Сценарием предусмотрено

Желудок предательски урчит. И я боюсь, что в какой–то момент этот звук полностью перекроет звук выстрела. Шестнадцать часов на ногах, а у меня во рту за сегодня не было ничего, кроме приторно–сладкого привкуса «съедобной» крови. Смерть на вкус как дешёвый десерт, который в меня уже нихрена не лезет. Несправедливо мучать так весь каст ради одного актёра, но Джо вылетает завтра на другую площадку, а потому всем насрать на наш комфорт. Вторую неделю мы гоняем по кругу все сцены с участием Джорджа. И если бы я сказала, что уже взаправду не могу видеть эту рожу, я бы, пожалуй, даже не соврала. Но нашего звёздного злодея ждёт другой проект, и гонорар у него в два раза больше нашего, хотя у него даже не ведущая роль. Уничтожить всё живое в главной героине в двух коротких сценах с таймскипом, пару–тройку раз на неё напряженно, с ненавистью посмотреть, окропить фальшивыми мозгами старый склад из профнастила и безбедно жить ближайший год благодаря своей «упорной» работе. Такие дела. А мне тремор рук, бесконечная тревожность, страх работы с бутафорским пистолетом, потому что иногда мне кажется, он выстрелит силой моей ненависти к несправедливости, и бесконечные, до седьмого пота выматывающие занятия с хореографом. Грёбаный Чарльстон, чтоб его. Мышцы ноют, всё тело болит и дёргается даже по утрам, когда я вливаю в себя пятую кружку кофе. Оно будто уже не понимает, где сцена, а где реальность, я уже и сама не очень понимаю. Последние две недели мы спим по четыре часа в сутки, и поэтому, когда в кадре появляется Джордж, я готова его убить. Правда готова. Но пуля в голове слишком лёгкая участь, будь у меня выбор, я бы отправила ублюдка к своему хореографу. — Мёрси. Вот, значит, как всё будет. Ты и я, только вдвоем, как в самом начале. Должен признать, ты больше не та напуганная малышка, а красивая женщина с влиятельными и опасными друзьями, которые наследили по всему Чикаго. Сколько трупов ты оставила позади ради этого момента? Твоя месть стоила всех тех людей, которым ты прошлась по головам? — Джордж улыбается, он знает, что со склада выйдет только кто-то один, но его это не пугает, ведь у него есть козырь, о котором Мёрси ещё не знает. Я направляю на Джорджа пистолет. Хват уверенный и крепкий, Мёрси жила преступной жизнью последние пять лет. Она действительно больше не напуганная осиротевшая девушка из открывающей сцены, которую мы, к слову, ещё не сняли. Минусы непоследовательных съемок. Я слабо себе представляю, как буду лежать, заплаканная и избитая, на соломенном тюфяке, после того как две недели крупным планом вызывающе курю, использую мужчин и глушу виски в кадре. — Мёрси. Опусти ствол. Я мысленно закатываю глаза. А вот и ещё один минус. Моя партнерша. Джин я видела раз пять, один раз сразу после того, как нас представили и нам удалось пожать друг другу руки, и все остальные на площадке, когда она в такой же спешке отрабатывала необходимые сцены со своим братом Джорджем. Время на перекур у меня есть только в кадре, а все остальные функции человеческого тела, которые необходимы для его существования, придуманы для слабаков. Так что мы с Джин не знакомы. То есть, конечно, нам ещё весь фильм работать вместе, и время у нас точно будет, но это же, мать её, финальная сцена! Как я должна убедительно отыграть любовь к женщине, у которой просто когда-то стрельнула сигаретку между дублями? — Прошу тебя, опусти. Не вынуждай меня выстрелить. Мёрси поворачивается к Вирджинии, опускает руки и разводит их в стороны в пригласительном жесте. — Правда выстрелишь? Выберешь своего брата, даже зная, что он из себя представляет? — Ты не лучше, — руки