Отражение по обмену

Глава 1.

Утро в «Подиуме»

Энди Сакс ненавидела этот звук. Высокий, пронзительный, похожий на сигнал пожарной тревоги, но в тысячу раз более личный. Телефон Миранды Пристли. Он разрывал утреннюю тишину приёмной ровно в 7:45, и Энди каждый раз подпрыгивала на стуле, будто впервые. Сегодняшнее утро не было исключением. — Доброе утро, мисс Пристли, — сказала Энди в трубку, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем она себя чувствовала. — Андреа, — голос Миранды был низким, с лёгкой хрипотцой — верный признак того, что она опять не спала до трёх, разбирая бумаги для адвокатов. — Где распечатка встреч на сегодня? Я не вижу её на столе. — Я положила её в красную папку, слева от клавиатуры, — ответила Энди, уже зная, что Миранда даже не повернула головы, чтобы проверить. Она просто хотела, чтобы Энди чувствовала себя виноватой. Это было её утренним ритуалом. — Красная папка, — повторила Миранда с лёгкой насмешкой. — Ты полагаешь, что я должна запоминать цвета, как ребёнок? В следующий раз клади на видное место. И кофе. Где кофе? — Он уже на вашем столе, — сказала Энди, и только после этого услышала, что Миранда уже положила трубку. Энди выдохнула и прижалась лбом к холодной стойке приёмной. За ней огромные панорамные окна, открывающие серое небо Манхэттена. За ней пятьдесят голосовых сообщений, три срочных заказа для Эмили и вчерашняя статья о новой коллекции, которую Миранда так и не прочитала. Впереди ещё одиннадцать часов ада. Ровно в 8:15 из кабинета выплыла Эмили, высокая, тощая, в ярко-розовом жакете, который Энди ни за что не надела бы даже под дулом пистолета. Она сунула Энди стопку приглашений на гала-вечер. — Их нужно разослать сегодня до обеда, — сказала Эмили тоном, который означал: «Я уже сделала свою часть, теперь страдай ты». — Угу, — буркнула Энди, не поднимая глаз. — А ты не могла бы мне помочь с… — Я занята, — отрезала Эмили, даже не обернувшись. — И, Энди, Миранда ждёт новый макет для обложки. Если он не появится на её столе через десять минут, она убьёт нас обеих. Тебя первой. Энди смотрела, как Эмили скрывается за дверью, и чувствовала, как внутри закипает знакомая, тупая злость. Не на Эмили. На себя. Она ведь хотела быть журналисткой, писательницей, человеком с собственным мнением. А вместо этого она бегала с кофе и раскладывала папки по цветам радуги. «Ты просто прислуга для этой стервы», — всплыл в голове голос Нейта. Он сказал это вчера, когда она отказалась пойти с ним на ужин к его матери. И она тогда разозлилась, накричала на него, но ночью, лёжа в пустой постели, поняла: он прав. Она становилась тенью Миранды. Она даже начала говорить как она — коротко, резко, без «пожалуйста». Энди взяла макет и пошла к кабинету. На пороге остановилась, поправила блузку и постучала. — Войдите. Миранда сидела за огромным стеклянным столом, на котором не было ни одной лишней бумаги. Её пальцы летали по клавиатуре, а глаза холодные, голубые, как льдины на мгновение скользнули по Энди и вернулись к экрану. Она была безупречна. Идеальная прическа, строгий костюм от Армани, ни одной морщины на лице будто возраст не смел прикасаться к ней. Но Энди знала: сегодня утром, когда она принесла кофе, Миранда сидела у окна и смотрела на дождь без всякого выражения. Как будто её выключили. — Макет, — сказала Энди и положила листы на свободный край стола. — Я вижу, — отрезала Миранда, не глядя. — Ты налила мне кофе в ту же кружку, что и вчера. Ты считаешь, что мытья не требуется? — Я вымыла её. Специальным средством, — ответила Энди, хотя на самом деле просто сполоснула кипятком. Она научилась врать в лицо Миранде уже через месяц работы. Это была единственная защита. Миранда подняла глаза. На долю секунды, всего на один удар сердца, она посмотрела на Энди так, будто видела её впервые. Или будто хотела что-то сказать, но не могла. Затем её взгляд вернулся к экрану. — Это всё, — сказала она. Энди вышла, закрыла дверь и прислонилась к стене. Её сердце колотилось, как будто она только что пробежала марафон. «Почему она так смотрела? — подумала Энди. — Наверное, я опять что-то не так