Чистый

15. Квартира встречает меня с аплодисментами. Стоя. Я облокачиваюсь на стену в прихожей, чтобы скинуть с плеч легкую куртку, и пробираюсь вглубь, шаркая костылями по полу. Боли в теле больше не тревожат так сильно, как было по началу. Я продолжаю ежедневно пить обезболивающие, и из всего дерьма они не справляются только с тягучим нытьем в загипсованной ноге. По словам доктора, она пережила повреждение передней поверхности коленного сустава и верхней трети голени. Я не собирался запоминать это, но всю последнюю ночь перед выпиской почему-то крутил это на языке, думая, пора ли мне привыкать к постоянной ломоте, которая вряд ли когда-то пройдет. Долго ли я буду хромать? Будут ли суставы болеть при резких сменах погоды, как это когда-то бывало у бабушки? Повлияет ли это как-то на мою жизнь? Я намеренно обхожу стороной все отражающиеся поверхности, не находя сил еще раз увидеть зашитую рану на правой стороне головы и залегшие под глазами синяки. Вдруг чувствую какую-то непонятную маленкость этой квартиры, которую раньше я никогда не замечал. Костыли врезаются в косяки, плечи задевают стены, когда я на короткие секунды теряюсь в пространстве, пальцы хватаются за тумбы и шкафы. До всего рукой подать. Всё тесное. С головой накрывает осознание того, что мне совершенно нечего делать. Чем я занимался до больницы? Какие задачи остались нерешенными? Я ничего не могу вспомнить. А голова подкидывает то, что знает и к чему привыкла. Напоминает о том, что с этим бы не возникло проблем, если бы я вернулся сюда не один, и это закидывает меня на очередной круг непонимания и обиды. Заставляет жалеть себя. Вот это ты заслужил. Вот это твоя новая жизнь. Хуй его знает, почему, но ты привыкни, иначе будет хуже. Но что я вообще сделал? Провалялся в больнице и вернулся домой? Достал всех врачей своими расспросами? Попробовал достучаться до, по всей видимости, заброшенного номера Тэхена? А что я мог? Поискать по друзьям? Нет у Чимина никаких близких друзей, кроме Тэхена. Выйти на его родителей? Долгосрочную память мне пока что не отбило. Я знаю, что они живут где-то в гребаной Австралии, редко бывают в Сеуле, и отношения у Чимина с ними крайне уебанские. Что, по сути, никогда не останавливало его от посещения редких семейных ужинов в их пентхаусе. Это так странно. Жизнь вообще странная. Если бы я знал, что мне когда-то придется искать своего собственного парня, я бы задавал ему всевозможные вопросы про его жизнь и про его родственников. Вплоть до какой-нибудь странной тетки, живущей на окраине Кореи. Да я бы собрал целое личное дело с обведенным в круг «Пак Чимин» на обложке. Но я не знал, поэтому всё, с чем я остался, — это два номера телефона, которые уже давно недоступны, и пара одногруппников, которые, я уверен, ничего не знают. Чимин вообще редко рассказывал что-то про своё детство или про дальних родственников. Он будто всегда жил настоящим, и только теперь я задаюсь вопросом, знал ли я вообще этого человека? Чимин просто оставил свой телефон и уехал, не пропал без вести, не испарился, а у меня нет ни одной возможности его найти. Как будто не было трех лет. Как будто мы были чужими людьми. Хватит, блять, хватит. Я не хочу об этом думать. Я откидываю в сторону один костыль, тот с грохотом падает на пол, ладонь упирается в стену, и я опускаю голову, заходясь в безумном, шипящем «заебало». Это выбор Чимина. Это его решение. Одностороннее, несправедливое, жестокое. Но оно его. Я отталкиваюсь от стены и возвращаю себе четыре точки опоры. Плетусь на кухню, с тяжестью переставляя ноги. Беру электрический чайник и наполняю его водой. Нужно двигаться в обычном режиме. Иначе я сойду с ума. И, нет, неужели это не обесценивает всё, что у нас было? Неужели хоть кто-то заслуживает того, чтобы быть брошенным в таком состоянии? С ебучими костылями на пустой кухне. Какое жестокое безразличие произрастало в голове Чимина, когда он оставлял меня, зная, что я даже, блять, не пришел в себя после аварии? Внутри сворачивается гадкий ком отвращения ко всему происходящему, и я перевожу взгляд на один из кухонных шкафов. Чайник опускается на свое законное место, и я быстро открываю дверку из толстого матового стекла. Вспоминаю, как разок пытался ее разбить, чуть не сломав в итоге кисть руки. След до сих пор остался. Малюсенькая трещина. Черт, будь мое тело из этого адского материала, я бы и царапины не словил в той дебильной аварии. Но выбирать не приходится. И пошло бы оно всё. Не раздумывая ни секунды, я беру с полки бутылку виски, откручиваю крышку зубами, чувствуя терпкий запах, и достаю широкий граненый стакан, заполняя его. Чайник с каждой секундой шумит всё громче, противно давя на уши, и я хлопаю ладонью по выключателю, понимая, что чай мне уже нахуй не сдался. Есть кое-что получше.

