За Пределами Кровной Защиты ~ Книга первая

Гарри знал, что спит, но от этого воспоминание, проживаемое заново, не становилось менее реальным. Но, как ни странно, он не чувствовал себя одним. Словно кто-то делил с ним этот сон, составляя ему компанию, и от этого ему мгновенно стало чуть легче. Он не знал точно, сколько ему лет, но предполагал, что около четырёх. За теми годами было не уследить: все они слились в один сплошной кошмар. Дадли сказал ему, что если он будет паинькой, тётя с дядей собираются подарить ему что-то на Рождество. Это был бы первый подарок, который Мальчик когда-либо получал.Все дни перед Рождеством, пока он справлялся со своими обязанностями по дому, Мальчик буквально лучился от восторга. В сочельник он особенно усердно драил полы. Ладони пошли волдырями, кожа полопалась, но он почти не замечал боли, перебирая в уме, какой может быть его собственная игрушка. Мальчик любил своих сломанных солдатиков, которых стащил из мусорки в прошлом году, когда Дадли их выбросил. Но они так и не ощущались по-настоящему своими. Шёл третий день, как тётя не давала Мальчику еды, но он не осмеливался попросить. Он знал, что это может её рассердить, а ему нужно было быть паинькой. В рождественское утро Мальчик проснулся, дрожа от едва сдерживаемого предвкушения. Он огорчился, когда ему не дали подарка, пока Дадли разворачивал свои, но Мальчик знал, что они не любят делать что-либо вместе с ним, так что, может, отдадут позже. Часы тикали, а Мальчик всё не получал своего подарка. Значит, он был недостаточно хорош? Надо было стараться сильнее? Мальчик не знал. Когда его наконец выпустили из чулана, Мальчику велели сделать свои дела в уборной и сразу же вернуться. Прежде чем вернуться, он помедлил у обеденного стола, где они уплетали роскошный рождественский ужин, от одного вида которого у Мальчика заурчало в животе. — Чего тебе, мальчишка? Что надо? — процедил дядя с презрительной усмешкой. — Д-д-Дадли сказал, если я буду хорошим Мальчиком, я, м-может, получу свой подарок на это Рождество. Дядя, я… я б-был достаточно хорошим в этом году? — пролепетал он. Он знал, что дядя ненавидит, когда он заикается, но Мальчику и так почти никогда не разрешали задавать вопросы. И всё же надежда на собственный подарок была слишком сильна, чтобы промолчать. Тишина на кухне стала почти осязаемой. Все уставились на него, пока Дадли не расхохотался. Мальчик понял, что его одурачили, что кузен сыграл с ним злую шутку и никакого подарка не будет. А теперь дядя накажет за то, что посмел попросить то, чего не заслуживает. — Как ты сме… — Речь дяди оборвало падение чашки со стола. Это был сок Дадли, и Мальчик по лицу кузена понял, что тот сделал это нарочно; но Дадли всё равно повернулся к отцу и обвинил Мальчика в том, что тот использовал свою уродскую натуру, чтобы испортить Рождество. Реакция последовала незамедлительно: дядя вскочил, схватил Мальчика за ухо, поволок к двери на патио и одним движением вышвырнул наружу. На Мальчике была лишь мешковатая рубашка, штаны и два дырявых носка. Снега на земле почти не было, но мороз был точно не из приятных. — Ты просто выродок, и больше никто. Я миллион раз говорил тебе, мальчишка, не смей использовать здесь свои мерзкие способности! — он захлопнул дверь у Мальчика перед самым носом и повернул ключ в замке. Мальчик плакал и плакал, колотя в дверь патио озябшим кулаком, чтобы его заметили, чтобы впустили. Но его просто игнорировали — ели, смеялись, праздновали. Прежде чем уйти от стола смотреть праздничные фильмы, Дадли обернулся к нему. У него был неуверенный вид, словно он не мог решить, что чувствовать при виде трясущегося за стеклом Мальчика. И всё же в конце концов он отвернулся и пошёл к родителям, оставив Мальчика снаружи. Сначала было просто холодно. Холод впивался в кожу, острый, будто тысячи крошечных игл кололи пальцы рук и ног. Но это можно было терпеть. Жжение, хоть и неприятное, словно не давало уснуть. Дыхание вырывалось облачками пара, и