Вирджинии дрожат, по щекам бегут слезы, чёрт, а она хороша. — Как и ты, — я снова хладнокровно наставляю пистолет на Джорджа. Он ухмыляется, он не верит, что мне хватит духа убить его на глазах любимой женщины. Но мне хватит. В Мёрси не осталось ничего живого. Она выжженная земля, на которой даже любовь не даёт плодов. Без мести она ничто. А когда ты сама «ничто», тебе безразлично и всё остальное. Жаль Джорджа, его персонаж даже не осознает, что его сейчас пристрелят как больную охотничью собаку. — Ты так долго платила за грехи своих братьев, Вирджиния. Платила всем, что у тебя было. Совестью, честностью, человечностью, душой. У тебя нет ничего, что ты могла бы мне предложить за шкуру этого пса, — палец Мёрси слегка дёргается, на курке, — прости, милая, ничего личного, только месть. Я бы руки оторвала тому, кто писал диалоги. Шестнадцать часов этого кристализированного пафоса превращают меня в пустоголовую свистульку. Хуже на мою голову влияют только реалити–шоу, и то я бы предпочла парочку сезонов «Идеала» или «Тэга» и упаковку пива всему, что здесь происходит. Выстрел оглушительным эхо резносится по складу, «пуля» приходится точно между глаз Джорджа, его ноги подкашиваются, и я вижу, каким неловким получилось падение, у парня явно останется парочка памятных синяков. Вирджиния кричит, срывая голос, пистолет выпадает из её ослабевших пальцев, и она с рыданиями бросается к брату. А Мёрси? А Мёрси садится выкурить свою последнюю сигарету. Я облокачиваюсь спиной на холодный металл, умиротворенно закуриваю и выпускаю длинную ленту дыма, которая ложится в воздух душного павильона слоями. Каблуки неловко чиркают о бетон, к счастью звук оплошности заглушают рыдания Вирджинии. Понятия не имею, почему я в туфлях. Я знаю раскадровку, в этой сцене меня снимают по пояс, так почему после бессонной ночи тренировки Чарльстона мне не дали надеть свои тапки с пушистыми зайцами? Вирджиния забирает пистолет из мёртвой руки брата. Вот такой вот круговорот стволов в природе. — Отвернись, — героиня Джин всё ещё плачет, но и я, и камеры прекрасно считывают интонацию. Это другие слёзы, другой вид скорби. — Не хватает духа убить меня, глядя в глаза? — Отвернись! — Вирджиния кричит, и я вздрагиваю, а потом, смирившись, поворачиваюсь к ней спиной. Разве это не то, что я сделала с её героиней? Всадила нож в спину? Забрала самое дорогое, что у неё было? — Делай то, что должна. Мы все делаем то, что должны. Таков Его замысел. Пистолет упирается мне между лопаток, и я мысленно готовлюсь к выстрелу. Кто бы знал, как я боюсь этих сцен. Вирджиния мягко убирает волосы с моей шеи, я чувствую, как на мне застёгивается тонкая золотая цепочка с её крестиком. Её губы в последний раз касаются моей ключицы. Выстрел. Мне стоит всего своего актерского опыта и всей карьеры, чтобы не дрогнуть в этот момент от реального, животного страха. Губы Мёрси расплываются в спокойной улыбке. Круг замкнулся. Там, где живет ненависть и месть, не место чудесам любви. Я заваливаюсь на руки к партнёрше, она аккуратно меня подхватывает, что-то шепчет через слёзы, но я уже не слышу. Я приняла горизонтальное положение, а значит я засыпаю. Каждый раз, когда вы видите мёртвого актёра, знайте, он спит. Мундштук выпадает из моих пальцев и ударяется об бетон, из него выпадает почти протлевший окурок и катится… катится… Это всё, что осталось от Мёрси Маргарет Прайс. — Снято! Тишина оживает моментально, в павильоне включается свет, и я недовольно щурюсь. Чёрт бы вас побрал, я только задремала! — Марлин? — голос Джин тихий, я чувствую затылком её мягкие бедра, она не шевелится, чтобы дать мне возможность самой