***

0. Иногда мне кажется, что это похоже на бесконечный цикл повторяющихся событий. По кругу, по кругу. Я помню все плохие слова, которые рождались в ссорах. Помню все плохие поступки. Но не могу признать чью бы то ни было вину. И мне страшно копаться в этом. Каждый раз я с опаской делаю небольшой шаг в эту сторону, заглядываю внутрь, а потом заливаю всё высокоградусным бухлом, чтобы спалить любое даже небольшое рассуждение по этому поводу. Любой даже небольшой вывод. Потому что тогда я обвиню во всем себя. Я всё пойму и просто не смогу жить с этим пониманием. И всего на короткое мгновение я думаю, что, может быть, я всё-таки не могу больше справляться сам. Может быть, мне нужна чья-то помощь. Или нет.

Dreams Absinth

Алкоголь — это гребаная русская рулетка. Он с пятидесятипроцентной вероятностью раскидывает человека по двум полюсам: северный, где снежные лавины накрывают старыми воспоминаниями, грустью и жалостью к себе, и южный, где царит счастье, громкий смех и дикие улыбки. Идиотская противоположность. Наверное, именно поэтому я всегда забывал об этом. Или потому, что на южном полюсе, как и на северном, дикий мороз и даже живут пингвины, что вообще не имеет никакого смысла, но постоянно используется псевдоумниками, чтобы подловить тех, кто всю жизнь связывал черно-белых птиц с севером. «Улыбаемся и машем», — сказал бы Чимин, а я бы вряд ли выдавил хотя бы подобие улыбки. Я падаю на диван и оставляю стакан на журнальном столике. Хочу взять пульт, чтобы врубить что-то бесполезное, на чем обязательно можно тупо зависнуть, но замечаю несколько листов на стеклянной полке под столом. Заранее знаю, что там, но всё равно беру посмотреть. Хотя бы верхний. Всего один раз. Шрифтом старенькой печатной машинки на первой странице выведено: «Как там Америка? Стала великой снова?» и «Врубайте рассвет» из Шоу Трумана. На листе видны сгибы, и я с жалостью вспоминаю свое неубиваемое воодушевление. То, с какими чувствами я впопыхах засовывал это письмо в конверт и бежал на почту, пытаясь успеть до закрытия. Текст слишком долго не складывался, и я кучу раз перепечатывал этот злосчастный стих. Стихи, к слову, я ненавижу всей своей душой, и я никогда не мог их сочинять, у меня просто не получалось, но мне хотелось писать их ему. Для него.

Пока тут светло, в твоем полушарии тьма.

И если быть точнее, непроглядная мгла, ведь мир

устроен так, что, где бы солнце ни светило, с другой — мрак.

Пусть так.

Это, честно говоря, и не очень важно, ведь

один человек, может быть, и дурак, но придумал свет,

чтоб и во тьме светило. А теперь смотри,

даже если вдруг в твоей маленькой комнате, на том краю мира,

обойдя всю планету вкруг, обгоняя звук, ты поймешь,

что не нужен тот свет, чтоб светило.

Ты поймешь, что какой-то там Бог мир устроил так, чтобы

всем хватило.

И нам друг друга хватило.

