Ящичек KameletVesten

      Мюнхен поздней весны не был таким сказочным, как зимний. Не лишенный очарования цветущих парковых деревьев, отмытых каменных брусчаток и сверкающих от солнечного света окон. Мариенплац не украшали гирлянды и милые лавочки с безделушками, Только шпиль старой ратуши разделял чистое голубое небо, как молчаливый старец наблюдавший на толпы туристов. Тихий туристический центр Германии мало подходил для медового месяца, особенно для тех кто всю жизнь тут жил (да и для того, кто прожил уже лет шесть, седьмой год пошёл).       Для Эмерика и Моисея, они же Союз и Рейх, этот город, эта площадь и особенно эта терраса у дворцового строения имели своё сакральное значение. Пускай не зима, полы тяжелых пальто приподнимал свежий альпийский ветер, вокруг было слишком людно — всё равно. Тот момент, когда Союз обхватил лицо любви всей своей жизни и проорал как того сильно любит и получил в ответ тихое признание биением сердца — они пронесли через мир мёртвых и пронесут через всю свою человеческую жизнь.       Кравчик внутренним чутьем подозревал что Моисей что-то удумал. Выдавало того постоянное нервное похлопывание по карману и поглядывание на часы. «Клянусь, Мосе, — прошептал на подъеме по лестнице Эмерик. — Если на площадь Мюнхена вывалится советский военный оркестр и исполнит «Обручальную», тут же подам на развод!». Вместо ответа, ныне официальный муж лишь растерянно фыркнул, отводя взгляд. Рейху давно стоило смирится с союзовскими глупостями и сделать поблажку, что тот недавно перенёс операцию на открытом сердце, но угомонить того хоть чуть-чуть он надежды не терял. — Эмерик, — Моисей взял его ладонь в свою.       «Началось», — смиренно подумал тот, поворачиваясь лицом. — Знаю, — Тавади хмыкнул. — Ты не любитель всякой сопливой романтики, даром что сериалы для домохозяек потребляешь тоннами… — Ты сам меня уговаривал ещё серию посмотреть «Сбежавшей монахини». — Я должен был быть уверен, что Сальма не вернётся к Джейкобу! — Моисей резко качнул головой. — Так! Не сбивай с мысли! В общем, мы хоть уже и две недели как официально мужья.       Тавади присел на колено, извлекая из кармана черную бархатную коробочку. Туристы обернулись на них, шепча тихонько и снимая исподтишка. Эмерик еле сдержался, чтобы не дать любимому по затылку оплеуху, но сдержался. Союзу это нужно. В серьезном брутальном мужчине никогда не умирал романтичный юноша из петербургского дворца. Ничего, Рейх не сахарный. А на слишком агрессивные посты в соцсетях у него есть решение в лице одного или даже двух айтишников промышлявших в тёмной стороне интернета. — Уважаемый Эмерик Кравчик, — он открыл коробочку, в свете солнца сверкнули золотые прожилки на черных кольцах. — Согласны ли вы со мной быть и в здравии, и в бедности и в споре чья очередь мыть посуду? — Во-первых, кто больше жрёт — тот и моет, — Эмерик сжал губы, чтобы не выдать предательскую умилительную улыбку. — Во-вторых, ты в курсе, что моё «нет», уже ничего не решает?       Моисей тяжело вздохнул, взгляд у него стал как у верной овчарки, которую не за что дёрнули за ухо. Что поделать, от рейховской придури тоже избавиться сложно. — В-третьих, — Рейх уложил ладонь на его щеку. — Да, Моисей Тавади. Я согласен.       Тот того только и ждал, вскочил с колена, подхватив супруга в крепкие объятия и покрывая капризные губы. — Моисей, люди! — шикнул Кравчик, пытаясь отвернуться.       