В начале сезона

Вуд оглядывается через плечо, опустошает стакан огневиски и прячет его за унылым кашпо на столе. Обычно он не нарушает запрет тренера, но каждый светский раут становится для него тяжким испытанием. Особенно, когда начинаются танцы, и ему приходится смотреть в потолок, пока не стихнет музыка – в противном случае, придётся кружить в вальсе первую попавшуюся ведьму, что встретится с ним взглядом. Про него и так говорят, что он странный. Вуда вполне устраивает, что его считают тупым. Быть тупым лучше, чем быть педиком – по крайней мере, в раздевалке. Это таким, как Дамблдор, можно. А вот таким, как Вуд, нельзя ни в коем случае – таковы уж правила большого спорта. Мир вообще восхитительно несправедлив, но у Вуда с этим мало проблем, пока можно играть в квиддич и… просто жить. Он до сих пор помнит, каким лёгким было тело Колина Криви. И как ему внезапно стало не всё равно, хотя обычно Вуд едва ли обращал внимание на этого мальчишку. Рука стягивает с подноса ещё один стакан огневиски – утром он выпьет зелье, примет холодный душ, а потом отправится на пробежку. Если не злоупотреблять, не так страшно. Многие злоупотребляют, но не Вуд. У него на это меньше всего причин. – Уже третий, – знакомо хмыкает кто-то. Вуд шарахается, стакан с огневиски падает на пол. Несколько секунд они смотрят на лужу огневиски и блестящие, как кристаллы, осколки на полу, как вдруг подлетает официант и накладывает «Экскуро». – Некрасиво получилось, – наконец, говорит Вуд, мельком взглянув на спину удаляющегося официанта – горло полосует несказанное: «Спасибо». – Я так и не сдал ТРИТОНы, – пожимает плечами Флинт. – А у тебя какие оправдания? Вуд растерянно машет рукой. Нет у него никаких оправданий – просто он меньше всего ожидал увидеть здесь Флинта, хотя это не должно быть настолько удивительно. Многие слизеринцы занимались тем, что получалось у них лучше всего – приумножали капиталы своих семей. Хотя Флинт, как ему казалось, выберет квиддич. Когда-то это имело такое большое значение. Впрочем, до войны многие вещи имели значение. Тогда очень жгла обида. В школьные годы Флинт ничего про себя не рассказывал, даже в те моменты, когда им вроде было хорошо, а уже после войны, когда закончились аресты и суды, Вуд обнаружил в себе странную гордыню – не интересовался, даже если знакомая фамилия вдруг всплывала в разговоре. Один раз Вуд даже сказал: «Кажется, он был капитаном сборной Слизерина», и ребята продолжили беседу без него, так ничего и не заметив. Рука тянется к ещё одному стакану. Стоило, конечно, отлипнуть от стола, но пятиться было уже некуда. Чего доброго, Флинт решит, что он просто пытается сбежать. Впрочем, трусливое бегство обычно слизеринцами поощряется и называется «тактическое отступление». – У Вас что, команда алкоголиков? – спрашивает Флинт, с любопытством его рассматривая. – Ты тут весь вечер лакаешь эту дрянь. – Не надо по мне судить всю команду. Тем более, вечер только начался, – пожимает плечами Вуд. – Я просто хочу отдохнуть – тяжелый выдался сезон. Вуд пытается понять, как так вышло, что Флинт наблюдал за ним, а он не обратил внимание. В школьные годы он всегда замечал это… или просто жадно ловил его взгляд, надеясь увидеть улыбку или какой-то другой сигнал. – Я знаю. – Знаешь? – уточняет Вуд, замирая со стаканом у губ. – Изучал Ваши матчи, – спокойно замечает Флинт. – Надо ведь понять, куда деньги вкладываешь. В голове Вуда медленно крутятся шестеренки. – Ты и есть новый спонсор? – А ты видишь других желающих? – интересуется Флинт. Вуд машинально окидывает взглядом зал: он понятия не имеет, кто эти колдуны и волшебницы. Все одеты с иголочки, в