«Игра на два фронта»

Декабрь неумолимо катился к концу, забирая с собой последние остатки студенческого спокойствия. Университетские коридоры превратились в зону боевых действий: сонные, измотанные студенты с красными от недосыпа глазами штурмовали кафедры, повсюду шуршали зачётные книжки, а в воздухе стоял стойкий запах дешёвого энергетика и мятной жвачки. Напряжение росло с каждым днём, и этот давящий зимний хаос удивительным образом отражал то, что происходило внутри их некогда дружной компании. После той снежной ночи в квартире Джина мир вокруг них не перевернулся, но его текстура изменилась. Она стала тоньше, хрупче, словно старый лед на реке Хан. Джин чувствовал себя так, словно обрёл крылья. Для него близость с Чонгуком стала той самой финальной точкой, после которой дороги назад не было. Он стал заботиться о младшем с утроенной силой: его кулинарные боксы теперь появлялись в рюкзаке Чонгука каждое утро, он лично перепроверял его рефераты по истории искусств и бережно следил, чтобы Чонгук не пропускал приёмы пищи из-за изнурительных тренировок. Джин любил открыто, честно и глубоко. Когда они сталкивались в коридорах, Ким Сокджин улыбался так ярко, что, казалось, мог разогнать всю декабрьскую серость. Но Чонгук... Чонгук начал медленно, едва заметно отступать. Получив то, чего требовало его уязвлённое эго — полное, безоговорочное подчинение старшего хёна, его тело и его душу, — Чонгук почувствовал странное пресыщение. Внутренняя стужа, которую он пытался заглушить горячим телом Джина, никуда не исчезла. Стоило ему вернуться в общежитие и увидеть Чимина, как вся иллюзия правильности его действий рассыпалась в прах. Чонгук по-прежнему задыхался от ревности, когда Чимин смеялся над чужими шутками. И это осознание собственного бессилия делало его раздражительным. Он стал реже отвечать на звонки Джина, всё чаще ссылаясь на «дикую загруженность перед сессией» или «дополнительные часы в спортзале». Он принимал заботу старшего, но теперь в его движениях сквозила ленивая, сытая снисходительность. Он позволял себя любить, но сам отдавал всё меньше, закрываясь в своей привычной глухой броне. В среду днём компания собралась в просторной студенческой столовой гуманитарного корпуса. За столом было шумно: Намджун эмоционально доказывал Юнги несовершенство какого-то нового законопроекта, а Хосок пытался отобрать у Тэхёна мандарин, весело смеясь на всю аудиторию. Джин сидел рядом с Чонгуком. Он аккуратно развернул салфетку и пододвинул к младшему контейнер с тёплыми токпокки, которые приготовил сегодня рано утром. — Поешь, Гуки. Ты всю ночь сидел за конспектами, у тебя лицо совсем бледное, — мягко сказал Джин, коснувшись ладонью плеча Чонгука. Чонгук даже не повернул головы. Он лениво листал ленту телефона, вяло ковыряя палочками в контейнере. — Хён, я не очень голоден. И вообще, не нужно было так рано вставать ради этого, — буркнул Чонгук, его голос прозвучал сухо, почти с досадой. — Я же говорил, что могу перекусить в автомате. Джин на секунду замер. Его улыбка чуть дрогнула, а в тёплых глазах промелькнула едва заметная тень обиды, которую он тут же попытался спрятать за мягким смешком. — Из автомата — вредно для твоего желудка. Мне не трудно, правда. Напротив них сидел Чимин. Весь этот месяц он наблюдал за парой с растущим, удушающим чувством потери. Он видел, как Чонгук, который раньше ловил каждый его вздох, теперь сидит рядом с Джином. И хотя Чонгук сейчас казался отстранённым, сам факт того, что Чонгук *принадлежит* Джину, выжигал Чимина изнутри. Собственничество, смешанное с уязвлённой гордостью, достигло своего пика. Чимин не привык проигрывать. Особенно Чонгуку, который всегда был его верной тенью. Чимин медленно отставил свой стакан с соком, внимательно глядя на Чонгука. — Знаешь, Джин-хён, — вдруг с лёгкой, почти неощутимой язвительностью произнёс Чимин, привлекая к себе внимание всего стола. — Ты слишком его балуешь. Наш Гуки скоро