Период тишины

15.10.201Х

             Они лежали на её узкой кровати, и за окном уже давно стемнело. Простыни сбились, одеяло сползло на пол, но им было тепло – от тел, от дыхания, от того, что они наконец рядом после нескольких дней редких сообщений и коротких звонков. Лев не помнил, в какой момент они перестали говорить. Просто слова стали не нужны.             Сначала были поцелуи – долгие, медленные, с паузами, когда они смотрели друг на друга и не знали, что сказать. Потом стало тихо. Пахло её шампунем – чем-то яблочным, дешёвым, с приторной ноткой, которая обычно раздражала его в магазинах, но здесь, на её коже, вдруг стала такой родной, что у него перехватывало дыхание каждый раз, когда она поворачивалась.       Её голова лежала у него на плече, влажная после душа. Волосы рассыпались по его груди, щекотали ключицы, и он водил пальцами по ним – медленно, от корней к кончикам, как по траве. Невесомо. Боялся спугнуть. Другой рукой он обнимал её за талию, под футболкой, пальцы касались голой кожи, чуть влажной, тёплой. Она иногда вздрагивала, когда его ладонь смещалась на поясницу, и тогда он замирал, а она прижималась сильнее – одобрительно, требовательно.       Лина молчала. Она вообще умела молчать так, что это не давило. Не было той тягучей неловкости, когда хочется заполнить паузу хоть чем-то – смехом, вопросом, глупой шуткой. Просто тишина, в которой можно было дышать. И трогать. Лев закрыл глаза и думал о том, как хорошо ему сейчас. Как будто все трещины внутри затянулись свежим раствором, как будто мир перестал быть серым и колючим. Её бедро лежало на его ноге, тепло разливалось по телу, и он чувствовал, как где-то внизу живота всё ещё пульсирует недавнее возбуждение, оно не ушло до конца, но превратилось в тёплую, сонную истому.       Она пошевелилась первой – медленно, лениво. Её пальцы прошлись по его животу, потом поднялись выше – к груди, к шее. Она опёрлась на локоть, посмотрела на него снизу вверх. В полумраке её глаза казались тёмными – почти чёрными, хотя на самом деле были светлыми, он знал это. Но сейчас не видел. Видел только их блеск, отражение жёлтого прямоугольника, который дрожал на потолке. И её губы – припухшие, чуть влажные, ещё хранящие вкус его поцелуев.       – Ты не боишься, что я тебя когда-нибудь брошу? – спросила она вдруг. Голос сонный, ленивый, будто вопрос был неважным. Будто она спрашивала, не хочет ли он чаю.       Лев усмехнулся. Провёл ладонью по её щеке, спустился пальцами к шее, потом ниже – туда, где виднелась ключица. Кожа там была особенно гладкой, тонкой, и он чувствовал под пальцами пульс – частый, неровный.       – Нет, – ответил он. И это было правдой.       – Дурак, – она улыбнулась уголком губ. Наклонилась, поцеловала его – не в губы, в уголок губ. Почти детский поцелуй, невесомый, быстрый. Он потянулся за ним, хотел углубить, но она уже отвернулась – уткнулась носом ему в шею, дышала в яремную ямку, и от этого по спине бежали мурашки, и в паху снова отозвалось глухим, тянущим теплом.       Её ладонь снова легла ему на грудь. Пальцы – длинные, прохладные – выстукивали какой-то свой ритм, не совпадающий с его пульсом. Лев накрыл её руку своей, сжал, потом переплёл их пальцы. Она выдохнула ему в шею – тёплый, влажный воздух. И слегка царапнула ногтями его запястье – не больно, так, чтобы он почувствовал.       Он хотел сказать ей что-то важное. То, что накипело за последние недели, как он скучал, когда она пропадала на пару дней, как боялся, что она устала от него, как по ночам прокручивал их разговоры и боялся, что сказал что-то не то. Но слова застревали в горле.       Она не любила долгих разговоров, не любила, когда он становился серьёзным, почти плаксивым. «Ты слишком много думаешь», – говорила она. И была права. Вместо этого он провёл рукой по её спине – от лопаток до поясницы, ниже, туда, где футболка задралась, открывая полоску голой кожи. Она прогнулась ему навстречу – коротко, почти незаметно, но он почувствовал.       – А ты знаешь, что сны могут быть вещими? – сказала Лина внезапно, будто продолжая давно начатый разговор, которого не было. Её голос ровный, без тени любопытства или страха. Просто факт, который она положила на стол между ними. – Мой дедушка, например, увидел свою смерть за неделю. Проснулся и сказал: «Всё, ребята, я пошёл». И через шесть дней умер.       