Ahd ü Merhamet / Обет и милосердие

О ней говорили с жалостью, но без понимания. В этом не заставляли сомневаться. Лишь эхом отдавались неприятные "и её сломили, одну из сильнейших". - Жизнь - один день. И он сегодня. - не сдержался, крикнул как Хазарфен у того же фонтана. - Султан, кажется. - услышал отчётливый голос одного из янычар, проходящего мимо. - Повелитель. Ты прав, узнал. Тогда послушай и войску передай ещё... - вдохнул поглубже. - Валиде Султан пострадала достаточно, теперь станет счастливой в тишине и отдалённости от интриг. Даже не шептался никто, не поняли. Валиде Кесем Султан ещё ни разу за жизнь не оставалась вдалеке и от трона, и от интриг. Никогда. Даже теперь оставалась опорой трона, так как именно благодаря ей он остался никем не тронут, его не пошатнула ненужная стычка. Правда только стоило это чувственной жизни. Мустафа отдалился, поначалу почти неощутимо, а теперь... - Передайте ему, что всё закончилось. Большого шага влево не требуется. Стражник кивнул. Ему не доверяли, и от ощущения мог быть ненадёжным. Потому получил самую сдержанную и ничуть не радостную улыбку. С Кеманкешем долго не связываться не могла, не привыкла без чувства безопасности, которое он дарил ещё со своего первого появления там. В минуты, когда видел совсем без одежды и слегка опечаленную. Тогда причин было не настолько мало для тяжёлых мыслей. В то время гордость ещё не потерпела удачного на себя покушения. За окном начался первый снег, который немного походил на небольшой дождь, что начинает весну. Подумала вдруг о том, что давно не видела сына, лишь к нему впервые настолько не хотелось спешить. При всей любви, которая родилась из уважения, что он так требовал ещё до всего произошедшего. - Выпьем кофе? - Вместе? - немного испугалась его голоса над ухом, не ожидая в такие минуты увидеть или услышать. - Если Вы против, пойду вина сам попрошу. - знал, что лишь так не отпустит, позволяя всё, что заставило бы забыть о такой возможности. Протянула руку без мягкости. Не терпела его требований, как бы те не проявляли себя. Касание отдалось болью в бёдрах, вспомнились его точные и нежные движения тогда. Когда совесть ещё громко напоминала о важности заботы. Подарённой ею в глубоком лишь детстве искренне и невинно. В том прошлом, что лишь казалось добрым. Кесем Султан и тогда искала себе опору, чтобы не допустить его к настоящей власти. Далеко не нужной ему, когда бы только сказала, смог бы понять, по мнению регента огромной империи. Его империи, в которой им обоим уже не хватало места. Год или даже два это висело в напряжённом воздухе между ними до тех слов матушки, что он не достоин этого трона. Не державы, и то уважение, трона. - Кеманкеш совершенно не помог тебе, не так ли? Женщина потянула в лёгкие яркий аромат. Не успокаивал, но пробудил желание поддержать беседу. Не сразу, после нескольких десятков секунд тихой игры сверчков с каплями ночной росы на листах над ними. - Сделал что-то намного важнее. Остался со мной. - Сейчас нет меня того, за которого борешься. - тихо кинул, собственнически обнимая. Кесем Султан уже знала, не от него узнает впервые. Но быть нежнее хотелось. Изнутри исходило желание, от сердца. Не самого большого его сердца, что поразила уже не она. Обида на чужие слова о его единственной любимой. Любимая женщина была сначала его ангелом, а теперь грех и искушение, которому хотелось поддаться. Когда-то он даже верил во взаимность своих чувств. После той ночи, когда он с особой точностью и трепетом пытался помочь справиться с болью и вернуть её к жизни, казалось, что у них может что-то получится, но сам всё разрушил. Теперь Валиде рядом даже сидеть боится и касается без прошлой мягкости и трепета, будто неохотно всё это делает. Да и кофе она согласилась попить, только чтобы он не пил вино.  Госпожа тоже погрузилась в мысли и воспоминания. Она помнила, как Мурад нежно, боясь навредить и напугать, пытался помочь. Тогда она искренне верила, что у них что-то может получиться после её возвращения, что она сможет заставить его забыть жестокость, но всё это забылось, когда он её слабую и сломленную посадил в темницу. От этого ей снова захотелось плакать, но этого никак нельзя допустить.  Не перед ним. Только перед Мустафой теперь может плакать. Он не осудит, не посчитает слабой и не причинить боль, видя слезы. Султанша даже не заметила, что положила руку на ногу Мурада, но мягкости в этом действии не было, ведь у неё не было больше для него нежности. - Валиде, почему Вы молчите? - спросил, ласково огладив её лицо, с которого ещё не сошли ссадины и синяки. - Я не хочу говорить, ведь каждое моё слово может вызвать твою жестокость. - Я…Не могу быть к Вам жесток. - попытался оправдаться повелитель. - Можешь. Ты меня слабую и напуганную отправил в темницу. Шах ломал в течение нескольких месяцев, а ты окончательно разрушил за один день. - Валиде, мне жаль. - Мне себя уже не жаль. Я разрушена, и это видят все кроме тебя. Ты обещал помочь, но сделал хуже. Мурад только сейчас полностью осознал, насколько его матушка сломлена. От прошлой госпожи не осталось и следа. Она была осунувшейся, ведь после возвращения почти не ела, плечи мучительно опустились, на лице ярко выделялись синяки и крупные ссадины, которые ещё долго будут сходить с красивого лица.  - Валиде… - тихо и как-то сдавленно прошептал. Хотел сделать её счастливой, а только боль причинил. - Не нужно сейчас ничего говорить. Верни мне Кеманкеша, только он был рядом со мной, лишь он может вернуть меня к жизни. Большего мне не нужно. Огонь ревности зажегся в ту же секунду, как она сказала те слова. Хотелось запереть её, чтобы больше она никому не досталась, но это значит, что она снова будет пленницей. С ней так поступать не хотелось, но по-другому не знал как поступить. Мурад вдруг осознал, что забыл о нежности, впустив в свою жизнь жестокость. Только с ней нельзя было быть жестоким, ведь теперь этим можно легко разбить её и больше никогда не склеить осколки. Та площадь, флаги и колонны вдалеке были столь же холодны и не шевелящиеся как её редкие маленькие украшения на волосах. Редко появлялись которые, а значили много. Их Кесем Султан иногда использовала для почтения памяти одной из своих наставниц, от которой остался только один след, - дядюшка Мустафа в комнате за большой железной дверью. - Так сломили уже, проведу. - не знал как обратиться, поэтому в руку вложил украшение - тавиз (подвес-амулет), который женщине лучше было не снимать. - Кеманкеш будет ждать меня у кареты там. - не спрашивала и даже лёгкой невозможности не допускала. Сын был виноват Мустафу, честь и любовь, что превратил в милосердие, когда обет давал против неё. Тонкое золото нового украшения напоминает об этом, а слова на нём - о возможности, что они так незаметно утратили. В надежде, что их связь никак не разорвать. А сейчас в его руке был тавиз, слуга зачитывал письмо с угрозой, которого даже не было в его руках, она же была вдалеке. И если кто-то дочитал изречения на украшении, в них должны были увидеть благочестивые слова. Исключительно. Лишь для них с валиде "Свет остаётся" и "Молчание - доверенное обязательство" намного глубже правильных слов, к которым не остаётся вопросов. Её рука, должно быть, уже устало упала в крепкую руку воина. И хорошо когда так, не заметит пропажи ещё несколько десятков минут точно. А после... другие тёмные глаза как-то отвлекут.