подняться. — Вы в порядке? — Да, просто терпеть не могу сцены с оружием, они меня… нервируют. Не шевелитесь, дайте мне ещё минутку блаженного сна. Блуза прилипает к телу, я вся липкая, как будто только что выпрыгнула из фонтана с шампанским, а не истекаю кровью на богом забытом бутлегерском складе. Джин смеётся. Чистый, задорный и бодрящий звук. Даже удивительно насколько ей подходит эта роль. Смешливая, беззаботная Вирджиния, которая знает всё о теневом бизнесе своих братьев, но продолжает улыбаться вопреки всему. Она тоже в какой-то степени заложница обстоятельств. Вот и сейчас, в смехе Джин я слышу не только заботу и желание меня ободрить, но и бесконечную усталость. Джоэл поднимается, потирая запястье, он болезненно морщится, кивает ассистенту, и все вокруг начинают бегать, делая ему холодный компресс из банки колы, которая, в общем-то, уже нагрелась. Что ж, сервис у нас на высоте, это правда. Он подаёт мне руку и помогает подняться. — Выглядите измотанной, простите мне, Марлин, эти неудобства. С завтрашнего дня ваш график уже не будет таким диким. Мои пальцы против воли сжимают его ладонь, крепче, чем следовало бы. Это раздражение, этот зуд под кожей, с которым я срослась, Джордж никак не ассоциируется у меня с этим улыбчивым и добрым лицом, что участливо вглядывается мне в глаза, и вежливо, стараясь не нарушать моих границ, придерживает меня за локоть, чтобы я не рухнула на пол сном уже совсем беспробудным. Мне приходится пару раз мотнуть головой, чтобы напомнить себе кто я и где. — Знаете, Джоэл, визажистка наложила на меня пять слоев тонального средства, смывать всю эту красоту, возможно, потребуется бензином, и если вы не угостите меня хорошим виски, я сочту свои страдания излишними для вашей скромной персоны. Джин так заливисто хохочет, что я будто чувствую вибрации этого звука в воздухе. По спине пробегаются приятные мурашки. — Мы как раз хотели вас пригласить! — она плавно поднимается, и я запоздало протягиваю ей руку, но выгляжу глупо с зависшей в воздухе ладонью, потому что Джин уже со всей присущей ей педантичностью отряхивает своё великолепное платье. — Отметим окончание этих напряженных неделек, а? — она заговорщицки мне подмигивает. — Я слышала, что завтра съёмки начнутся в восемь. Кажется, нас ждёт часов шесть сна! Если мы, конечно, не разгуляемся. Тут неподалеку дивный ресторанчик. Гуляем за счёт этого щегла, — она кивает на «брата», — что скажешь, Джорджи–Порджи? Даже флэпперши порой хотят вытрясти чужой кошелёк! Джоэл улыбается, и я чувствую, что они знакомы уже очень давно. Внутри, плавно набегающей на воспаленный мозг волной, возникает потребность оградить Вирджинию от этого человека. Так, всё, это становится проблемой. — Отличная идея, — я натянуто улыбаюсь, ни на секунду не могу представить себя в этой компании. — Но для начала мне необходимо вынуть перья из прически. Мы договариваемся встретиться через час, и он практически весь уходит на то, чтобы соскрести с себя грим. Я смотрю на себя в зеркало и гадаю, отчего внутри появляется эта уязвимость. Лицо без макияжа выглядит беззащитным. Причёска без привычных перьев и блёсток кажется неопрятной, всклокоченной, и весь вид выражает усталость. Эта женщина не похожа на беспощадную мстительницу. Честно говоря, эта женщина вообще ни на что непохожа. Отражение будто зовёт меня обратно. Ну же, где твой блеск в глазах? Где упрямо сжатые губы? Где запах дорогого табака и острая, отбивающая ритм шпилька? Иногда, когда усталость становится сильнее меня, я думаю, что Мёрси бы справилась. Мёрси справилась бы с чем угодно. Отражение растягивает губы в хищной улыбке. Кто я, чёрт возьми?