совсем разучится самостоятельно выживать. Он ведь привык, что вокруг него все бегают. Раньше я за ним следил, теперь ты... Прямо эстафета. В столовой на секунду повисла неловкая тишина. Намджун перестал говорить, Юнги медленно поднял взгляд от своей чашки, а Хосок перестал улыбаться, почувствовав, как воздух между парнями внезапно потяжелел. Чонгук резко вскинул голову. Его глаза встретились со взглядом Чимина. Внутри Чонгука всё перевернулось: это был первый раз за долгие недели, когда Чимин открыто, при всех, проявил этот собственнический, ревнивый интерес. Сердце младшего забилось в сумасшедшем ритме. «Наконец-то. Ты ломаешься, Чимин», — ликующе закричал внутренний голос. Забыв обо всём на свете, забыв о сидящем рядом Джине, Чонгук буквально впился взглядом в Чимина, на его губах появилась дерзкая, вызывающая усмешка. — Тебе-то что, Чимин-а? — с намёком протянул Чонгук, выделив интонацией его имя. — Ты ведь сам отказался от этой «эстафеты». Теперь у тебя другие заботы. Новые друзья с танцевального, например. Чимин слегка прикусил губу, его пальцы сжали край стола. Этот укол достиг цели — намёк на его недавние свидания был слишком очевидным. Между двумя младшими полетели такие искры, что не заметить этого мог только слепой. Это была их личная, тайная война, в которой они использовали свои старые обиды и невысказанные желания как оружие. И в этой войне Ким Сокджин был всего лишь фоном. Джин сидел неподвижно. Он переводил взгляд с торжествующего лица Чонгука на уязвлённого Чимина, и внутри него что-то медленно, со страшным скрипом ломалось. Он не был глупым. Он был ранимым, влюблённым, но далеко не слепым. То, как Чонгук только что посмотрел на Чимина... в этом взгляде было столько страсти, столько ярости и тёмного, живого чувства, сколько Чонгук никогда, ни разу не направлял на самого Джина. Даже в их самую интимную ночь. В постели Чонгук был ненасытным, требовательным, но его взгляд всегда оставался словно затуманенным, направленным куда-то внутрь себя. А сейчас он смотрел на Чимина так, словно вокруг них рушился мир. Джин почувствовал, как к горлу подступает горький, удушливый ком. Ощущение того, что тебя используют как декорацию в чужой драме, обожгло лицо стыдом. — Я... мне нужно в библиотеку, — тихо сказал Джин, поднимаясь со своего места. Его голос слегка дрожал, но он изо всех сил старался держать спину ровно. — Профессор Пак ждёт отчёт. — Хён, подожди, я... — Намджун попытался подняться, чувствуя, как сильно ранили Джина эти слова, но Джин лишь махнул рукой, заставляя друга сесть обратно. Чонгук даже не обернулся, когда Джин уходил. Он продолжал смотреть на Чимина, ведя свой безмолвный диалог глазами. Для него уход Джина прошёл абсолютно незамеченным. Единственным, кто поднялся из-за стола следом, был Тэхён. Он вышел из столовой через пару минут после Джина. Его шаги были быстрыми, решительными. Он нашёл старшего на лестничном пролёте между третьим и четвёртым этажами — там обычно никто не ходил, это было глухое, тихое место. Джин стоял, прислонившись лбом к холодному оконному стеклу. Его плечи мелко подрагивали, а пальцы судорожно сжимали лямку рюкзака. Он не плакал всхлипывая, нет — он просто тихо, беззвучно плакал, позволяя крупным слезам катиться по щекам. Это была боль человека, который начинает осознавать страшную, уродливую правду, от которой так долго бежал. — Хён... — тихо позвал Тэхён, останавливаясь на несколько ступеней ниже. Джин вздрогнул, наспех вытирая лицо тыльной стороной ладони, и попытался повернуться, натянув свою привычную маску «старшего брата». — О, Тэхён-а... Ты чего здесь? Иди обратно, там мясо остынет... — Хён, перестань, — Тэхён быстро преодолел разделяющее их расстояние и мягко, но крепко перехватил запястья Джина, заставляя его опустить руки. Тэхён посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд художника был полон такой невыносимой, концентрированной боли и нежности, что Джин от неожиданности