лучшие мантии – но наверняка не все из них спонсоры. Возможно, это какие-то знаменитости, но вряд ли спортсмены – их бы Вуд точно узнал. – Не знаю, не интересовался, – наконец, рассеянно отвечает он. – Деньги есть, и ладно. Не будет, найду другую команду. – Вот как ты теперь заговорил, – тянет Флинт, склонив голову в бок. – А раньше убиться был готов, лишь бы победа досталась Гриффиндору. – Я теперь не собираюсь убиваться, ни ради кого, ни ради чего, – отрезает Вуд и всё же опустошает стакан. В голову совсем не бьет – привыкание, что ли? Или огневиски, действительно, настолько дрянной, как Флинт и сказал. Он встречается с ним взглядом – Маркус насмешливо качает головой. В этот миг так знакомо покалывает ладони. – Что? – спрашивает Вуд, вскинув брови. – Не делай такое лицо. Ты ничего обо мне не знаешь, – добавляет он. – Мы оба ничего не знаем друг о друге. – Я тебя хорошо знал когда-то, – отвечает Флинт, не скрывая оценивающего взгляда. – В каких-то местах даже очень хорошо. Уши по-детски печёт. – Потому что я был ребёнком, – говорит Вуд, не скрывая досады. – Я всё что угодно был готов для тебя сделать. – Не демонизируй меня, – качает головой Маркус. – Я тоже был ребёнком. Тебе было пятнадцать, мне – шестнадцать. Я ни черта не знал об отношениях, – говорит он, бегло скользнув взглядом по залу. – Особенно… о таких. – А сейчас-то, наверное, многое поменялось, – насмешливо замечает Вуд. Ему кажется, Маркус только за тем и подошёл, чтобы рассказать, какой насыщенной была его жизнь и сколько в ней было похождений. Решил: почему бы не причинить боль по старой памяти – вдруг получится? – Не. Нихрена не поменялось. Рука Вуда замирает над стаканом. – Где ты остановился? – спрашивает он, не поднимая головы. – В «Дырявом котле», – отвечает Флинт, кажется, рассматривая стену. – А ты? – В «Дырявом котле». Хочется бросить какую-то многозначительную фразу, но вместо этого Вуд просто направляется к выходу, пока тренер не обратил на него внимание. Флинт нагоняет на улице – Вуд узнает звук его шагов и тяжелое дыхание. И сразу прохлада ощущается острее, ведь кожа становится такой горячей. «Зачем мы идём вместе?». Явно же не за этим. А если и за этим – на кой чёрт им обоим это нужно? Это было необходимо тогда. Может, им двоим, может, только Оливеру. Но сейчас… Под фонарём мелькает тень – Вуд машинально достает палочку, готовясь бросить щитовые чары или обезоруживающее заклинание, но это оказывается кошка, преследующая мышь. Всего лишь кошка. Кошка. А у него сердце ломится из груди. – Ты чего? – спрашивает Флинт за его спиной. – Всё закончилось. – А ты не боишься? Мгновение, и кончик хвоста исчезает в темноте. Ладонь Маркуса знакомо скользит по его боку, кочует на живот, вынуждая прижаться. Иногда он подходил вот так, со спины, и целовал за ухом, когда был в хорошем настроении. Они редко были довольны одновременно. Если Гриффиндор обыгрывал Слизерин, Маркус не хотел его прикосновений. Когда Слизерин обыгрывал Гриффиндор, Оливеру было очень больно. Кажется, они могли быть по-настоящему довольны друг другом только в начале сезона. Вуд вспомнил вдруг второй год после получения капитанской повязки – Маркус вырубил его во время первой же игры, выхватив дубинку у своего загонщика. Тогда он сказал, что ликвидировал его, как вратаря, и на это не стоит обижаться. Когда Вуд попытался его поцеловать, Маркус брезгливо отмахнулся и с победой не поздравил. Кажется, Вуд тогда плакал всю ночь. В коридоре тихо, но Вуд всё равно двигается осторожно, стараясь не создавать лишнего шума. Эта привычка осталась с Хогвартса – идти медленно, крадучись, чтобы не попасться Филчу на глаза. Присматриваться