***

Машина рядом со мной затормаживает резко, из открытых окон вырываются звуки задорного джаза и сладковатый туман. Джин, сидящая на пассажирском, тянется к гудку, Джоэл отталкивает её руки и они устраивают шуточную борьбу. Он, разумеется, как настоящий джентльмен поддается, и Джин, чуть ли не залезая к нему на руки, восторженно мне гудит и хохочет. Отлично. Они накурились. — Марлин! Поехали! — её смех не заглушает даже автомобильный гудок. Удивительно. Я забираюсь на заднее сидение весьма просторного Джипа и закуриваю. Ещё больше дыма сюда всё равно не влезет. — Я рад, что вы приняли наше предложение, — Джоэл поворачивается ко мне и улыбается, он выглядит немного… стабильнее, чем Джин, которая чуть ли не подпрыгивает на сидении от нетерпения, и в целом выглядит как восторженный ребенок. Я не без интереса её разглядываю. Рваные джинсы с высокой посадкой, простые чёрно-белые кеды, разноцветный, безумный топ с рукавом фонариком, и при всём этом в укладке по-прежнему перья и жемчуг. Я улыбаюсь. Любая другая женщина выглядела бы в этом так, словно сбежала из дурдома, но только не Джин. В её фигуре нет острых углов, даже локти, линия челюсти и ключицы, всё выглядит плавным, покатым, я нахожу спокойствие в созерцании этих мягких линий. Но её бойкий характер, неутомимая энергия и чистый, как золотой колокольчик, смех здорово контрастируют с покоем и гармонией её приятно скруглённой фигуры. А ещё ресницы… Мне показалось, рядом с ухом кто-то выстрелил из моего бутафорского Люгера, сердце вдруг кувыркнулось, а в ушах зазвенело. Рыжие ресницы. Действительно рыжие. Не покрытые слоями чёрной туши, редкие, измученные косметикой, но всё равно бросающие кокетливые тени на лицо в свете вечерних фонарей. Я с трудом отрываю взгляд и делаю глубокую затяжку. — Если ты знаешь врага и знаешь себя, тебе не нужно волноваться за исход сотни сражений. Джоэл, слегка выбитый из колеи, всё-таки осторожно улыбается. — Вы не на секунду с ней не расстаётесь, да? — С кем? — Мёрси тянется к цепочке с крестиком, своему посмертному подарку, символу такой несчастной, спалившей рыжими ресницами всё до тла, любви. — Со своей героиней. — Да. Да?

***

Сначала Джин заказывает едва ли не всю барную карту, а потом счастливо уминает третий кусок торта, щедро сдобрив его Космополитеном. Она бесконечно что-то говорит, я едва вылавливаю суть. Туфли, погода, сраный Чарльстон и что-то ещё. Джоэл улыбается, с ноткой снисхождения, с которой смотрят на проказливых детей, и с ноткой: «Простите нас, за эти неудобства». То, что он так на неё смотрит, и то, как тепло она ему отвечает, скребёт у меня прямо в горле тонной незаданных вопросов. И лишь наше дружное и синхронное «Нет!» на желание Джин заказать всем по шоту абсента, меня приводит в чувства, вытягивая из мутного болота ревности, которая, кажется, принадлежит и не мне вовсе. Джин, надув нижнюю губу, уже через минуту забывает, на что обиделась, и начинает заваливать меня вопросами. — Вы такая молчаливая, Марлин, вас что-то гложет или это усталость? — Разве молчание и терпение не добродетель? Вирджиния понимающе улыбается. — У вас не так много главных ролей было, верно? Я заметила, что вы и