Мальчик шевелил пальцами на руках и ногах, пытаясь вернуть им чувствительность. Сжался в комок — удержать тепло. Потом всё изменилось. Покалывание сменилось тупой ломотой. Той самой, что просачивается в самую глубь, будто холод уже не просто цепляется за кожу, а тонет, оседая в костях. Пальцы Мальчика начали деревенеть, всё медленнее отзываясь на команды. Казалось, будто его руки ему больше не принадлежат. Пальцы на ногах тоже онемели, словно исчезая, частичка за частичкой. Он тёр руки друг о друга, надеясь согреться хоть немного, но тщетно. Онемение расползалось дальше. Боль постепенно утихала. Утихало всё. Острота ощущений растворилась в жуткой неподвижности. Он был благодарен за это… пока не попытался снова пошевелить пальцами: те ощущались деревянными брусками — неуклюжими, бесчувственными. Казалось, холод заявил на него права, медленно вползая внутрь и похищая все ощущения. Но Мальчик так устал, и холод — безжалостный, неумолимый холод — казалось, почти баюкал его. Почти звал перестать сопротивляться. И всё это время он видел за стеклом Дурслей — их радостный смех, их нежность друг к другу. ~~~ Северус вырвался из сознания Харрисона с судорожным, сдавленным всхлипом. Он почувствовал, как Регулус взял его за плечи, подвёл к ближайшему стулу и усадил. В панике Северус применил Легилименцию, когда из груди Харрисона вновь начал подниматься чёрный дым. Харрисон спал почти сутки, и его было не разбудить; внезапное возвращение симптомов Обскура потрясло Северуса. Он хотел либо разбудить Харрисона изнутри, либо помочь его разуму успокоиться, пытаясь унять Обскура, грозящего вот-вот сформироваться. Северусу следовало догадаться, что Харрисону снятся воспоминания, питающие Обскура. В его хрупком состоянии эти гнусные воспоминания заставили чёрный дым появиться вновь. — Сев, ты в порядке? Что случилось? — в голосе Рега звучала неподдельная тревога. Северус не помнил, когда в последний раз плакал, но воспоминание о том, как Харрисон умирает у него на глазах — его же собственными глазами, — было мучительным. Он вцепился в руку Рега, ища опоры, и сделал глубокий, выравнивающий дыхание вдох. Открыв глаза, он увидел, что чёрный дым больше не сочится из ядра Харрисона, и с облегчением выдохнул. — Дым исчез почти сразу, как только ты вошёл. Но я не мог тебя вытолкнуть. Никогда не видел, чтобы ты так терял связь с реальностью во время заклинания. — Я там даже не помнил, кто я, Рег. Он заново проживал воспоминание из своего детства, и оно полностью поглотило меня. Я думал, что я — Мальчик; я переживал всё, что он чувствовал, разделял все его мысли. — Мальчик? — растерянно переспросил Регулус. — Так они его звали. Они даже не сказали ему, как его на самом деле зовут, пока не были вынуждены. Всё гораздо хуже, чем я думал, Рег. Они едва его не убили. Я не представляю, как он выжил. И это лишь одно воспоминание. Северус уронил голову на руки и подался вперёд, прижимая грудь к коленям — подсознательно стараясь стать меньше, сжаться, как это делал Харрисон. Он всё ещё чувствовал холод в костях и онемение в конечностях. Его знобило; Рег сотворил широкий пушистый плед, набросил Северусу на плечи и принялся растирать ему руки. — Было так холодно, — прошептал он. — Знаю. Я чувствовал холод вокруг ваших тел. Словно магия Гарри воплощала сон в реальность, охлаждая воздух. Мне постоянно приходилось накладывать на вас обоих согревающие чары. Что он видел во сне? Северус на миг замялся, не уверенный, хотел бы Харрисон, чтобы об этом рассказывали. Но слова сами сорвались с губ. — Он был таким маленьким, года четыре или пять. Его обманом заставили поверить, что он получит рождественский подарок, и он попросил о нём. Свой первый подарок. Но когда он это сделал, на него обрушилась лишь ярость. Его двоюродный брат попытался подставить Харрисона ещё больше, сделав вид, будто тот магией заставил чашку упасть. — Северус снова глубоко вздохнул; вдох получился сбивчивым, но позволил ему говорить дальше. — Они вышвырнули