин, которые однажды чуть было не погубили Кифри. О, нет. Этого его сердце не выдержит. Разорвется на части даже прежде, чем его успеют растерзать острия коварных ветвей. Ведь Олли так не идет носить маски. Нет, из них двоих пускай Кифри несет на себе всю боль, а Олли будет нести свет, который не даст им окончательно заблудиться во тьме. — Я не хочу забывать, — шепчет Кифри на грани слышимости, и вот уже сам тянется к Олруггио, чтобы поцеловать. Тянется, как мотылек к свету, зная, что неизбежно сгорит. Он правда это делает. Целует своего лучшего друга, самого дорогого на свете человека, любовь всей своей жизни. Счастье от осознания смешивается с кипящим глубоко внутри ужасом. Ужасом от того, что это все усложнит. От того, что чем ближе они становятся, тем сильнее разрастается паутина лжи вокруг них. От того, что это, возможно, происходит в первый и последний раз, и Кифри будет обречен до конца своей жизни помнить, каково это — целовать Олли, и не иметь возможности испытать это вновь. Только этот ужас и помогает ему удержаться на плаву, не рухнуть камнем вниз навстречу серебряным щупальцам. Олруггио издает тихий удивленный звук и почти сразу обвивает шею Кифри руками, притягивая ближе — жест сколь нежный, столь же отчаянный, точно он ни в коем случае не желает допустить, чтобы досадная ошибка повторилась и Кифри отстранился вновь. Кифри плохо понимает, что делает. Двигается интуитивно, влекомый теплом чужого и одновременно уже такого знакомого тела. Точно хочет окунуться в это тепло, раствориться в нем. Точно огонь, горящий в сердце Олли и на кончиках его пальцев, способен выжечь все печали, обратить в пепел зловредные корни, испарить ледяную воду из его кошмарных снов. Выжечь дотла все плохое, пока в целом мире не останется только он, его Олли, его лучезарное счастье, его ярчайшая из звезд. Кифри цепляется за воротник рубашки Олруггио, тянет на себя — и они неловко сталкиваются коленями. Стать еще ближе в таком положении сложно, и Олли, кажется, думает о том же, потому что опускает руку Кифри на плечо и мягко, но настойчиво давит. Кифри откидывается обратно на подушки, ни на секунду не выпуская из рук ткань белой рубахи, из-за чего Олруггио неуклюже валится следом, даже не успевая поймать себя руками. Он придавливает Кифри всем своим весом, и это ощущается совсем не так, как когда они были детьми и сцеплялись в дружеской потасовке или радостных объятиях, каких Кифри в один момент стал избегать. Ему становится тесно, жарко и душно, но сегодня он совсем не боится сгореть — все лучше, чем снова тонуть в бездне своего одиночества. Рано или поздно она все равно затянет его. Но пусть поцелуи Олруггио станут его личной печатью забвения, которая поможет забыть об этом хотя бы на вечер. Хотя бы на миг, который длятся эти объятия. — Прости, — с тихим смешком выдыхает Олруггио ему на ухо, но Кифри хочет обойтись без лишних слов, точно они способны разрушить всю магию. Поэтому вместо ответа притирается носом к шее Олли и, сам не понимая, что им движет, прихватывает губами тонкую кожу. Олруггио вздыхает громче, и в силу своей неопытности Кифри не может считать всю гамму чувств, сокрытую в этом звуке, но определенно хочет услышать его снова. И снова. Превратить в воспоминание, которое будет только рад нести до конца своей жизни. Олруггио снова ловит его губы своими, и Кифри чувствует влажный язык, который просит открыться навстречу, и не находит в себе сил отказать. Это странно и ново — и одновременно удивительно правильно; мокро, но неожиданно приятно. Рука, кажущаяся еще горячее обычного, оглаживает его плечо, бок, скользит ниже и опускается на бедро, нетерпеливо сжимает. Как далеко они смогут зайти? Эта мысль будоражит, взрываясь искрами предвкушения и страха где-то в солнечном сплетении и, кажется, только настороженное ожидание неизвестности и помогает ему балансировать на грани, не давая опасно расслабиться. Они оба не могут похвастаться опытом, и Кифри переживает, не делает ли что-то не так, но Олли, кажется, все устраивает. Он, как всегда, бросается в омут с головой, действуя решительно, со свойственной ему юношеской горячностью. Прижимается еще теснее, даже когда между ними, кажется, уже не осталось кислорода; не стесняясь исследует его рот, скользит руками по телу, будто опьяненный тем, что обнаружил доселе не изученную сторону своего друга, и намерен как можно скорее использовать возможность узнать его целиком. Им все лучше удается подстраиваться друг под друга — так же, как и всегда. И вот уже движения не такие судорожные, голодные, неловкие. Они замедляются, смакуют друга друга, медленно, тягуче, будто у них есть все время