замер. — Перестань притворяться, что всё в порядке. Пожалуйста. Тебе ведь больно. Я вижу. — Тэхён-а, я просто... просто устал. Сессия, диплом... — Джин попытался отвести глаза, но Тэхён не позволил. — Это не из-за сессии, хён. Это из-за Чонгука, — имя младшего Тэхён выплюнул с явным отвращением. Он сжал ладони Джина чуть сильнее, его голос упал до ломающегося шёпота. — Он не стоит твоих слёз. Он не стоит ни одной секунды твоего времени. Он слепой, эгоистичный дурак, который не видит, какое сокровище находится рядом с ним. Хён... если бы ты только знал... если бы ты только позволил кому-то другому... Тэхён замолчал, его дыхание перехватило. Слова рвались наружу с такой силой, что едва не сожгли горло. Ему хотелось прямо сейчас прижать Джина к себе, спрятать от всего мира, поцеловать эти заплаканные глаза и кричать о том, как сильно, как безнадёжно он любит его уже три года. Ему хотелось стереть Чонгука из памяти Джина, выжечь его оттуда кислотой. Джин смотрел на Тэхёна с глубоким замешательством. Он был слишком поглощён собственной болью от предательства Чонгука, чтобы правильно растолковать странную, отчаянную интонацию младшего. Он принял это за высшую степень дружеской поддержки и сострадания. — Спасибо, Тэхён-а, — Джин слабо, вымученно улыбнулся, мягко высвобождая свои руки из его хватки. — Ты хороший друг. Мне правда нужно побыть одному. Пожалуйста, не говори ничего Чонгуку. Не нужно ссор. Джин развернулся и быстро пошёл вверх по лестнице, оставляя Тэхёна стоять в полумраке пролёта. Тэхён медленно опустил руки. Его пальцы всё ещё хранили тепло кожи Джина. Внутри него в эту секунду умерли последние остатки жалости к Чонгуку. Ненависть, горевшая в его груди весь этот месяц, наконец оформилась в четкий, холодный план. «Ты обещал, что он не поверит мне, Чонгук, — подумал Тэхён, и его лицо превратилось в ледяную маску. — Хорошо. Я не буду ничего говорить. Я просто подожду, пока ты сам совершишь свою главную ошибку. И тогда я заберу его у тебя навсегда». Финал этой затянувшейся игры наступил в пятницу, прямо перед началом рождественских каникул. Кампус почти опустел, большинство студентов уже разъехались по домам. Джин сидел в своей квартире, собирая вещи. На выходные он планировал поехать к родителям в Квачхон, чтобы немного перевести дух и побыть вдали от Сеула, который в последнее время душил его. Он надеялся, что Чонгук поедет с ним — он звал его вчера, но младший снова неопределённо буркнул что-то про «дела в общежитии». Около семи вечера на телефон Джина пришло уведомление. Это было сообщение от Чимина в их общем чате компании: «Ребята, мы в баре "Neon" возле стадиона, празднуем окончание семестра! Кто ещё в городе — подтягивайтесь, Юнги-хён проставляется!» Джин вздохнул. Ему не хотелось идти в шумное место, но мысль о том, что он увидит Чонгука и, возможно, они смогут нормально поговорить перед разлукой, перевесила. Джин оделся, накинул пальто и вышел в морозный вечер. Бар «Neon» встретил его полумраком, грохотом музыки и запахом дешёвого алкоголя. Джин огляделся, пробираясь сквозь толпу у барной стойки. В дальнем углу он заметил их привычный столик. Там сидели Намджун, Юнги и Хосок, о чём-то громко переговариваясь. Но ни Чонгука, ни Чимина, ни Тэхёна за столом не было. — О, Джин-хён! Ты пришёл! — Хосок радостно замахал рукой, двигаясь, чтобы освободить место. — Садись, Юнги тут такую поляну накрыл! — Привет, ребята, — Джин сел, натянуто улыбаясь. — А где остальные? Чонгук не с вами? — Да они ушли минут двадцать назад, — лениво отозвался Юнги, делая глоток пива. — Чимину показалось, что здесь слишком шумно, он пошёл проветриться на задний двор. Чонгук пошёл за ним — сказал, что нужно поговорить. А Тэхён... я не знаю, он вроде в туалет ушёл или тоже на улицу. Внутри Джина что-то тревожно ёкнуло. «Пошёл за ним». Эти слова отозвались глухим, нехорошим предчувствием внизу живота. Джин поднялся со стула, не успев даже снять