вне камеры курите через мундштук. Кажется, я имею дело с профессионалкой. — Я пытаюсь выжать из данной роли все возможности. В конце-концов, далеко не всем платят так хорошо, да, Джоэл? — я кидаю на него взгляд, он улыбается, но что-то в моём лице заставляет его нервничать. А что там, на моём лице? Я ведь просто пыталась его по-дружески подначить, так ведь? — Вы не верети в наш успех? Я задумываюсь. Я и раньше глубоко погружалась в роли, но всегда вовремя из них выходила. Но с Мёрси всё иначе… сложнее. Мне нравится эта женщина внутри меня. Нравится, что я могу быть такой принципиальной, хладнокровной, умной и упрямой. Мёрси должна была стать временной попутчицей, которую мне преподнесли стопкой аккуратно скреплённых листов, но, узнав её ближе, мне не захотелось её отпускать. Она добавила эмоций в мою жизнь, которых мне давно не хватало, и так удачно в меня засела, словно всегда была моей частью. Играть кого-то настолько похожего и близкого, видеть отражение себя в роли оказалось куда приятнее, чем я думала, и сталось так, что попутчица перехватила управление. Такая уж она была, Мёрси Маргарет Прайс, ни с кем не считалась, признавая лишь собственную силу и свободу. Успех? Вряд ли эта картина будет успешной, но от этого хотелось выложится ещё больше, срастить в одном человеке две личности, чтобы у зрителя перехватывало дыхание. — Джин, вы же опытная успешная актриса, вы должны понимать тонкости нашего сценария. Джин лишь одобрительно хмыкает, махнув мне рукой, предлагая закончить мысль, и чуть не сносит со стола коктейль. — Да бросьте, — смеюсь, — вы же прекрасно знаете, о чём я. Чёрная женщина во времена сухого закона живёт в женском общежитии и не сталкивается с расовым притеснением? Актриса размера плюс, в антураже лавандовых подпольных скипизи, с лесбийской любовной линией в центре сюжета? Я уважаю нашего режиссёра, и мне занятно смотреть как он… как бы сказала Мёрси? — Дразнит гусей, — заливисто хохочет Джин. — Да, как он дразнит гусей, но борцы за исторические тонкости и каноны будут звучать громче и яростнее восторженных отзывов. Я не верю в успех фильма, но это не значит, что проект мне не по душе. С момента начала съёмок я чувствую себя как на затянувшейся вечеринке, я устала и пьяна, но домой я с неё не спешу. — Я понимаю. Первым моим фильмом была криминальная комедия. Кстати, у Джоэла была там ведущая роль, как и у меня. Он уже тогда подавал большие надежды, а я была лишь истеричной девчонкой в кадре, которая чисто случайно попала в бандитские разборки. Сценарий был дырявый настолько, что мы с Джоэлом сами его латали буквально в кадре. Картина, разумеется, с грохотом провалились. Но это не значит, что нам не было чертовски весело. Джоэл утвердительно кивает, и они обмениваются молчаливыми взглядами, ведя какой-то, только им понятный, диалог. Так друг на друга смотрят старые друзья, каждая встреча которых начинается с задорного: «А помнишь?». Мне бы хотелось, чтобы и в жизни Мёрси появился такой человек. Но сценарием дружбы не предусмотрено. — А знаете что? Я знаю этот тон. Так начинаются проблемы. — И что же? — Я хочу танцевать! — глаза Джин сверкают предвкушением. Гребёный Чарльстон.