к пустым классам, чтобы было, где уединиться. Всем казалось, он живёт одним лишь квиддичем, но в голове Вуда был ещё и Маркус. Замок поддается с лёгким щелчком, и Маркус тут же толкает его в номер, знакомо расстёгивая на нём мантию и привлекая к себе. В школьные годы Вуд заплатил бы всё, что у него было, за возможность так легко отдаться ему в какой-нибудь комнате, не боясь, что их застукают в любой момент. Ему казалось, если быть достаточно ласковым и нежным, сердце Маркуса откроется. Всё же он был тупым, как деревяшка. Флинт толкает его на кровать, сбрасывает мантию на пол и расстёгивает рубашку. Глаза быстро привыкают к сумраку, но Вуд не успевает рассмотреть – Флинт вновь тянет его к себе, жадно целуя. Вуд невольно вспоминает, что та победа сразу же смешалась с горечью поражения. И радость, что бушевала в его сердце, когда он получил кубок, была отравлена страхом отвержения. Он знал, что Флинт никогда ему этого не простит. И Флинт не простил – так ни разу на него и не взглянул до самого выпуска, хотя у них были совместные экзамены. Вуд помнил, как десять минут стоял у двери купе в Хогвартс-экспрессе, пытаясь придумать, под каким предлогом позвать Маркуса на разговор, но не успел – увидел, как по вагону идёт Монтегю, и спешно занырнул к своим. «Мне жаль, что твоя команда проиграла, Маркус. Ты отличный капитан. Но моя команда победила честно. Я тоже отличный капитан». Это была вся его речь, заготовленная для случайной встречи. А потом случились осень 97-го и весна 98-го, и Вуд перестал волноваться о таких вещах. Он о многом перестал волноваться – больше ценил саму жизнь. Просто её наличие. – Её нет, – говорит вдруг Маркус, отрываясь от его губ – Вуд машинально тянется следом за ним, но замирает, пытаясь вникнуть в слова. – То, что ты пытаешься рассмотреть – этого нет. И никогда не было. Вот, – он отстраняется, показывая левую руку – такую же чистую, как той весной, когда они были вместе в последний раз. – Ничего нет. Ничего. Маркус смотрит незнакомо – с надеждой и, кажется, совсем не понимает, что это значит. А Вуд не может глядеть – слишком страшно. Так страшно, что горло сжимается, не позволяя вздохнуть. Он ощущает надлом – будто его деревянный каркас трещит и разваливается. И слёзы текут – так знакомо, словно ему снова семнадцать, и он плачет, прижавшись лицом к перегородке, зная, что Маркус, сидя в соседнем купе, ненавидит его. – Я тебе клянусь, её нет и не было никогда. Ты же знаешь, её нельзя свести, вот, посмотри… – Я хотел, чтобы она была, – шепчет Вуд, сжимая ладонью его предплечье, и давится собственным малодушием. – В тот год, когда он пришёл к власти, я хотел, чтобы она была. Тогда это бы значило, что он тебя не тронул. Что ты жив. – Я жив, – уверяет Маркус, укрывая его объятием – знакомо, как в начале сезона, до первого матча Гриффиндор против Слизерина. – И ты жив. Мы оба живы, – говорит Маркус, гладя его по спине. С его ладоней сошли мозоли, и Вуд мельком задается вопросом, когда Флинт в последний раз сидел на метле. Наверное, очень давно. Может, в то последнее лето. – Слушай, – Флинт поднимает лицо Вуда за подбородок – аккуратно, кончиками пальцев – и на миг касается губами его губ. – Я поздравляю тебя с победой. Твоя команда победила честно. Во многом благодаря тебе, потому что ты – отличный капитан. Но мне жаль, что моя команда проиграла. Потому что я тоже отличный капитан. Вуд беззвучно всхлипывает – собственные слова шумят в ушах, как морской прибой. Ему больно, но по-хорошему. Флинт всегда делал больно иначе. – Ты как узнал? – Узнал что? Секунду Вуд рассматривает лицо перед собой. Черты такие знакомые – он изменился, но