Чимин уезжал на несколько недель на другой конец света, часовые пояса не совпадали, и мое утро было его вечером. Неудобное стечение обстоятельств. Интересно, совпадают ли наши часовые пояса сейчас? Просто интересно. Умирает ли любовь после расставания? Умирает ли человек для влюбленного в него другого после расставания? Что-то такое чаще всего бросают в порыве злости. Вроде «да что б ты сдох!». И я нахожу для себя новые ответы, раскрываю новые смыслы. Легко говорить что-то такое, когда человек всё равно остается в пределах досягаемости, когда можно открыть какую-нибудь его социальную сеть и посмотреть его новые фотки, узнать, как протекает его жизнь после, позлиться на то, что он вроде бы даже и не страдает, а двигается вперед семимильными шагами. Да, при таком раскладе бросать подобное в порыве злости легко. Легче простого. Но что делать, когда человек реально умер, по сути своей оставаясь живым? Каково знать о том, что он где-то здесь, в этом мире — на солнечной стороне или нет, неважно — он есть, но возможность услышать от него хотя бы пару слов, увидеть хотя бы небольшой кусок его кожи, заглянуть в его замочную скважину и посмотреть, где он, понять, что с ним, узнать, как он, просто отсутствует, будто он умер? Нет. Я больше не путешествую на противоположные полюса. Я становлюсь плаксивым романтиком, черт. Я крепко зажмуриваю глаза и стараюсь совладать с лавиной грусти. Быстренько построить дамбу, чтобы остановить поток воды, наваливающийся на мои плечи. Неожиданно думаю о том, что я могу грустить, я имею на это полное право. Я, блять, потерял человека и могу к хуям разорваться на куски от боли. Могу залить это дерьмо алкоголем и быть правым в своем отчаянии. Но плакать я не хочу. И я с нажимом тру глаза, моргаю, хватаю со стола пачку Мальборо с зажигалкой, пытаюсь сфокусировать взгляд на светлом фильтре и понимаю, что было бы неплохо, будь у меня возможность к херам вытащить из своего организма то, что упорно продолжает вырабатывать соленую жидкость в моих глазницах. Огонь и бумага являются не лучшим сочетанием. Они были бы плохой парой. Буквально физически не смогли бы быть вместе. Эти отношения были бы слишком опасны для бумаги и слишком грустны для огня, который в конечном счёте бы осознал, что убил свою любовь в порыве страсти. Я напрочь забываю о том, как сильно алкоголь притупляет способность выполнять стандартные действия, и зажигалка в одной руке сталкивается с листом бумаги в другой. Всего на долю секунды, но этого достаточно. Листок загорается, и я по-детски пугаюсь. Пугаюсь совсем небольшого огонька, стремительно испепеляющего белый лист. У бумаги нет и шанса на спасение. За потоком ебучих слез я не замечаю, как горящий лист падает на мягкий ворс дивана и с довольно быстрой скоростью огонь запускает бег по тканевой обивке. Глупость — вот еще одна вещь, которая возводится в абсолют при употреблении алкоголя. Я в секунду хватаю со стола бутылку и выплескиваю абсент на мелкое возгорание. Но огонь смеется надо мной. Громко. Напоминает, что не всегда что-то жидкое способно его убить, иногда что-то жидкое, наоборот, дает ему еще больше сил к существованию. И тут мы с огнем похожи: нам обоим алкоголь дает силы жить. Наверное, Чимин бы долго смеялся, если бы увидел, как я истерично тушу яркое пламя брендовым худи, на которое долго откладывал деньги и также долго сомневался, стоит ли тратить на какую-то тряпку столь много. Но видишь, Чимин? Стоит. Всё-таки худи оказалось полезным. Честно говоря, сидя несколько минут спустя на полу и пытаясь стерпеть разгоревшуюся от волнения боль в ноге, я признаюсь самому себе, что готов тушить огонь этим худи хоть целые сутки напролёт, если это поможет мне еще хотя бы раз услышать, как смеется Чимин.