его на улицу, Рег. Почти без одежды. И оставили там. Казалось, прошли часы. У него было жесточайшее переохлаждение, и было ясно, что начинается обморожение. Мне удалось вырваться в тот самый миг, когда Харрисон потерял сознание и рухнул в стылую грязь у заднего крыльца. Всё это время он называл себя «Мальчик». Он даже не рассматривал, что у него есть настоящее имя. — Чудо, что Харрисон раньше не проявлял признаков создания Обскура, — с презрением сказал Рег. — Судя по тем крохам, что он мне рассказал, его родственники панически боялись магии и наказывали за малейшее её проявление. Такому могущественному волшебнику, как Харрисон, пришлось бы всё детство бороться с собой, чтобы не допускать случайных выбросов магии. Вероятно, он постоянно был в напряжении, пытаясь подавить своё ядро. — Пожалуй, ты прав. Моё ядро больше, чем у большинства, и всё же оно ни в какое сравнение не идёт с ядром Харрисона. Моя магия прорывалась почти еженедельно, и требовались колоссальные усилия, чтобы её сдерживать. И даже так по-настоящему совладать с ней я смог только перед самым поступлением в Хогвартс. Вот почему детям не дают палочки до одиннадцати лет. Их ядра постоянно растут и колеблются, и этому процессу нельзя мешать. К тому времени, как они достигают школьного возраста, почти у всех волшебников ядро полностью сформировано. Оба сидели в тревожной тишине, не сводя глаз с Харрисона, высматривая любой признак того, что Обскур вот-вот сформируется. ~~~ Тео метался, не находя себе места. Он помнил, как медленно гасло сознание в ночь ритуала очищения Гарри; он до сих пор ощущал в лёгких привкус горя и отчаяния, а в ушах всё ещё стояли крики Гарри. Он хотел помочь, но знал: раз Снейп и Блэк сказали ждать — значит, нужно ждать. Вместо этого, пытаясь отвлечься, он принялся подробно описывать, как наложить кровавое руническое заклятие, способное исцелить палочковую руку Гарри. Он думал, что если Гарри снова сможет пользоваться этой рукой, то, проснувшись, почувствует себя защищённее. Тео изложил все, что знал. К счастью, он накладывал это заклятие множество раз и знал его как свои пять пальцев. К несчастью, это отвлекло его лишь на час. Он пытался зарыться в книги, но десять раз прочёл одну и ту же страницу и, сдавшись, понял: не помнит ни слова. Правда была проста: без Гарри делать было, по сути, нечего. Тео и не осознавал, до какой степени вся его жизнь теперь тяготеет к Гарри. Когда в начале недели Тео наконец набрался смелости просто сидеть рядом с Гарри, он был благодарен за их недолгие разговоры, пусть и о пустяках. Теперь Тео сидел на любимом диване Гарри. Солнце стояло высоко, но тепла от его лучей почти не чувствовалось на коже. Поместье стало другим — слишком тихим, застывшим. Дело было не только в том, что исчез сухой юмор Гарри или затих глухой стук его нетвёрдых шагов по скрипучим половицам; сам воздух казался разреженным, безжизненным. Тео наблюдал, как Кричер снова и снова с маниакальной тщательностью убирает каждую комнату, словно ждал, что Гарри вот-вот вернётся и наполнит их своим присутствием, и хотел, чтобы к этому моменту всё было идеально. Время ползло. В конце концов Тео стал помогать Кричеру — протирал то, что уже сияло, переставлял вещи ради самого процесса. Они молчали, но то и дело оба косились на двери лазарета. Никто не питал иллюзий: Гарри балансировал на грани превращения в Обскура, и каждая минута, что он провёл в ловушке собственного разума, несла риск рецидива. Снейп и Блэк не отходили ни на шаг, следили за ним с почти пугающей сосредоточенностью. Прошло чуть больше суток с ритуала, и все в поместье, бросив попытки отвлечься, собрались в лазарете вокруг его кровати. Кричер даже сел на стул рядом с Тео, после того как Снейп придвинул ему этот стул со словами: «Гарри не будет возражать, если ты останешься присмотреть за ним». Тревожное затишье опустилось на них, пока они ждали. ~~~ Гарри ещё не открыл глаз, но уже заметил, как изменился. Он мог чувствовать, как