Лев не знал, что ответить. Ему стало не по себе – не от слов, а от того, как она их сказала. Обыденно, будто речь шла о погоде или о том, что на ужин. Будто смерть была просто бытовым событием, вроде смены постельного белья. Он замер. Его рука на её спине остановилась.       – Я не верю в такое, – ответил он осторожно.       – И правильно, – она вдруг улыбнулась – широко, почти по-детски, и странность исчезла, будто её и не было. Она приподнялась, поцеловала его в губы – коротко, но со вкусом, вложив в этот поцелуй что-то успокаивающее. – Не надо верить. А то накличешь.       – Зачем ты это рассказала? – спросил он, облизнув губы.       Она пожала плечами. Её ладонь на его груди чуть сместилась – теперь пальцы лежали точно на сердце.       – Просто так. Вспомнила. – Она зевнула, потянулась всем телом – кошка, которая решила, что с неё достаточно ласки. При этом её бедро плотнее прижалось к его ноге, и он почувствовал тепло даже через ткань. – У нас в семье все странные. Я сама странная. Ты разве не заметил?       – Заметил, – сказал Лев. – Мне нравится.       Она хмыкнула – не обиделась, не обрадовалась. Просто приняла как данность. И закрыла глаза.       Лев смотрел на её лицо в полумраке: расслабленное, почти беззащитное. Ресницы дрожали, губы чуть приоткрыты. Он вдруг подумал, что не помнит, когда в последний раз видел её такой спокойной — без привычной напряжённой складки между бровями, без той насторожённости, с которой она смотрела на мир.       Он поцеловал её в лоб, потом в кончик носа, потом в губы – легко, почти не касаясь. В ответ она только выдохнула чуть громче и придвинулась ближе, свернулась калачиком у него под боком, закинула ногу ему на бедро. Её рука скользнула к его животу и осталась там – тяжёлая, доверчивая.       Через минуту её дыхание стало ровным – глубоким, грудным. Она уснула. А он лежал и смотрел на потолок, на разводы от фонаря, и думал о том, как быстро пролетел этот вечер. Как быстро вообще летит время, когда ты счастлив. Он верил в вещие сны, потому что считал это суевериями, пережитками прошлого. Но какая-то мелкая тревога застряла под рёбрами – колючая, противная. Он списал её на усталость. На то, что не выспался за неделю. На то, что завтра рано вставать.       Он закрыл глаза. Её волосы щекотали подбородок. Пахло яблоками, потом – тем, что осталось после их близости, и ещё чем-то едва уловимым, почти невесомым, как запах сухой травы. Лев вдыхал этот запах и думал: вот оно. То, ради чего стоило ждать. Ради чего стоило терпеть её исчезновения, её холодность, её странные разговоры.       Она была здесь. Рядом. Тёплая, живая, настоящая. Её сердце билось ровно, её нога лежала на нём, её рука – на его животе, и он чувствовал каждый вдох. Всё остальное не имело значения.       Потом наступили две недели, которые Лев вспоминал как самые тёплые в их отношениях. Лина стала мягче. Начала чаще писать первой. Однажды даже приготовила ужин – макароны по-флотски, пересоленные, но он съел всё и сказал, что вкусно. Она смеялась, глядя, как он давится.       Они гуляли по ночному городу – благо темнело рано, и улицы были пустыми. Держались за руки, и Лев ловил себя на мысли, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Никогда.       Однажды на набережной она сказала: «Летом мы поедем куда-нибудь на юг. Чтобы было тепло и море». Он улыбнулся – она никогда не говорила о будущем.       В другой раз она пришла к нему сама, без звонка, и они весь день пролежали в кровати, пили кофе, смотрели фильмы. Под конец она положила голову ему на плечо и заснула. Лев не шевелился, боясь разбудить. Смотрел на её лицо и думал, что, кажется, начинает её понимать.       А потом был вечер, когда она сказала: «Хочешь, съедемся?». Лев опешил. Они встречались всего-то чуть меньше года, и он сам думал об этом, но боялся предлагать. «Ты серьёзно?» – спросил он. «Никогда не была серьёзнее», – ответила она. И он сказал «да».       Она обняла его, и Лев почувствовал, как бьётся её сердце – часто, тревожно, будто она принимала не решение, а приговор. Он не придал этому значения.       А за день до своего исчезновения она сказала ему «люблю». Лежала на его груди, перебирала пальцами пуговицы на рубашке и вдруг произнесла эти слова. Лев замер, она никогда не говорила их раньше. Он хотел ответить, но она приложила палец к его губам: «Не надо. Просто знай».       Он тогда не знал, что это было прощание. Что её мягкость – не подарок, а анестезия перед ударом.       