White Horse

Сложно понять, откуда в моих руках берется столько скорости и силы, чтобы с вертолетом перед глазами выкидывать с полок горы вещей, образовывая под ногами свалку. Я спотыкаюсь о темно-синие джинсы по пути к последнему шкафу с его вещами, в последний момент успеваю схватиться за полку и не упасть. Глупо и по-детски, но, по сути, этим вещам больше нечего делать в этой квартире. Они не нужны Чимину, значит, не нужны и мне. Простая логика. В груди пылает от злости. Теперь можно бросать вещи где попало, и никто не заставит убирать. Настоящая взрослая жизнь. Без запретов и ограничений. Жаль только, что мне нравится порядок. По крайней мере, в трезвом состоянии. До одури. Мама бы похвалила, потрепав за волосы, если бы она знала, что такое забота. Я не чувствую никакой боли и без костылей хромаю до кухни, начиная шарить по шкафам в поисках мусорных пакетов, в которые можно запихнуть весь этот хлам. Нахожу, распределяю. Всё помещается в два с половиной мешка, и я оставляю их на кухне под окном. Сил выкинуть их на помойку не остается, но зато есть силы сделать еще несколько обжигающих глотков. Виски отстой, ровно, как и мое эмоциональное состояние, они идеально подходят друг другу и должны провести этот вечер вместе. Я смотрю на бутылку, оценивая, сколько еще осталось. Выпил больше половины. Это успех. Еще совсем немного, и будет финишная прямая. Я с грохотом приземляюсь прямо на стол, упираюсь ладонями за спиной. Локти непроизвольно потрясывает, и я пошатываюсь, стараясь удержать себя в сидячем положении, чтобы окончательно не разложиться на деревянной столешнице. Взгляд останавливается на прозрачном контейнере рядом с плитой. В него сложены еще с десяток таких же контейнеров поменьше. Аккуратной стопочкой. Слова Чимина звучат так, будто он стоит напротив и снова с важным видом объясняет. «Смотри, это для бумаги». Раз контейнер. «Это для пластика». Два контейнер. Я киваю. «Это для пищевых отходов». Три контейнер. Схема входит в привычку. «Давай сюда свои огрызки». Он выхватывает из моих рук покусанное яблоко. Я недоволен. Бубню, что даже не успел доесть. «Не понимаю, зачем есть косточку, когда в корзине еще три яблока», — говорит он. Я просто привык. Дома мы доедали всё до последней крошки. «Не забывай про мусор, милый. Это важно». Нахуй мусор! Нахуй бумагу, пластик, пищевые отходы и что там еще Чимин отделял друг от друга. Наверное, он слишком с этим заигрался и разделил нас. Настоящий джекпот. Жизнь земли точно продлилась на пару лет. Всемирный апокалипсис отсрочен на неопределенный срок. Думай об окружающей среде, не используй пластик, он же так долго разлагается, не покупай пластиковые пакеты, возьми многоразовые, не бросай мусор на улице, не выкидывай жвачку в окно и бла-бла-бла. Я буквально вижу, как по лицу Чимина расползётся его миленькое разочарование, если я схожу и куплю огромную упаковку пластиковых пакетов, перестану отделять что-то от чего-то и, о боже, мир не рухнет в ту же самую секунду.