внутри движется магия — почти осязаемая. Она была бурной и тревожной, но вместе с тем он ощущал и другую силу, чужую, что входила через ладони и растекалась по телу. Чужая магия, казалось, одновременно и боролась с его собственной, и усмиряла её. Потребовалось мгновение, чтобы понять: это не один вид магии, а четыре, и каждый ощущается по-своему. Когда он наконец открыл глаза и посмотрел вниз, то заметил, что его наследные перстни чуть светятся. Никогда прежде он не ощущал их магию так отчётливо; большую часть времени они дремали, безмолвно присутствуя на периферии его чувств. Гарри уловил и другие магические отпечатки вокруг — потому не удивился, подняв взгляд и увидев Кричера, Тео, Рега и Северуса. Все спали в неудобных позах, как показалось Гарри, — кроме Северуса. Тот не смыкал глаз, нахмурившись, разбирал разложенные вокруг пергаменты. В воздухе кружили несколько древних книг — он время от времени сверялся с ними. Харрисон не смог сдержать слёз от мощной волны облегчения, захлестнувшей его. Он видел остальных перед тем, как отключиться, но их присутствие стало по-настоящему реальным только теперь, при пробуждении. Когда он решил, что его дикая магия убила всех в поместье, — его накрыло горе такой силы, какую Гарри и представить не мог. В тот миг ему хотелось лишь одного — исчезнуть. Он ненавидел себя. И свою магию — за то, что она сделала его не только выродком в глазах тех, кто должен был быть семьёй, но и убийцей тех, кто всё же принял его. Северус выдернул его из мрачных мыслей, положив ладонь на предплечье. — Харрисон? — голос его был нетвёрдым и полным беспокойства. Харрисон кивнул. Он не мог заставить себя вымолвить и слова. Он услышал, как Северус облегчённо выдохнул. — Мне так жаль, что я не подготовился к риску подобного исхода. Я должен был предвидеть. — НЕТ! Это моя вина. Я… я вас всех ранил, — почти прокричал Гарри пересохшим горлом. Северус протянул ему стакан воды. — Нет, Гарри, это не так, — Тео подался вперёд, окончательно просыпаясь, — ты не причинил нам вреда. Мы очнулись в полном порядке. Регулус и Кричер тоже проснулись. — Всё в порядке, парень, — сказал Регулус. — Это не твоя вина. Виноваты лишь те, кто наложил на тебя эти блоки. Мы все знаем, что ты никогда не хотел причинить нам зла. — Харрисон, — Гарри повернулся к Северусу. — Я могу помочь тебе научиться контролировать магию. Бояться нечего. Когда я сниму с тебя чары внушения, ты обнаружишь, что способность контролировать ядро возрастёт. Твои разум и тело тратят столько сил на борьбу с последствиями того, что с тобой сделали, что просто чудо, что у тебя до сих пор не было магического выброса. Это моя ошибка, не твоя. Я знал о риске, но позволил себе утратить бдительность. Гарри не знал, что ответить. Где‑то в глубине он всё ещё винил себя за потерю контроля. И все же само знание того, что никто из них его не ненавидит, утешало и приглушало чувство вины. Он должен стараться лучше. Он не мог рисковать теми, кто был ему дорог. Гарри ощутил такую решимость, какой не чувствовал никогда прежде. Он будет учиться. Будет работать до изнеможения. Чтобы когда придёт час — встретить не только тех, кто охотится на него, но и тех, кто представляет угрозу для Северуса, Рега и даже Тео, — и быть готовым. ~~~ Северус с облегчением наблюдал: Харрисон не позволил страху перед своим магическим выбросом взять над собой верх. Было видно — каждый раз, когда приходилось практиковаться, он боялся. Часто вкладывал в заклятие избыточную мощь, но пока они работали только с заклинаниями низкого риска. Сейчас Северус заставлял Харрисона поднимать подушку и переносить её из одной корзины в другую. Он ожидал, что юноша вспылит после двадцатой неудачной попытки, но Харрисон лишь молча вставал, подбирал подушку там, куда она улетела, и пробовал снова. Признаться, такой силы духа Северус не ожидал. Да, Харрисон был поразительно стойким, но в то же время известен своей вспыльчивостью. Чары внушения, вероятно, играли в его вспыльчивости