остался прежним. И, возможно, Маркус думает то же самое, разглядывая его. – Почему именно эти слова? – спрашивает он, вытирая нос рукой. – Не знаю, как-то сами в голову пришли, – отвечает Маркус, вновь увлекая его в объятия. Он кажется сильным и несгибаемым, таким, каким и должен быть хороший капитан, но Оливер почему-то никогда не мог найти момент, чтобы это сказать. – Может, потому что ты бубнил их под дверью купе. Вуд тихо смеется через слёзы. – Почему не пустил? – Боялся, что нос тебе сломаю, – говорит Флинт куда-то в его волосы. – Так-то вроде и плевать было. Оценки за ТРИТОНы всё равно были отвратительные, так что репутацию хуже не сделаешь, да и очки бы уже не сняли. Но если бы ударил тебя, уже бы себя не простил. Думал, напишу летом, – замечает Маркус, стискивая руки чуть крепче. – Но узнал, что тебя в сборную взяли – а меня отец угнал работать в Министерство, где я за него разгребал бумажки. Я на стенку лез от злости и скуки. А потом была эта метка на Чемпионате мира. А потом… не знаю, – его голос странно падает, становится еле слышимым, так что приходится напрячь слух. – Как будто уже не было смысла. Вуд думает о днях. О тяжелых тренировках. О слезах. О тех прикосновениях, что были. И тех, которых не было. Он думает о двух-трех нежных словах, что Флинт успел сказать. И обо всех грубых, оскорбительных, ругательных выражениях, которыми он поливал его в лицо и за глаза. Он вспоминает оправдания, которые придумывал для Маркуса, и причины, по которым его грубость была обоснована. Вспоминает обиду, горькую и болезненную, и острые вспышки счастья, когда Флинт менял гнев на милость. Проиграть, чтобы выиграть. Выиграть и проиграть. – Ты меня любил хотя бы один день своей жизни? – Я тебя до сих пор люблю, – Маркус целует его в макушку, и это напоминает о чем-то – о тех моментах, что уже будто и не приносили никаких эмоций, потому что оказались похоронены вместе с друзьями, ставшими героями посмертно. Не чувство – воспоминание. Но Вуд ощущает, как оно иглой скребется в сердце, вынуждая его кровоточить. Ему нужно ценить эти моменты, потому что они в любой момент могут исчезнуть. Потому что настроение Флинта не стабильно, как погода, и сегодня он ласкает, а завтра – видеть не может. – Мне больше не семнадцать, – тихо говорит Маркус. – Я больше… больше не хочу срываться на тебе. – И мне больше не семнадцать, – отвечает Вуд. – Но я не знаю, что это значит. Потому что, кажется, он перестал жить тем летом, когда в небе впервые проступила Чёрная Метка. Потому что, вытаскивая тела погибших друзей, он всматривался в каждого мёртвого пожирателя, искренне надеясь, что Маркусу удалось скрыться. И сердце падало всякий раз, как ему казалось, он видит среди осужденных кого-то похожего на него. А потом оно просто устало падать. Может, потому что Флинт и до того ронял его достаточно. – Я всё ещё люблю тебя, – повторяет Флинт – и слышать это так больно и так сладко, потому что так было в фантазиях, а в реальности – никогда. – Всё ещё так же сильно, как прежде. Может, даже сильнее. Может, намного сильнее. – Может, я тоже люблю тебя сильнее, – отвечает Вуд. – Потому что я думал, что это сердце уже не может любить. Но оно может, – говорит Оливер, бегло касаясь своей грудной клетки. – А я думал, оно умерло, и я умер вместе с ним. Но я чувствую, что люблю тебя, хотя я уже ничего не люблю. И я чувствую, что чувствую, хотя я ничего не чувствую. Флинт тихо смеется. Мягко, не ехидно – и это что-то совершенно незнакомое. – По крайней мере, изъясняешься ты, как прежде. И я скучал по этому, как и по всему остальному. Слабая улыбка бежит по губам Вуда и остаётся на них лёгкой тенью.