Hennessy

Мне не нужно было учиться тому, что мне жизненно необходимо пить и есть. Это было заложено во мне изначально. Человеческие потребности. От них не убежать. Но иногда мне становилось смешно от того, что у нас, всех таких развитых и умных людей, есть смертельная зависимость от двух коротких глаголов. Зависимость, на которую нужны деньги. Иначе никак. Капитализм — хуйня. Еще большая хуйня — моя тупая гордость. Я быстро вспоминаю, как попросил Чонгука выкинуть все шмотки, кроме телефона и паспорта. Шмотки, среди которых, между прочим, был кошелек Чимина. Тот самый, в котором бережно хранились все наши заработанные деньги. Я плохо умел их тратить, он — справлялся просто идеально. Красной строкой на первой странице мысленно вывожу: «Гордость идет на хуй!», а снизу курсивом подписываю: «Конечно, если мы не говорим про деньги». Удивительно хороший виски почти заканчивается, когда я собираю по квартире достаточную сумму, чтобы заказать доставку. Главной целью становится не уснуть до прихода курьера. Я шатаюсь по комнатам и, наконец, падаю на двуспальную кровать. На тумбе стоит стандартных размеров рамка с одной единственной надписью внутри. Той самой про Магеллана, не имеющей никакого смысла для всех в этом мире, кроме двух человек. Меня и Чимина. Меня. И. Чимина. Теперь по отдельности. Точно, как и три с лишним года назад. Боже, тогда Чимин появлялся везде: на курсе по выбору, на дополнительных занятиях, на читательских кружках, да даже на писательском мастер-классе. Но всегда молчал. Не обсуждал книги, не тянул руку, чтобы ответить на вопрос, не делился своими написанными отрывками, да даже не привлекал к себе внимание до одного дня. Черт, я помню его так отчетливо. Я тогда лениво собирал бумаги со стола, чувствуя раздражение из-за настырной головной боли, и не заметил, как в опустевшей аудитории задержался один из студентов. Он подошел к моей кафедре и начал пялиться, кажется, в ожидании кусочка внимания. Я поднял на него взгляд и заметил знакомую светлую копну волос. Она постоянно торчала где-то позади. И если он хотел выглядеть смелым в тот момент, то у него плохо получалось. Он казался странным и неловким. Я постарался вспомнить его имя, но хоть убей, даже букв на языке не крутилось. Скорее всего, я его даже и не знал. Я сказал: «Какие-то вопросы?». И он вдруг резко расслабился, будто всё, что ему было необходимо, это чтобы кто-то другой первым завел разговор. И его понесло: «Как там говорится?». Как? Я понятия не имел, о чем он, а весь мой фокус улетел в далекие дали от его приятного голоса. Он с какой-то особенной нежностью сглаживал все грубые согласные. И он продолжил: «Доброе утро и на случай, если больше не увидимся, добрый день, добрый вечер и доброй ночи». Тут-то я и понял, что он действительно хотел привлечь мое внимание. Какими-то дурацкими способами, но это не суть. Я понял, что он почему-то вдруг решил выделиться, хоть и сидел серой тенью на протяжении нескольких месяцев. Исчезни он вдруг — я бы даже не заметил. И я подумал, какого хуя происходит? Но спросил другое: «Это что, цитата из Шоу Трумана?». А он, стоя передо мной, взял и засмеялся. Так миленько. Как колокольчики на ветру. А потом кивнул, и его глаза засветились. Можно было начать с чего угодно. Можно было сказать: «Здравствуйте». Можно было задать какой-нибудь вопрос по семинару. Можно было просто поклониться в приветствии. Но только теперь я понимаю, что все другие варианты не подходили Чимину. Все они тащили за собой окрас уважения, распределения на четкие роли — учитель и ученик. А у Чимина никогда не стояло цели показать, как сильно он уважает мою важную задницу. Он хотел удивить. И у него получилось. Он сказал: «Я подумал, что будет здорово начать с какой-нибудь цитаты из книги», и игриво подмигнул. Кажется, я видел этот жест только в кино. И фразу, по сути, тоже. «Но это из фильма», — протянул я. Чимин нахмурил брови, надул губы и повысил голос: «Разве фильм снят не по книге?». Ох, вот как. Это становилось всё интереснее и интереснее. Он выглядел ми-лень-ко, я прямо готов был щелкнуть его по его маленькому носу, как несмышлёного ребенка. В хорошем смысле. Конечно, только в хорошем. Возможно, если бы я не смотрел этот злосчастный фильм, разговор бы вообще ни к чему не привел. Но, наверное, и на такой расклад у Чимина был подготовлен план "Б". Его оригинальности было не занимать. Спустя время я стал таким счастливым, что реально раздумывал над тем, чтобы отправить режиссеру «Шоу Трумана» письмо с благодарностями, потому что его вложение в нашу историю заслуживало похвалы. Теперь я хочу написать жалобу. Тогда всё было как-то… Судьбоносно. Я начал замечать Чимина везде. На курсе по зарубежной литературе за последней партой с краю, на дополнительных занятиях в самом углу небольшой аудитории, на читательских кружках вторым слева, в столовой вместе с каким-то парнем, в коридорах, переходя из аудитории в аудиторию. И при каждом близком пересечении Чимин не переставал желать доброго утра и подмигивать. Даже если приближался вечер. В какой-то момент мне это всё даже поднадоело, и я сказал напрямую: «Если тебе так нравится этот фильм, то можно и разнообразить список цитат». И уже через пару дней я нашел на своей кафедре вырванный из блокнота листок с аккуратно выведенным: «Я хочу быть великим путешественником, как Магеллан». Я не помнил этих слов, не помнил, кто и кому сказал их по сюжету, но в тот же вечер я сел и пересмотрел «Шоу Трумана» целиком. От начала и до конца. И там было вот так: «Я хочу быть великим путешественником, как Магеллан», — сказал главный герой. «Ты опоздал. Уже всё открыто», — ответил ему учитель. И для меня это превратилось в игру под названием «Отгадай, что же хотел этим всем сказать студент Пак Чимин, который кажется тебе ми-лень-ким?». Я думал и думал. Разгонял какие-то бесполезные мысли. Даже дошел до вывода, что, наверное, Чимин просто решил ткнуть меня носом в то, что учитель из меня отстойный. Обрубаю крылья ученикам, не даю им помечтать. Я даже расстроился. А потом просто взял и спросил у Чимина напрямую, получив в ответ легкомысленное: «Да просто фраза прикольная» с подарком в виде потерявшихся в широкой улыбке глазок. Он был таким уникальным в своей простоте. Я снова переживаю те чувства, которым в тот момент не мог дать название. Лепестки тихой влюбленности и восхищения. Теперь они превращаются в отравляющий яд и прожигают грудную клетку. Хотят погубить всё живое. Я хватаю бутылку виски и делаю крупные глотки. Меня тошнит. Может, Чимин всё-таки решил пойти по стопам Магеллана? Может, смысл был в том, что его мечта — исследовать мир? Может, я всегда обрубал ему крылья?