не последнюю роль, но это не отменяло того факта, что чаще всего Харрисон не стеснялся тут же выказывать своё раздражение и злость. — Давай сделаем перерыв. Я хочу проверить твою руку, прежде чем испытаем рунное заклинание Теодора. — Минуту, — отрезал тот, не прекращая попыток. — Харрисон, спешки нет. Кисть у тебя и так наверняка ноет от того, как ты сжимаешь палочку. Рано или поздно у тебя получится. — У меня должно получиться сейчас же! — прорычал Харрисон. Северус лишь приподнял бровь в ответ на его грубый тон. Харрисон всего мгновение смотрел на него со злостью, а затем вздохнул, и его нетерпение угасло. — Я просто не хочу снова кому-то навредить. Я знаю, вы сказали, что в порядке. Но что, если будет следующий раз? Что, если такой выброс случится, когда я разозлюсь, и окажется чем-то большим, чем просто неконтролируемая магия? — Прямо сейчас нет никаких причин для расстройства. У нас есть время и знания. Если мы будем работать в размеренном темпе, то непременно справимся. — Нет причин? Да я постоянно на взводе! — Харрисон мерил комнату шагами. — Всё пошло через жопу! На лбу Северуса пролегла тревожная складка. Неужели всё это время Харрисон был расстроен куда сильнее, чем он думал, и просто загонял свои чувства вглубь? Для того, кто был так близок к превращению в обскура, подобное саморазрушение не сулило ничего хорошего. Северус был глупцом, считая ребёнка просто стойким. Он только что узнал, что, повзрослев среди чудовищ, мальчик усвоил: его чувства не имеют значения. Харрисон, скорее всего, привык прятать свои истинные переживания и потому не проживал эмоции, когда это было необходимо. — Скажи, что именно тебя злит. Разберём вместе. — Всё, Сев. Всё — сплошная злость. Подумай: почему мы здесь? Потому что какой‑то полукровный сирота, стыдящийся своего происхождения, решил, что ради желаемого нет жертвы слишком большой. Волдеморт хотел власти и не боялся лгать, убивать, воровать. Потому что Альбус, чёртов Дамблдор, спихнул меня ублюдкам-садистам и даже не потрудился проверить, как я. Потому что он заставил тебя рисковать жизнью и душой, шпионить — вместо того чтобы помочь моим родителям как положено. И даже свою часть сделки не исполнил! И не начинай про блоки с внушениями. Мы оба знаем: очень немногие сильные волшебники имели доступ ко мне после смерти родителей. Мы не произносили этого вслух, но я знаю: ты, как и я, считаешь, что эти блоки наложил Дамблдор. Харрисон остановился напротив, и боль проступила у него на лице резкой чертой. — Нас использовали, Сев. И до сих пор используют. Почему мы должны жертвовать всем ради всех остальных? Я смертельно устал, и всё же каждый день вынужден просыпаться и бороться просто за то, чтобы двигаться. Сколько ещё мы выдержим, прежде чем сломаемся? Тео рассказал мне, как я был близок к тому, чтобы меня убил паразит, порождённый моей же магией. Существует, мать его, буквальное пророчество, в котором говорится, что я должен одолеть Волдеморта. Какого хера! — он резко втянул воздух, осел на край кровати. — Я могу говорить и говорить, Сев. Чем яснее становится голова — тем отчётливее я вижу всё, что они с нами сделали. Северус протянул руки и сжал ладони Гарри в своих, бережно обходя повреждённую руку. — Ты прав. Невзирая на твою чудовищную лексику, — он едва‑едва укоризненно повёл бровью. — Нас с тобой жизнь пропустила через мясорубку. И я повторю тебе то, что ты сказал мне недели назад: мы помогаем друг другу. Наши цели — только наши. И ничьи больше. К нам присоединился Рег — мы сильнее, чем когда‑либо. Те, кто пытался нас использовать, даже не догадываются, что их пешки им больше не принадлежат. Сила — на нашей стороне, и я не позволю им обращаться с тобой так, как они обращались со мной. Ты помог мне осознать, что я способен на большее, что я могу стать кем-то большим. Теперь моя очередь сделать то же самое для тебя, сколько бы раз для этого ни потребовалось. Харрисон всегда с трудом переносил прикосновения. Слишком долго его касались