***

Мы могли бы найти бар или клуб. Но в компании Джоэла практически нереально остаться незамеченными, а автограф сессии в наши планы не входят. Кружим по городу на машине Джоэла, у которого на заднем сидении валяется кое-что из реквизита. Мы с Джин во всё горло подпеваем Бесси Смит и её полной чёрного юмора «Send Me to the 'Lectric Chair», надев на себя мужские фетровые восьмиклинки и передавая друг другу фляжку с виски, как заправские бандитки. Джоэл бросает взгляды в зеркало заднего вида на наше безумие, улыбается одной, понятной только ему, мысли и курит, выставив руку в окно. Совершенно бессмысленный жест заботы по отношению к нам, учитывая, что мы прокурили салон так, что даже белоснежное перо в причёске Джин, кажется, посерело. Начинается мелкий дождь, Джин открывает окна, и задуваемая ветром дождевая пыль остужает наши разгорячённые от алкоголя лица. Джоэл паркуется у тихой аллеи возле цветочного магазина и старого заброшенного кинотеатра с выцветшими киноафишами. Мы вываливаемся из автомобиля в духоту летней ночи. Джин снимает свои кеды и, не глядя, закидывает их обратно в салон. Насколько же они хорошие с Джоэлом друзья, что он спускает ей с рук такие проказы? — Вы сошли с ума! — Я в процессе. Разувайтесь, Марлин, у нас репетиция! Брусчатка под ногами влажно блестит. Старая, неровная и с выбоинами, собирающими дождевую воду, которая отражает свет фонарей так, будто под ногами лежат осколки жёлтого стекла. Из распахнутых дверей машины льётся джаз. Дерзкий свободный ритм, под который невозможно стоять, который вторит моему бешено колотящемуся сердцу. Джоэл прибавляет звук, и визг труб становится громче. К чёрту всё! Я закидываю свои туфли в машину и довольно прикрываю глаза. Влажный камень всё ещё хранит зной летнего дня. В груди шевелится почти детский восторг, хочется шлёпать босыми ногами по неровному камню, чтобы брызги летели в разные стороны, хочется улыбаться и кружить Джин в танце. Чарльстон — танец для людей, которым плевать, как они выглядят со стороны, и, кажется, я начинаю понимать, почему. — Мне больше нравится Джиттербаг, — Джин улыбается перекрикивая музыку, — в нём больше эмоций! — Ещё больше? — я напускаю на лицо недовольства, но улыбка против воли поднимает краешки губ. — Ещё больше! — Джин дёргает меня на себя, и мы чуть не сталкиваемся носами, мне смешно, при этом наши ноги слегка разъезжаются на влажном камне. Вот будет потеха, если мы из-за этой выходки переломаем ноги. Но зато выспимся. — Танец контролирует тело, а не наоборот, проживите его, Марлин, и поймёте, что я права. Джин с пятки на носок топает по мелким лужам, я не слышу шлепков за ревом контрабаса, но вижу, как из под её пяток вылетают кристаллики воды. Она легко ведёт плечами и трясёт не скованной бюстгальтером грудью, смеясь и поднимая лицо к светлому летнему небу. Она танцует как дикарка, от души и с драйвом, и мне ничего не остаётся, кроме как стать её отражением. Звуки джаза размываются, заглушаемые шумом моей закипающей крови. Блуза липнет к телу от дождя и пота, а Джин снова хватает меня за руки и кружит, как маленькую девочку. В хаосе танца я едва успеваю перехватить её восторженный взгляд. Я думаю, что именно так влюбляется Мёрси Маргарет Прайс. Быстро, обречённо, с привкусом грязной пепельницы во рту и не в ту женщину. Совсем не в ту. Морось оседает у неё на ресницах, рыжие волосы завиваются в мелкие пружинки от влаги, и мы пляшем посреди пустой аллеи, как две безумные идиотки, у которых ноют ноги, синяки под глазами от недосыпа, а впереди ещё месяцы съёмок, крика, крови и дыма. Но в этот момент мир удивительно прост и понятен. Постепенно аллея заполняется людьми. Молодыми парочками, гуляющими по ночам, собачниками, которым не спится в этот поздний час. Кто-то узнаёт Джин и по, пока ещё маленькой, толпе пробегает её имя. Кто-то достал телефон. Две молодые девушки, держащиеся за руки, вдруг переглядываются, тоже скидывают обувь и присоединяются к нам. Телефоны поднимаются выше, камеры ловят нас со всех сторон, а в моей пьяной