Bacardi

Почему? Этот вопрос не отпускает ни на секунду. Крутится в голове, попутно путешествуя по всему телу и не находя выхода. Почему, Чимин? Я не был идеальным, никогда не был. Но идеальных и не бывает. Это внушения писателей и режиссеров, которые видят мир в ярких красках. Рисуют картинку, которая в реальности не просуществовала бы и дня. Это утопия, это априори невозможно. Горький ром обжигает горло, и я заливаю его апельсиновым соком, который курьер принес накануне. Я ведь давал Чимину любовь. Давал так, как мог. Может быть, криво и совсем не красиво, но я любил его днями, занимаясь повседневными вещами, и любил ночами, прижимая к своей груди, прикасаясь, лаская. Любил ли Чимин в ответ, раз ушел так легко? Прежде полная уверенность обрастает трещинами. Да, я пил последние полгода. Пил так много, что иногда не узнавал людей вокруг. Отвратительные мысли разрушали меня на части. Я загонялся из-за нереализованности, ненавидел себя за то, что не могу выдать ни одной хорошей работы. Издательства душили, не принимая мои тексты. Должность преподавателя ставила в жесткие рамки. Я ненавидел себя и в какой-то момент понял, что алкоголь открывает второе дыхание и глушит мысли. Но я ни на секунду не переставал любить. Черт, я оправдывал себя словами великого Хемингуэя: «Пиши пьяным, редактируй трезвым», зачитывался Буковски, оправдывал рассуждениями о том, что любой творческий человек очень чувствителен, а алкоголь помогает притупить это дерьмо. А потом система дала сбой. Я перестал и вовсе садиться за свои тексты, но вот хуйня — пить не перестал. Но я, блять, любил. Как же безумно я любил. Я был зависим, но не терял себя. По крайней мере, мне так казалось. Я страдал, но собирал нежность по крупицам, чтобы прожить тяжелые времена. По крайней мере, я пытался. Так почему? Почему он ушел? Потому что перестал верить в меня? Или я хуево пытался? Ну и вот, здравствуйте. Родная злость. Накрывает, и я хочу разъебать эту квартиру в щепки. Чимин просто потерял веру, а весь мой мир покатился в еще более глубокую яму? Что ж, получается так. Прямо в чертову Марианскую впадину. Никто ведь не знает, что там на дне. Так вот, там я. Сижу и распиваю очередную бутылку чего-то крепкого, захлебываясь в жалости к себе. Прекращайте исследования. Останавливайте технику. Отзывайте рабочих. Внизу всего лишь жалкий человек, занимающий своей пустотой другую. И ни-че-го больше.