пальто. — Я сейчас вернусь, ребята. Пойду поищу их, — сказал он и, не дожидаясь ответа, направился к служебному выходу, который вёл на задний двор бара. Задний двор представлял собой узкий, заваленный пустыми ящиками переулок, освещённый лишь одной тусклой неоновой вывеской. Здесь было тихо, музыка из бара доносилась лишь глухим, далёким эхом. Снег медленно падал на асфальт. Джин приоткрыл тяжёлую железную дверь и сделал шаг наружу. Он собирался позвать парней, но звуки чужих голосов заставили его замереть на месте, вжавшись в тень кирпичной стены. В нескольких метрах от него, под тусклым светом неона, стояли Чонгук и Чимин. Чимин стоял, прислонившись спиной к стене, его куртка была расстёгнута, а лицо казалось бледным. Чонгук стоял вплотную к нему, практически блокируя все пути к отступлению. Его руки упирались в стену по обе стороны от головы Чимина. — Хватит бегать от меня, Чимин. Я больше не могу, понимаешь ты это или нет?! — голос Чонгука сорвался на глухой, отчаянный крик. В нём было столько боли, столько подлинной, безумной страсти, что Джину показалось, будто его ударили под дых. — Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я действительно забыл тебя? — Чонгук, прекрати... у тебя есть Джин-хён, ты с ним... — Чимин попытался отвернуться, но его голос звучал слабо, в нём больше не было прежней уверенности. Ревность сделала своё дело — Чимин был сломлен. — Да плевать мне на Джина! — жестоко, без малейшего колебания выкрикнул Чонгук, и эти слова эхом разнеслись по пустому переулку, насквозь прошивая сердце стоящего в тени Сокджина. — Ты прекрасно знаешь, зачем я с ним! Я просто хотел, чтобы ты обратил на меня внимание! Чтобы ты почувствовал то же самое, что чувствовал я, когда ты гулял с другими! Мне нужен только ты, Чимин. С самого первого дня. Я использовал его, понимаешь? Всё это время это был просто способ дотянуться до тебя! Чимин замер, его глаза расширились. Уязвлённое эго было удовлетворено, а старая, подавленная влюблённость в Чонгука вспыхнула с новой силой. — Гуки... — выдохнул Чимин. В следующую секунду Чонгук резко, голодно потянулся вперёд и впился в губы Чимина поцелуем. И это был поцелуй, которого Чонгук ждал годами — искренний, сумасшедший, лишающий разума. Чимин не оттолкнул его. Напротив, его руки взлетели вверх, обхватывая шею Чонгука, отвечая с такой же долгожданной страстью. Они слились в одно целое под грязным неоновым светом, окончательно перечёркивая всё, что было до этого. Джин стоял в тени двери. Мир вокруг него не просто рухнул — он испарился, оставив после себя лишь выжженную, ледяную пустоту. Слова Чонгука — «Да плевать мне на Джина... Я использовал его» — крутились в его голове, как заезженная пластинка, с каждым разом вырывая куски из его живого сердца. Вся его забота, все его тёплые обеды, его ночные признания, его слепое, абсолютное доверие... всё это было лишь дешёвой разменной монетой в игре двух заигравшихся мальчиков. Его растоптали. Использовали как ветошь и выбросили за ненадобностью, как только план сработал. Джин сделал медленный шаг назад, внутрь бара, стараясь не издать ни звука. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза — абсолютно пустыми, выжженными дотла. Боль была настолько сильной, что он даже не мог дышать. Он не заметил, что на противоположной стороне переулка, за углом здания, стоял Ким Тэхён. Тэхён видел всё от начала до конца. Он видел поцелуй Чонгука и Чимина, видел уходящего, сломленного Джина. На лице Тэхёна не было удивления. Лишь тяжёлая, страшная решимость. Он перевёл взгляд на целующуюся пару, и на его губах появилась ледяная, пугающая улыбка. — Конец игры, Чонгук, — тихо прошептал Тэхён в морозный воздух. — Ты получил своего Чимина. Но Ким Сокджина ты больше не увидишь никогда. Я тебе обещаю. Тэхён развернулся и пошёл вслед за Джином, готовый собирать осколки человека, которого любил больше жизни, и увозить его как можно дальше от этого проклятого места.