и накуренной голове реальность уже смешивается с вымыслом съёмочного павильона. Прохожие всё прибавляются, они хлопают в такт, смеются и свистят, а некоторые снова и снова присоединяются к нам в танце. И в какой-то момент улица просто исчезает. Пропадают вспышки телефонов, лица прохожих превращаются в размытые пятна света за дождевой пеленой. Исчезает даже брусчатка. Вместо тёплого камня я чувствую старенький паркет лавандового бара, липкий от пролитого алкоголя, затёртый сотнями танцующих подошв. Даже воздух меняется. Не дождь и бензин, а виски, пудра и мешанина разных духов. Плотная пелена сигаретного тумана под потолком, который плывёт пугающе красной дымкой, подсвеченный настенными кружевными бра. Есть только Мёрси, у которой внутри вместо сердца давно осталась голодная чёрная дыра, и женщина напротив, которую она тоже должна ненавидеть. Ради убийства семьи которой она вообще сюда пришла. Вот почему Мёрси влюбилась. Потому что нельзя было. Потому что была точной копией своего покойного отца. Её любимого старого щегла, который рисковал всем ради любви и который всегда делал то, что нельзя. Вирджиния снова кружится, бахрома её короткого золотого платья мечется вокруг её аппетитных бёдер, длинные перчатки съехали, перо из причёски, подхваченное безумием танца, вылетает и падаёт на пол. Туда, где через секунду затеряется в стуке каблуков. Она смеётся, когда Мёрси сбивается с последовательности шагов. Снова хватает её за руки, разворачивает и толкает обратно в кипящий ритм. Почему-то её пальцы холодные и сырые. Мёрси оступается, врезается в неё плечом, Вирджиния ловит её за талию, между их лицами не остаётся ни глотка прокуренного воздуха. Танцующая толпа вокруг замирает. Так красиво начинается эта история. Я возвращаюсь в реальность вместе с раскатом грома и тёплым летним ливнем, который обрушивается на аллею плотной стеной. Люди разбегаются, что-то весело кричат, Джоэл из машины свистит и хлопает. А я обнаруживаю свою грудь тесно прижатой к груди Джин и сразу жалею, что с неба льётся парное молоко, потому что прямо сейчас мне не помешал бы ледяной душ. Её ладони лежат у меня на пояснице, на границе просто дружеской поддержки и очень интимного жеста. Прохожие, как массовка из сцены, испарились так же резко, как и появились в нашем кадре, не предназначенном для чужих глаз. Джин, не выпуская меня из объятий, тонкими пальцами заправляет мне мокрые волосы за ухо. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, с ресниц капает дождь и течёт по щекам. В этот момент мне почему-то нестерпимо больно. Газовые фонарики её топа промокли и опали, плотно обняв покатые плечи. Они выглядят как поникшие, грустные крылья. Крылья падшего ангела, что пришёл сбить с истинного пути и Мёрси. Я убираю руку с её талии и тут же об этом жалею. — Каким вы бы хотели видеть наш финал? — Общим, — кажется, Джин не думает ни секунды. В её стиле. — По вашему любовь всё-таки победила? Дождевая вода попадает в глаза, и яркий образ Джин мутнеет. — Развратила. Как насчёт тёмного союза? — И что же мы? Как Бонни и Клайд грабили бы банки? Вооружившись… что там у нас в арсенале нашего времени? Тяжеленный Саваж с вращающимся барабаном? — Женщину красит оружие. — Да неужели? — я скептически поднимаю бровь, ловлю каждое её слово сквозь шум дождя. — Да, оружие и красивая женщина рядом. — Вы флиртуете? — Разве не это полагается мне делать? — Вы думаете, для нас возможен такой исход? Неужели вы не чувствуете жажды мести за то, что я убила вашего брата? — в горле застревает ком, кажется, я жажду именно такого финала, и сама не знаю почему. — Чувствую. Просто это — не основное чувство. — А какое основное? — Лояльность. Семье, преступному миру. Если вы внимательно читали сноски, то понимаете, что положительная героиня из нас двоих только одна, и это вы. У Вирджинии же есть такой выбор, как оставить эту жизнь, и за то, что она его не сделала, зрители её возненавидят. — Вы думаете, у неё есть выбор? — Зрители думают, что у женщины всегда есть выбор. И неважно где мы, в