Ballantine’s

Телевизор — неплохая вещь. Нужная. Можно бесконечно идти против системы и говорить, что телевизоры устарели, показательно выкидывать их на помойку, доказывая, что там одна пропаганда и мозгопромывательство, а потом одним скучным вечером взять и включить какую-нибудь чушь на кабельном и зависнуть. Хочу ли я смотреть, как Тайра Бенкс абьюзит вчерашних подростков или как полумертвые школьники сходят с ума в режиме нон-стоп тренировок и всё равно оказываются недостаточными? Миллион раз нет. Но очередная серия заканчивается до пизды интересной интригой, и я физически не могу не узнать, что будет дальше. Не проверить свои теории. В этом царствует залог любого контента. Писательского, в том числе. Хочешь, чтобы твою работу читали, — заставь читателя подсесть на сюжет и гадать, гадать, гадать. Создай конфликт, саспенс, интригу. И даже если в итоге оставишь самую банальную концовку из всех возможных, ты всё равно в выигрыше. Потому что, так или иначе, до нее добрались, не забросив на половине. Мне всегда было сложно понять, что нравится читателям, но всегда до тряски хотелось их удивить. А потом был переломный момент. Момент Икс, когда я сидел и перебирал свои истории, понимая, какое же они всё-таки унылое дермо. Когда искал в голове хоть одну идею, но даже банально не мог придумать, что съесть на ужин, а уж тем более, что написать. И вот Чимин. Чимин. Чимин. Чимин. Он начал говорить о том, что я что-то дохуя думаю. Что недооцениваю свои работы, пока, как мне казалось, он их переоценивает. «Напиши про любовь», — говорил он, пока валялся на кровати с нотной тетрадью в руках. Я молчал, будучи уверенный в том, что про любовь пишут только те, кому больше не о чем писать. Отчаявшиеся. Решившие бить в самое простое. И пока я планировал не отвечать, Чимин планировал продолжить. Он резко вздохнул и перевел на меня тот самый взгляд невероятной идеи, которая пришла ему в голову. Три, два, один. «Напиши про нас!». Расстраивать его не хотелось. И я понизил голос до тихой нежности: «Чимин-и, добрые истории читать скучно». Он задумался, заалел щеками и вернулся к своим нотам. Что ж, больше она не добрая. Теперь нескучно.

Jack Daniels

Телефон трещит просто без остановки. Доканывает. Я с хрипом поднимаюсь с дивана, еле-еле допрыгиваю на одной ноге до комода и беру его в руки. Звонит Чонгук. Уже пятый или шестой раз. Я знаю, зачем я ему нужен, а потому сбрасываю и ставлю авиарежим. Есть в этом неплохая ирония. Авиарежим придумали в начале девяностых, чтобы предотвратить помехи для бортового оборудования самолетов. Потом люди забили на это и начали использовать его, чтобы избавиться от настырных уведомлений или сохранить последние проценты заряда. Я же оказываюсь где-то между. Перед глазами крутятся ебанутые вертолеты. Подташнивает, как при взлете. И я почти там, наверху, в самом небе. Да, функционал работает по назначению. А Чонгук, ну. Чонгук — хороший человек. Он отличный друг. Но Чонгук, как и все, пытался воспитать. Он поступил на литературный факультет, когда я уже заканчивал магистратуру, близясь к тому, чтобы стать его преподавателем. А когда всё-таки стал, это позволило ему беспричинно пропускать пары и выпрашивать хорошие баллы. Он любил мою писанину и равнялся на меня. Уважал и всегда просил советов. До того самого момента, пока я не начал пропадать. Пока не забросил все свои работы. И нет, это не преувеличение, не надуманное нытье, Чонгук сказал это прямым текстом. «Я больше не вижу в тебе того человека, которым сам хотел стать. Что с тобой случилось? Ты совсем поехал? Чимин тащит всё, а ты валяешься тут в жалости к себе. Задумайся уже, блять!». Он обозленно взмахивал руками и был на грани с обидой топнуть ногой. Задели ли меня его слова? Нет. В тот момент я был слишком поглощен уверенностью в том, что крепко держу всё под контролем. Что если я захочу остановиться, я сделаю вдох, выдох и непременно остановлюсь. Тем более, будучи, опять же, хорошим человеком, уже через пару дней Чонгук стоял около моей кафедры и извинялся за резкие слова. Предлагал помощь. Но помощь является абсолютно бесполезной вещью для того, кто не хочет спасаться. Мы помним: спасение утопающего дело рук… И далее по тексту.