только с ненавистью и болью. Северус это знал — и потому вздрогнул, когда тот вдруг обнял его. Но через миг ответил — аккуратно, чтобы не задеть шрамы от проклятий на спине. Харрисон вцепился в него сильнее. — Ты не можешь меня бросить. Ты обещал, что мы пройдём это вместе. Я не справлюсь со всем этим, если ты вернёшься к Волдеморту и тебя убьют, — почти прошептал он. Северус колебался одно короткое мгновение. Как шпион он мог бы сделать многое. Но если Харрисон просит остаться… он останется. — Хорошо. Я не вернусь. Клянусь. Он почувствовал, как напряжённые мышцы Харрисона в его объятиях начали расслабляться. Кажется, на этот раз Северус сказал ровно то, что тому было нужнее всего. ~~~ Регулус знал, что обладает блестящим умом. Мало какие академические дисциплины вызывали у него затруднения. Однако, наблюдая в последнее время за Севом и Гарри, он понял: быть умным — недостаточно. Необходимость взглянуть в лицо своим чувствам к Севу и эгоистичным поступкам, совершённым в прошлом, пошатнула его уверенность в себе. Он сидел в тишине своей библиотеки, безучастно глядя на книжные стеллажи. Годами это место было его святилищем — его разумом, его интеллектом. У каждой проблемы было решение, у каждого вопроса — ответ, всё аккуратно упаковано в логику и здравый смысл. Легко было раствориться в этом, поверить, что если оставаться самым умным в помещении, всё остальное не будет иметь значения. Регулус построил всю свою жизнь вокруг интеллекта. Его успех, его личность — всё держалось на том, насколько он был блестящ. «Но… достаточно ли этого?» — подумал он, уронив голову на руки. Мысли лихорадочно перебирали воспоминания о достижениях, о всех тех моментах, когда его интеллект служил ему бронёй. Но в промежутках между этими моментами зияла пустота. Одиночество. Отстранённость. Он в совершенстве овладел искусством решать проблемы, но не мог решить проблему самого себя. И всё же Сев хотел его, любил его — несмотря ни на что. Он стольким пожертвовал, чтобы быть с Регулусом. А Гарри — такой юный, но такой заботливый. В нём была огромная способность к сочувствию и любви, и знать его было привилегией. Испытывать на себе такое сострадание. Регулус так долго игнорировал эту часть себя. Ту часть, что чувствует, что связывает. Он был блестящ, но какой в этом прок, если во всём остальном он так… недоразвит? Он закрыл глаза, позволяя этой мысли укорениться. Но в последнее время что-то изменилось. Что-то шевельнулось внутри, сотрясая его тщательно выстроенные стены. Долгое время эмоции были лишь помехой, досадной мелочью, которую можно было отбросить. Непредсказуемые, хаотичные, они были ему неподвластны. Но теперь он начинал понимать: возможно, именно с ними и нужно было столкнуться. Уязвимость всегда казалась слабостью, чем-то, что оставляет тебя незащищённым, открытым для боли. После лет материнской жестокости ребёнку было необходимо думать так. Но, может быть, теперь это станет силой. Быть может, признать, что он не знает всех ответов, что не умеет управлять собственными чувствами, — значит приблизиться к себе. Ум не учит любить, доверять или чувствовать, не утонув в эмоциях. Ум может помочь распутать сложнейшую магическую теорию, но сам Регулус не может с его помощью разобраться в делах души. Осознание ударило неожиданно тяжело. Он прятался за ум — как за щит, — и только лишал себя жизни взаправду. Связи. Роста — в том, что важнее книг и теорий. Пора перестать бежать. Он раскрыл глаза. Дышал ровно и медленно, хоть вся тяжесть произошедшего давила на грудь. Пора расти. Не как тот, кто всегда всех умнее, а как тот, кто наконец готов взглянуть в лицо тому, что значит быть человеком. Он начнёт со своих страхов. Он больше никогда не оставит Сева. Он постарается отыскать брата, когда они покинут Храм Времени. И сделает всё, что потребуется, чтобы помочь тем, кто стал ему дорог, и любить их. Включая Гарри — мальчика, который так легко проложил себе путь к сердцу Регулуса своим прекрасным умом и душой.