тысяча девятьсот двадцатом или в две тысячи двадцать шестом. — Я не хотела переходить вам дорогу. Я старалась не втягивать вас в эту войну, всеми силами хотела спрятать от пролитой крови, — удивительно, но извинения звучат искренне, будто я и правда уже убила её брата. — Ценность моего пути преувеличена. В этом прелесть серой морали. — Я не хочу оставлять Мёрси. Ведь тогда наши отношения станут сугубо деловыми. — Значит, я буду вашей Вирджинией до самого кровавого заката наших дней. Я хохочу, запрокинув голову, в рот попадает дождевая вода, она стекает по подбородку и попадает в вырез блузки, я чувствую насквозь промокшее нижнее бельё. — Какой кошмар, не говорите, что вы подписались под этими ужасными репликами! — Есть что-то чарующее в этом китче, вы так не считаете? Он бесхитростный и потому рабочий, в нём нет загадок и ребусов, он не дает почвы для размышлений. Мы люди — существа ленивые, думать — это совершенно лишнее. — А как хотели бы сказать вы, Джин? — Если бы в райском саду был бы фруктовый прилавок, безгрешных бы не осталось. Беды обрушились на женщину только потому, что в то время не появилось мужчины, желающего подзаработать на продаже яблок. Но я предпочту осмысленную ошибку пустому, не осознанному блаженству. — Вы накурились! — Есть свои преимущества в том, чтобы предаваться моральному разложению. Реплика Мёрси. Она так хорошо её знает. Она знает меня. Джоэл неустанно сигналит, ворчливо загоняя нас, промокших до нитки, обратно в машину. — Ну что, девчонки, готовы покорять Пинстаджем? Утром это будет везде. Думаю, лучшего промо уже не будет. Мы с Джин с улыбкой переглядываемся. Утром наступит похмелье, но теперь я уверена, завтра на площадке я станцую лучше, чем когда-либо в своей жизни.

***

Мёрси лежала на грязном соломенном тюфяке и молила Бога об избавлении от боли. О том, чтобы он послал ей ангела, под чьим крылом она, вмиг трагически осиротевшая, найдёт утраченный кров. И ангел всенепременно будет. Упрямый, смешливый и ветреный, он сделает её жизнь ещё большим хаосом, однако от боли действительно избавит. А ещё ангел будет не сгибаем, верен ценностям своим и идеалам, как любой ангел верен своему пути. Пусть и идеалы эти сомнительные, а ценность его пути сильно преувеличена. Ничто, наделённое разумом, не совершенно. Однако, нет ничего более увлекательного, чем изучение грехов друг друга. Особенно здесь, в безумном городе ветров. Мёрси плакала, одинокая, брошенная, ставшая трофеем бандитских группировок. И молила Бога о мести, молила так отчаянно и пылко, что обещала ему рыть сразу две могилы. Одну врагу своему и одну себе, опустошённой и заранее мёртвой. И месть всенепременно будет, заберёт обоих и заодно навсегда потушит блеск в глазах вечно весёлой огненной женщины. Мёрси ещё не знает, что ангел, посланный на её путь, выстрадает дорогу вместе с ней и никогда больше не расправит свои газовые крылья-фонарики. А потому этот путь обещает себе пройти в одиночестве. — Мы умрём в одиночестве. Поэтому мы должны действовать так, как если бы были одни, — слёзы бегут по щекам, попадают на губы и остаются там солёным осознанием безвыходного положения. А я не могу не думать о ведре мороженого, которое мы с Джин умяли сегодня ночью, сидя на полу кухни в свете лампочки из холодильника, в её уютной квартирке, которую она сняла на время съёмок. Не могу не думать о смешных сообщениях Джоэла с уже новой съёмочной площадки на другом конце страны. Когда мы снимали интимную сцену, придурок закидал нас эмодзи с клубничками, двусмысленными приколами и заверениями в том, что этот секс будет самым настоящим в истории кино. Из-за этого мы переснимали пять раз, потому что бесконечно смеялись. Так начинается дружба, которой так не хватало Мёрси. И которую получила Марлин комплектом к любимой женщине. И пусть история Мёрси Маргарет Прайс на этом заканчивается спокойно, без хаоса. Пусть она, отомщённая, измождённая, наконец уснёт на мягких бёдрах своей девушки, встретившись с Богом и семьёй. Но для меня… для меня «продолжение следует»…