Тот лишь громко чмокнул его в губы, обернувшись на людей и состроил такое сложное выражение лица, что все как-то резко отвернулись и выключили телефоны. Воспользовавшись моментом, Эмерик взял кольцо поменьше и придирчиво рассматривая. Красивый, минималистичный дизайн. Дорого, но не броско. Как и любил падкий на модные лейблы змей. Внутри кольца он углядел интересную гравировку: прямые линии разной толщины и высоты. — Это… — Кравчик сощурился, кажется ему тоже пора покупать очки. — Аудио дорожка? — Ага, — Тавади провел кончиком ногтя по линии. — Это мой голос говорящий «змеюка». А на моем твое излюбленное — «балбес». — Так вот зачем ты мне постоянно телефон в лицо совал! — Ну микрофон ниже ремня голос не пишет… — Моисей! — Эмерик шлепнул его по плечу и фыркнув, уложился лбом на его плечо. — Такой балбес. — Твой, — он пригладил отросшие блондинистые пряди и зловеще прошептал. — Навеки-и-и-и.       Спорить было невозможно, да и не зачем. Кравчик вытянул левую руку, оттопырив безымянный палец. — Правая же, — растерянно произнес Мосе. — В Германии носят на левой, балбес.       Он артистично хлопнул себя по лбу ладонью и любовно надел кольцо. Подняв его руку, поцеловал тыльную сторону ладони. — Надеюсь, — Эмерик довольно рассматривал украшение. — С союзовскими глупостями на сегодня всё? — Обижаешь! — Моисей повернулся. — Ребят, пора!       От группы туристов отделились тщательно прятавшиеся парни с инструментами. — Моисей Тавади Абидович! — не удержался Эмерик.       А тот уже не слушал, взяв его ладони в свои махнул музыкантам: — Венский вальс! — и обольстительно невинно сдвинув бровки домиком, промурлыкал. — Потанцуем?       Как будто был выбор. Как только заиграл первый аккорд, Моисей повёл Эмерика по всем знакомым «раз-два-три», и не было возмущения толпы и осуждающего свиста. Кто-то тоже не умело, но любовно закружился в звуках прекрасной музыки. Рейх поднял взгляд на самые чистые, лучистые глаза в мире: — Люблю тебя, — и улыбнувшись, толкнулся первым губами в улыбающиеся губы мужа.       Тавади не ответил, крепче прижимая того к себе.

***

      Гостиницу они выбрали скромную, но очень уютную. Моисей заказл бутылку шампанского в номер, чему Эмерик был несказанно рад. У него тоже была небольшая «союзовская глупость». — Эм, — выпив полный бокал, постукивая по ножке произнес он. — Я в ванную отойду. Ненадолго. — Иди конечно, чего отпрашиваешься? — Моисей закинул клубнику в рот, подозрительно сощурился наблюдая как тот берёт пакет с пола. — Чего удумал, змеюка? Надеюсь ничего по мои «кустистые кущи»? — Это прибережем на, как там у вас, золотую свадьбу. — Что ж, начну тогда потихоньку булки разминать. Через годик, два. Или может подождешь когда меня деменция хватит? — Да ну тебя.       Скрывшись за дверью, Эмерик глубоко вдохнул. Тяжело, но надо. Просто надо. Ничего в этом такого нет! В каком только они уже виде друг друга не видели. И не самом эстетичном. А тут эстетики с горкой даже.       Моисей заскучав лениво наблюдал на телки какую-то неинтересную драму с парнем и семью девицами. Смотря как герой мечется то от одной, то к другой, игнорируя «ту самую», мысленно окрестил его сказочным идиотом. Сердце же не обманешь! Он это мог подтвердить ещё в первой жизни. — Моисей, — дверь ванны приоткрылась. — Выключи телвизор. И приглуши свет.       Тавади встрепенулся. Расстегнув ворот рубашки, послушно выключил телевизор. А вот свет оставил. Он никогда ни при каком условии не упустит ни миллиметра любимого тела. И в самом ярком свете, чтобы каждую родинку рассмотреть! — Свет, — с укором наполнили ему. — Да чего ты смущаешься! — Моисей хлопнул себя по коленкам. — Выходи уже, муженёк.       