мира. И сейчас, в сердце бесконечно-черной ночи кажется, что так оно и есть. Теперь уже Олруггио переводит внимание на его шею, и недовольно пыхтит, натыкаясь губами на высокий воротник. Будто в отместку прикусывает чувствительную кожу под ухом, и Кифри зарывается пальцами в темные волосы, притягивая ближе, молчаливо призывая продолжать. Он смотрит на звезды поверх чужого плеча и думает о том, что эта ночь, пожалуй, даже красивее, чем та, когда они впервые здесь оказались. Самая красивая ночь в его жизни. Все сложнее становится игнорировать тепло внизу живота, которое плавно перерастает в болезненный жар, когда Олруггио пылко притирается к нему бедрами. Перед глазами стелется туман, звезды приходят в движение и сливаются перед глазами в космический водоворот, когда резкое движение вырывает его из дурмана. Олли нетерпеливо тянет его заправленную в балахон кофту вверх — и, ожидаемо, не справляется, позабыв, что завязки на ней обвивают бедра. Секундное замешательство — и вот уже обоих пронимает тихий смех. — Боги, Кифри. — Олруггио роняет голову ему на плечо. — Угораздило же тебя такое надеть. Просто покажи мне того, кто сшил этот кошмар, и я… — Он осекается, приподнимая голову и заглядывая Кифри в единственный глаз. Кифри не сразу понимает, что произошло. Что уголки его губ ползут вверх, и он улыбается так искренне, как не улыбался уже много лет. Что его щеки покрывает румянец, и Олли уже давно не видел его таким здоровым и полным жизни. Что на ресницах притаилась капелька слез — не от боли, но от радости, желания и красоты момента. И Олли глядит на него так, будто видит впервые. Удивленно. Завороженно. Очарованно. Будто только что увидел снег посреди летнего луга, и тот напомнил ему о доме. Будто он осознал, что уже дома. Будто сам никак не возьмет в толк, почему у него ушло почти десять лет, чтобы это понять. — Кифри, — выдыхает он, и что-то в его голосе заставляет сердце Кифри сжаться. — Кифри, ты говорил, что когда-нибудь мне придет время создать семью, но… Нет. — …но у меня уже есть семья. Только не это. — Ты — моя семья, Кифри. По венам проносится жар, не имеющий ничего общего с охватившим их горячечным маревом. — Кифри… Нет-нет-нет, пожалуйста, не надо, прошу, только не… — Я тебя… Этого он вынести не сможет. — Не надо! — в ужасе кричит Кифри и грубо толкает Олруггио. Тугой комок в груди. Болезненная пульсация под кожей. Парализующий холод в конечностях. Он пытается сфокусировать затуманенный болью взгляд на лице Олруггио — единственном, что сейчас не дает паразиту сделать последний рывок и растерзать его кожу, прорываясь наружу. Потому что это потрясенное, полное боли выражение будет преследовать его до конца дней, напоминая, почему им никогда не быть по-настоящему вместе. Напоминать, что именно от такой боли он поклялся его защищать. Напоминать, что счастье в этой жизни ему не уготовано, и чем дольше он будет этому противиться, тем сильнее Олли будет страдать. Он видит, как дрогнули уголки губ друга в неудачной попытке улыбнуться. Видит, как часто он моргает, чтобы унять подступающие слезы. Видит, как крепко он сцепил руки, не зная, куда их деть. Кифри медленно, тяжело поднимается — собственные ноги не слушаются, кажутся деревянными, точно больше ему не принадлежат, и он даже не может сказать, почему: из-за остатков неги, из-за оплетающих кости ветвей или просто потому, что без огня Олруггио он и сам не чувствует себя живым. С усилием делает шаг, другой. Оседает на колени рядом с растерянным Олруггио, который так и не сдвинулся с места. Тянется рукой к груде их верхней одежды, осталенной за его спиной. — Прости, — звучит едва различимо, и Кифри сначала думает, ослышался. — Я так и не смог стать тем человеком, которого ты готов принять. Даже в такой ситуации он по-прежнему извиняется. По-прежнему считает, будет это он ранил Кифри, а не наоборот. Олруггио не двигается, не поднимает глаз и не может видеть того, как Кифри за его спиной находит рукой собственный колпак. — Тебе не за что извиняться. Виноват только я, — шепчет Кифри, прежде чем замкнуть круг капелькой крови и погрузить Олли во тьму. — Я тоже тебя люблю, — упадет на кожу вместе с горячей слезой и лепестком цвета серебряной ночи, но Олли этого уже не услышит. И воспоминаний о самой красивой ночи в их жизни с ним не разделит. На следующий день Кифри скажет, что им нужны отдельные комнаты и выберет себе каморку на первом этаже с крошечным окном, из которого почти не видно неба, сославшись на то, что Олруггио просторная комната нужнее, ведь тот всегда мечтал о своей мастерской. Что же до Кифри… Кифри больше не может позволить себе детские грезы о звездах.