Всё кончилось в субботу.       Лев пришёл к ней с вишнёвым йогуртом – она любила такой, хотя говорила, что это «по-детски». Набрал номер домофона. Никто не ответил. Набрал ещё раз. Тишина.       Он постоял на морозе, подождал, пока кто-нибудь войдёт или выйдет. Через пять минут из подъезда вышла соседка с маленькой, трясущейся собачкой. Он проскользнул внутрь, поднялся на третий этаж.       Дверь в её комнату была приоткрыта. Он толкнул – пусто.       Мебель осталась. Продавленная кровать, стул с отломанной ножкой, платяной шкаф с заедающей дверцей. Но её вещей не было. Сумки, свитера, её блокноты с набросками – всё исчезло. Даже фикус на подоконнике куда-то делся.       На столе лежала записка, сложенная вчетверо. Лев развернул. Одно слово: «Прости». Без объяснений. Он перечитал раз пять, будто надеялся, что буквы сложатся в другой текст. Не сложились.       Хозяйка, тётя Галя, выглянула из соседней комнаты – грузная, с седыми кудряшками, в халате.       – А вы к Линочке? Так она съехала. Вчера ещё. Сказала, что вы всё знаете.       – Нет, – ответил Лев. Голос прозвучал чужим. – Я ничего не знаю.       Тётя Галя вздохнула, покачала головой.       – Странная она была. Извините, конечно, но странная. Я к таким привычная, жильцы разные бывают. А она – молчит, молчит, а потом раз – и нет. Вы не расстраивайтесь, молодой человек. Может, оно и к лучшему.       Лев не ответил. Сунул записку в карман и вышел. Вышел на улицу. Мороз ударил в лицо, и он обрадовался – холод отвлёк от того, что творилось внутри.       Он не пошёл домой. Сначала звонил – абонент недоступен. Потом поехал на вокзал. Зачем? Он и сам не знал. Думал, может, она там, купит билет, сядет в поезд. Успеет до того, как уедет.       На вокзале было людно. Лев обошёл зал ожидания, заглянул в кафе, на платформы. Её не было. Он сел на скамейку, прождал два часа. Смотрел на табло, где менялись названия городов, на людей с чемоданами, на поезда, которые уходили без неё. Голова гудела, внутри всё сжалось в ком. Не плакал. Просто сидел и смотрел на рельсы.       Вернулся домой уже ночью. Лёг на диван, уставился в потолок. Вспомнил, как она лежала на его плече, когда сказала про вещие сны. Как предложила съехаться. Как сказала «люблю». Он перебирал эти дни, искал знаки, предупреждения – и находил. Их было много. Она прощалась с ним каждый день, а он не видел.       На следующее утро он снова пошёл к ней. Набрал домофон – ни ответа. Подождал на лавке у подъезда два часа. Тётя Галя не выходила, или делала вид, что её нет.       На третий день он перестал ходить. Сидел дома, не отвечал на звонки. Тоша пришла сама – открыла своим ключом, села рядом. Молчала. Потом спросила: «Что с тобой?». Он сказал: «Она уехала». Тоша не стала спрашивать про «она». Просто положила руку ему на плечо.       Лев завёл привычку считать. Сначала дни – но сбился после первой недели. Потом стал считать всё: ступеньки в метро, вагоны в электричке, чашки кофе, которые выпивал за день. Цифры держали его на плаву, не давали провалиться в пустоту.       Он удалил её номер, но помнил его. Семь, три, девять – пальцы набирали сами, даже когда телефон лежал в кармане. Лев сбрасывал до первого гудка. Он не хотел слышать «абонент недоступен». Он хотел, чтобы она ответила. Хотя бы один раз.       Через месяц он наконец согласился встретиться с друзьями.       Зоя позвала к себе. Маленькая однушка на пятом этаже без лифта, которую Лев знал наизусть – каждый выключатель, каждую трещину на потолке. Но сегодня он смотрел на всё так, будто видел в первый раз. Или не видел вовсе.       Йова сидела на подоконнике, всё-таки её любимое место, даже если хозяйка квартиры другая. Ноги поджаты, в руках кружка, из которой она пила просто кипяток. Без чая. Адам пришёл без гитары. Лев заметил это сразу, пустота за спиной друга бросалась в глаза. Адам стоял у окна, смотрел во двор, где редкие прохожие пробирались через небольшие сугробы. На нём была старая толстовка с выцветшим принтом, которую Лев не видел года два.       Тоша сидела рядом со Львом на диване, не касаясь, но близко. Она не задавала вопросов. Зоя хлопотала на кухне. Что именно она готовила – оставалось загадкой: запахов почти не было. Но и Лев не сильно прислушивался.       – А ты чего такой кислый? – спросила Зоя, выходя из кухни с чайником в руках. Она остановилась, прищурилась. – Тебя девушка бросила, что ли? Найдёшь другую.       – Зоя, – коротко сказала Тоша. Без нажима, но Зоя сразу замолчала.       Лев не ответил. Он смотрел на свои руки, они лежали на коленях, неподвижные, бледные. Чай он не взял.       Адам отвернулся от окна. Прошёл к столу, сел на краешек стула – неудобно, будто собирался уйти через минуту. Посмотрел на Льва.       – Ты как? – спросил он.       – Нормально, – ответил Лев.       – Врёшь.       – Знаю.       Адам кивнул, не отводя взгляда. Тоша молчала. Йова повернулась к окну, но Лев заметил, как она сжала губы.       – Ладно, – Зоя поставила чайник на стол. – У меня тут печенье есть. Вчера купила, ещё мягкое. А то сидите, как на похоронах.       – У кого-то умерло что-то внутри, – тихо сказала Йова. Никто не понял, про себя она или про Льва.       – Не умничай, – буркнула Зоя, но без злости. Она разлила чай по кружкам – всем, кроме Льва, который так и не протянул руку.       Наступила тишина. Не неловкая, какая-то вязкая, как кисель. Лев сидел, сжимая пальцы.       Тоша рядом дышала ровно, и этот звук – её дыхание – был единственным, что он слышал из всего окружающего.       – Знаешь, – Зоя вдруг отодвинула свою кружку и посмотрела на Льва серьёзно, без обычной ерунды. – Я тут в одном магазине видела продавщицу. Она сказала покупателю: «Стены не дышат, чтобы вы не делали». Я чуть не лопнула. – Она усмехнулась. – Вот теперь думаю: а что, если они всё-таки дышат? Через трещины? Тогда перфоратор – как искусственное дыхание.       Адам хмыкнул. Лев тоже почти улыбнулся – уголком губ, но улыбнулся.       – Перфоратор – это реанимация, – сказал он сипло. Голос не слушался, будто долго лежал без дела.       – Вот именно, – обрадовалась Зоя, что он отозвался. – Так что не спи, Лёв. Бери инструмент и дыши сам.       Лев посмотрел на неё. Взял кружку. Чай уже остыл, стал горьким. Он отпил.       – Вкусно, – сказал он.       – Врёшь, – сказала Зоя, улыбнувшись.       – Немножко.       Все молчали. А потом Йова сказала: «Хорошо, что ты нас не бросил». Лев не ответил, но внутри что-то чуть ослабло – не отпустило, а просто перестало давить с такой силой. Они сидели так ещё с полчаса. Говорили о всякой ерунде – о том, где можно достать нормальные батарейки (нигде), о том, почему в автобусах перестали объявлять остановки («может, водители сами заблудились»), о том, выживет ли кактус Зои без полива («он суккулент, ему пофиг»).       Адам почти не участвовал, но иногда вставлял короткое – едкое, меткое, заставляющее Зою округлять глаза.       Лев допил чай. Поставил кружку на стол.       – Я пойду, – сказал он.       – Иди, – ответила Тоша. – Мы всегда здесь.       Он кивнул. Встал. Обошёл стул, на котором сидел, почему-то задержался взглядом на спинке – царапина, которую раньше не замечал.       В прихожей надел куртку. Ботинки зашнуровал медленно, не торопясь. Зоя выглянула из комнаты, крикнула: «Ты это… не пропадай!». Лев махнул рукой, не оборачиваясь. На лестничной клетке догнал Адам. Они спускались молча. На площадке между третьим и вторым этажом Адам сказал:       – Если захочешь поговорить – я не умею слушать. Но могу просто посидеть.       Лев остановился. Посмотрел на друга – на его спутанные волосы, на тёмные круги под глазами.       – Спасибо, – сказал он.       – Не за что, – ответил Адам и пошёл вниз первым.       Лев вышел на улицу. Было холодно, но он не застегнулся. Шёл медленно, глядя под ноги. Он не знал, стало ли ему легче. Но знал, что есть люди, которые не дадут ему провалиться. И это, наверное, уже немало.       Где-то на втором месяце он перестал считать. Не потому, что отпустило. Потому что цифры стали бессмысленными. Она не вернулась. И не вернётся. Он наконец это принял. Но по ночам, когда город затихал, Лев иногда прокручивал в голове тот вечер на набережной. Как она сказала: «Летом поедем на юг». Как сжала его руку. Как улыбнулась. Он не знал, что она врала. Или не врала – просто знала, что не сможет остаться.       Он не злился. Не мог. Слишком хорошо помнил, как она дрожала в его объятиях за день до того, как исчезнуть. Ей было страшно. Не за себя – за него. Или он так хотел думать. Лев часто просто закрывал глаза и говорил себе, что всё это к лучшему. Что он справится. Что такие, как Лина, не созданы для тихой жизни, для уютных вечеров и вишнёвых йогуртов. Он повторил это несколько раз, как мантру. Почти поверил.       Но внутри осталась дыра, и он не знал, чем её заделать. Только время. Очень много времени.