«Caroline Bay» Sauvignon Blanc

Бутылка дорогого вина ловит собой солнечные лучи, запуская фонтан бликов по комнате. Я щурусь и выискиваю на этикетке, полностью написанной на французском, хоть одно знакомое слово. Красное. Всё по Булгакову. Красное, как кровь, вино, в голове пляшут черти, одна из (не)рукописей сгорела в первый день начала процесса самоуничтожения. На губах проскальзывает ухмылка. Черти точно будут рады продолжению банкета. А вот Чимин был бы сильно расстроен. Уехал и даже о вине своём не подумал. Это было чем-то вроде традиции. Чимин стабильно раз в несколько месяцев покупал бутылку дорогого вина, тщательно выбирая лучшее из лучших. И я был бы рад оценить его по заслугам, как настоящий сомелье. Проверить, как быстро кроваво-красные остатки стекают по стенкам при вращении фужера. Почувствовать нотки отобранного винограда. Но, вот жалость, мне кристаллически похуй. Я думаю только о том, как догнаться чем-нибудь покрепче, и у меня трясутся руки. А еще я просто не успеваю. От процесса неудачного открытия бутылки меня отвлекает звонок в дверь. И первая мысль пропитого куска дерьма заставляет меня резко выпрямиться и судорожно осмотреть комнату, чтобы прикинуть, успею ли я спрятать пустые бутылки. Вернулся? Он всё-таки вернулся? Булгаков подождет? Для человека в разгорающейся стадии абстинентного синдрома я слишком быстро ставлю вино на его законное место и, хватая в руки костыли, добираюсь до входной двери. Похуй на бутылки. У меня болит голова. Просто, блять, раскалывается. И меня тошнит. Но я пребываю на седьмом небе в ожидании чуда. Которого не случается. Вместо него — мгновенное разочарование. Или обида. Или желание сильно засмеяться. Так сильно, чтобы слезы пошли, чтобы Хосок и Чонгук, наблюдающие сейчас за сменой эмоций на моем лице, поняли, что я поехал к хуям. Чтобы засунули в какую-нибудь психушку. И я смеюсь. Склоняю голову, замираю на месте, давая понять, что внутрь я пускать никого не собираюсь. Меня ведь ждет вино. И Булгаков. И черти. — Я думал, ты умер, — говорит Чонгук. Я усмехаюсь, потому что это вполне себе вероятный расклад. Я не чувствую ни одного живого кусочка в своем теле. Поднимаю глаза и вижу уставшее лицо друга. Смотрю на него, как на собственное отражение и пожимаю плечами: — Я в процессе. Я сжимаюсь и чувствую дрожь. Мне стыдно. Неловко. И что-то топит меня в жалости всего происходящего. — Мы приехали забрать тебя, Юнги, — тон Хосока снисходительный, извиняющийся. Если бы их извинения смогли мне помочь отпустить это всё, я бы выпросил их в первый же день. И, наверное, подобные сцены обычно сопровождаются криками и скандалами. Наверное, я должен убегать, вырываться, отнекиваться. Парни должны скрутить меня под руки, вытащить силой. Должны, но ничего из этого не происходит. Я чувствую натертые мозоли на руках от костылей и почему-то предельно ясно понимаю, что зависим, и зависимость эта выжимает из меня все соки. Что мне нужна помощь, потому что сам себе помочь я больше не могу. И я так сильно хочу продолжить бухать, что это убивает. Костыли падают на пол, и я хватаюсь пальцами за деревянный косяк. Я не знаю, что делать дальше. Что говорить, куда смотреть. Я больше не могу сам. Не понимаю. И я улыбаюсь от мысли, что мне, кажется, очень нужно было это время наедине с собой, и мне его дали. Прошла ровно неделя после выписки. Мне хватило. Спасибо. Я делаю хромой шаг к Чонгуку, врезаюсь лбом в его плечо и позволяю схватить себя под руки. Он в какой-то мягкой замшевой куртке, и я так отчетливо чувствую ее шероховатость, что становится дурно. Я теряю прежнее желание скрывать слабость. Оно мне больше не нужно. От меня ведь ушел человек. Настоящий, живой, самый живой из всех живых. Ладонь Хосока ложится на мое плечо и крепко сжимает. Глаза обжигает влагой. Бал заканчивается, не успев начаться. Черти разбегаются по углам.