Тяжелый вздох. Дверь отворилась. Эмерик вошёл в спальню, старательно отводя взгляд и очаровательно покраснев.       Тавади забыл как дышать. Бегло взглянул на экран электронных часов: пульс чуть повышенный. Второй удар ему не светит, хотя был очень близок.       Эмерик облачился в белоснежный корсет под грудь, от которого за спиной спускался ажурный короткий подол, подобранный атласным бантом. Нежные атласные стринги, шею покрывал чокер с сверкающими каплями страз, а самое главное: на обнаженной здоровой ноге игриво цепляла взгляд свадебная подвязка. — Стыд какой, — Кравчик сложил руки на груди, низко опуская голову. — Змеюка, — восхищенно прошептал Моисей. — Ты на мою смерть оформил неебически огромную страховку что ли? — Что? — Я сейчас кони двину от такой сексуальности! — Моисей поднялся, восторженно осматривая его. — Скажешь тоже, — он нехотя опустил руки. — Почти сорокалетний мужик в белом… — Опять шарманку завёл эту! — Тавади взял его ладони в свои. — Мне напомнить, как я люблю облизывать изюм? — Фу, — Эмерик сморщил нос. — Так, так, мужинёк, — голос Мосе понизился то томного рыка. — Позволишь сорвать… твою подвязку?       Кравчик фыркнул, толкнув его на кровать. Уместив здоровую ногу между его ног, высокомерно взглянул сверху вниз. Моисей улыбнувшись, наклонился. Подцепив губами сначала кожу, нежно чмокнул. Ещё. В груди Рейха поднялась волна тепла. Поглаживая бледные бёдра, ненароком забираясь пальцами под ткань стринг, Тавади подцепил зубами ткань. Поднял взгляд и не разрывая зрительный контакт, потянул вниз. Ниже. Эмерик закусил губу, нежно смяв его кудри между пальцев. Отбросив в сторону подвязку, Мосе задумчвио смотрел на него, наглаживая ноги, бёдра: — У меня появилась одна идейка. — Опять какое-то извращение, — устало выдохнул Кравчик. — Никаких тачек или стоек, — он остранился, сняв с себя рубашку. — И гимнов. Можешь… эм. Ну. — Говори уже, напомню мне приходилось ставить тебе укол. — Болючий между прочим, — буркнул тот и осмелев наконец произнёс. — Я лягу, ну а ты сверху. На лицо.       Настало время вспыхнуть Эмерика. Покраснел он так, что белый чокер стал совсем белоснежным на фоне алой кожи. — Извращеец, — прошептал он. — Ну, не хочешь, ладно. — Я не сказал «нет», — он наклонился, стягивая с себя трусы. — Только давай осторожнее. — Дорогой, — Моисей хитро хмыкнул. — Я своим языком… — Молчи! — Эмерик легонько стукнул его по лбу. — Одно единственное условие — молчи!       Он не обиделся. Возбуждено сдёрнул подушку, укладываясь. У Эмерика от смущения всё задеверенело. Аккуратно взобравшись сначала на широкую грудь, опустил взгляд: точно? Моисей утвердительно кивнул, устраиваясь поудобнее.       Кравчик закрыл глаза, пытаясь выровнить дыхание. Нет, он в постели в какие только места языком не лез и туда тем более. Но в этой позе было столько всего смешанного. От доминантности до полной уязвимости. Вздохнув приподнялся выше, устраивая колени поудобнее. Поправил протез, чтобы не давил на колено. Поднял бёдра повыше, цепляясь руками за спинку кровати. Замер, выжидая. Моисей дразнясь, сначала действовал только руками. Мял, поглаживал обнаженную кожу. Надавливал, призывая опуститься ниже. Эмерик зажмурился, приопускаясь. Первое касание языка вызвало мощный удар током между лопаток. Вскрик сам вырвался с губ, он выгнул спину дугой. Мосе прижал ладонь к его пояснице, возвращая. — М-мосе, — Кравчик облизнул губы. — Может не надо? Это слишком для меня.       — Надо, — Моисей сжал его бёдра обеими руками. — В этом и смысл.              Не нашёл что ответить, моргнув, все же вернулся. Мосе вновь дал ему время обвыкнуться, действуя руками, нежно целуя внутреннюю сторону бедра. Ниже, выше. Горячее дыхание не жгло, ласкало кожу.       Язык прошёлся длиннее, по касательной. Эмерик мучительно застонал, сжимая спинку кровати. Ещё, коротко. Длинно, оставляя влажную дорожку. Дыхание сбилось под горлом, из горла вырывалось жалостливое постанывание.       Моисей совершенно не собирался жалеть его.       Кравчик подумал, что всё что до это он творил было какое-то забавой девственника. Сейчас он так жадно, жарко впивался губами, мокро подлезая языком, что немец заподозрил его в изучении профильной литературы. Каждое движение точно попадало по чувствительным точкам, выбрасывая сознание до доисторического: ещё! Больше, больше!              Моисей постанывая, впился так глубоко, что Эмерик сорвался на крик. Чувствуя, что ещё чуть-чуть и всё закончится, он не выдержал:              — Союз! П-пожалуйста, — он сглотнул, слизав влагу над губой. — Я хочу кончить с твоим членом.              Мосе замер. Эмерик едва вдохнуть успел, как тот ловко, любовно опрокинул его на лопатки на другую сторону кровати.       — Змеюка, — его глаза яростно блеснули. — Это нечестно.              — М-мм? — он потёр аккуратно коленом внушительный бугор на брюках.              — Ты же знаешь, — Тавади наклонился вкрадчиво шепча прямо в губы. — Мне башню сносит, когда ты просишь. Так.              Вцепился жадным поцелуем, сминая возбужденный вдох Кравчика. Тёрся так яростно и агрессивно, ещё секунда и так прямо сквозь одежду отымеет «по самое нехочу». В глазах Эмерика вспыхнули огни скорой помощи: с момента операции прошло не так много времени. А такой скачок давления может плохо закончиться.       Напрямую не попросишь, нужно включить своё очарование:              — Мосе, — нежно мурлыкнул он, прикрыв глаза. — А можно тоже маленькую просьбу?       Тот замер. Осторожно обернулся. — Ты чего? — Рейх приподнялся на локтях. — Да смотрю, может в шкафу кто приныкался, — он обернулся, подозрительно сощурившись. — А то по шкале наших просьб, вдруг ты третьего позвал.       Эмерик закатил глаза, тяжело вздохнув: — Куда? Мне тебя за глаза и за уши хватает. — За уши обычно твои ноги, — не удержался от каламбура тот.       Легкий стук по лбу. Понял, но не осознал. — Так чего изволите? — Моисей подцепил его губы, нежно чмокнув. — Хочу сегодня… нежно, — он потёрлся о его торс. — Хочу чувствовать каждый толчок, каждый сантиметр. — Если хочешь нежно, — Моисей вновь громко чмокнул расслабленные губы. — Прекрати меня заводить до озверения.       Кравчик обхватил его спину, ногами призывно толкнувшись. Того и просить не надо: ловко вынырнул из брюк, так же шустро достав из чемодана заветный тюбик. Эмерик подхватил подушку поудобнее подложив под поясницу: это будет долгая ночь. Но за года, он распробовал что такое заниматься любовью.       Моисей не отпускал его губы ни на секунду. В каждом движении его тела сквозила такая одурительная нежность, что Эмерик вновь дошёл до ослепляющего удовольствия. Чувствовать нежное касание спины, мягкие толчки и тяжелое дыхание на губах. Слишком прекрасно, связные мысли покинули голову, оставив всё на волю тела. Кравчик отзывался как мог, как умел. Шепча в его губы, как ему хорошо и приятно. Всё начал портить корсет. Эмерик не мог вдохнуть полной грудью. Снять тоже не мог. — Змеюка, — почувствовав дискомфорт супруга прошептал Мосе. — Давай снимем эту красоту, ты задыхаешься.       — Нет, — Эмерик громко вздохнул, от обалденного касания губами шеи.              Моисей замер, выпрямился на руках, строго смотря в его глаза:              — Что не так?              — Всё хорошо, — тот отвернулся от пристального взгляда. — Я же для тебя его купил, куда мне его ещё носить.              — Эмерик.              Он поджал губу. Не мог же сказать, что стеснялся прибившегося за месяц недостатка.              — Пожалуйста, — Тавади опустился, нежно потеревшись макушкой об обнаженную грудь. Куснул бусинку соска. — Ты же знаешь как я обожаю чувствовать твою кожу. Когда из теплой становится горячей, пламенной… — дернул языком, вновь прикусив. — Обжигающей.              Эмерик открыл и закрыл рот: полная капитуляция. Сев, зацепил крючки спереди. Отцепляя один за другим, напряженно замер. Скинув элегантное изделие, выжидательно взглянул глаза в глаза.       Тот молчал, непонимающе скосив взгляд:              — Чёт я не понял.              — Неужели ты не видишь это! — он обреченно указал руками вниз.              Мосе ещё сильнее скосил глаза, сощурился. Наклонился. Выпрямился. Снова наклонился:              — Вообще не понимаю.              — Только посмотри на этот ужас! — Эмерик сжал ладонью кожу на животе. — У меня живот! И всё из-за тебя и твоих посиделок с закусками!              О спрятал смущенно пылающее лицо в ладонях. Его идеальный плоский прес покрыл отвратительный пласт жирка. Да небольшой, но! Сначала один сантиметр, а потом целый пузырь над ремнём.              Тавади засмеялся. Мягко, совсем беззлобно:              — Змеюка, ну ты чего! — он взял его руки убирая от лица. — Ты же знаешь, что ты для меня идеальный во всем и всегда! Откуда такой комплекс нарисовался-то?              — Мне неприятно, — он поджал губу. — Это отвратительно.              — Только тебе так кажется, — Тавади нежно потёрся щекой о его щеку. — Ладно тебе. Это знаешь что значит?              — Что?              — Что нам на весь медовый месяц, — он заговорчески подмигнул. — Прописано интенсивное кардио.              — Мосе, — Эмерик чуть расслабился. — Тебе после операции… Эм, ну. Полегче нужно.              Вздохнул: тяжело и грустно. И тихо ответил:              — Вот я себя неполноценным чувствую.              Сердце болезненно сжалось. Он не хотел унижать супруга! Просто беспокоился. Боялся. Боялся так сильно, что тайком ночью проверял на своем смартфоне показатели с его наручных часов. С такой паникой отмеряя то растущее, то падающее число.       Потерять было равно смерти.              — Прости, — Эмерик мягко ткнулся губами в его висок. — Я правда просто боюсь. За тебя.              — Знаю-знаю, — он взял руку с кольцом в свою, ласково смотря на перелив золота. — Так всё хорошо, что чувствуешь вот-вот что-то случится, да?              Кравчик медленно кивнул, прижавшись к его руке щекой:              — Да.              — Я буду осторожнее, — подцепил пальцем его подбородок, нежно закрепив на губах. — Обещаю.              Эмерик улыбнулся, затягивая его в более длинный, нежный поцелуй. С каждым взаимным вздохом, крепче и теснее переплетаясь с ним телами.              Некоторые браки заключаются на небесах. И он был уверен, что их прописали на золотых нитях самого космоса.              Чего боятся? Самую глупого селезня в косяке озерных уток он точно найдёт.       Сам весело крякая помчится навстречу.