сделала. Или… или она просто устала. Как и я». В приёмной на стене, висело то самое зеркало. Огромное, в тяжёлой резной раме, с потемневшим стеклом, которое отражало всё в приглушённых, золотистых тонах. Его привезли из Италии на прошлой неделе для съёмки ретро-коллекции, но Миранда почему-то велела оставить его здесь, в приёмной. «Оно даёт правильный свет», — сказала она, но Энди подозревала, что дело в другом. В зеркале было что-то пугающее. Оно не просто показывало лицо, оно словно всматривалось в тебя, оценивало, взвешивало. Энди подошла к нему, поправила сбившуюся прядь волос и увидела своё отражение — уставшую, с тёмными кругами под глазами, в дешёвой блузке, которая уже потеряла форму. Она вспомнила слова Нейта, вспомнила, как он смотрел на неё с жалостью, и в груди кольнула тоска. — Интересно, каково это — быть кем-то, — прошептала она, глядя на своё бледное лицо, — кого боятся и уважают. Кто не просыпается с мыслью, что она никто. Зеркало чуть заметно качнулось, будто по стеклу пробежал ветер. Энди вздрогнула, но зеркало уже замерло, отражая её испуганное лицо. Она не знала, что в ту же секунду в кабинете Миранда тоже встала из-за стола и подошла к своему старинному туалетному столику, который стоял в углу. Она поправляла брошь — ту самую, которую ей подарила мать, с жёлтым янтарём в центре, — и смотрела в маленькое овальное зеркало. За стеклянной дверью офиса она видела Энди, стоящую у большого зеркала. Видела её усталую, сгорбленную фигуру, и что-то дрогнуло в груди Миранды. «Интересно, — подумала она внезапно, — каково это — быть молодой, без груза имени, без необходимости спасать империю каждую секунду. Просто быть. Никем». Её пальцы сжали янтарь. И в тот миг большое зеркало в приёмной и маленькое овальное в кабинете полыхнули одновременно. Тихо, без звука, как вспышка далёкой грозы. Энди пошатнулась, схватилась за стену, но мир вокруг неё поплыл, исказился, завертелся, как картинка в калейдоскопе. Она услышала чей-то крик или это был её собственный крик? — и провалилась в чёрную, глубокую пустоту. Миранда упала на колени у туалетного столика, ударившись локтем о мрамор. Её последняя мысль перед тем, как сознание померкло, была не о журнале, не о контрактах, не о детях. Она думала о том, какие у Энди глаза. Энди открыла глаза. Потолок был белым, гладким, с едва заметной лепниной. Таким потолком не могла похвастаться её квартира. Такой потолок был только в одном месте, которое она видела каждый день. В квартире Миранды. Она резко села и чуть не упала, потому что кровать была невероятно высокой, а тело, её собственное тело ощущалось чужим. Тяжёлым, длинным, неудобным. Она поднесла руку к лицу и замерла. Рука была не её. Худая, с длинными ухоженными пальцами, на безымянном пальце тонкое платиновое кольцо, которое Миранда носила всегда, даже после развода. Энди вскочила с кровати, подбежала к высокому напольному зеркалу, стоящему в углу спальни, и посмотрела в него. Из зеркала на неё смотрела Миранда Пристли. Седые волосы, безупречный макияж, пронзительный голубой взгляд, который вдруг стал испуганным и растерянным. Как у девчонки. Это было жутко. — Нет, — выдохнула Энди голосом Миранды. — Нет, нет, нет. Она отшатнулась, ударилась спиной о комод, и с грохотом опрокинула вазу с орхидеями. Где-то в соседней комнате завозились близнецы. Энди услышала, как Кассиди крикнула: — Мама? Ты упала? И Энди поняла, что самое страшное ещё впереди. В ту же секунду, в крошечной квартире в Бруклине, Миранда села на продавленном диване, глядя на свои руки. Руки были молодые, с обкусанными ногтями, с дешёвым пластиковым колечком на мизинце, которое ей когда-то подарил Нейт. Она встала, подошла к мутному, заляпанному зеркалу в коридоре, которое висело на единственном гвозде. На неё смотрела Андреа Сакс. Растрёпанная, бледная, с тёмными кругами под глазами, в старой растянутой футболке. Миранда медленно провела ладонью по чужому лицу, коснулась чужого носа, чужого рта. — Я умерла? Сошла с ума? Ясно, я в аду. Телефон, лежащий на полу, завибрировал. На экране высветилось имя: «Андреа». То есть, она сама. Миранда взяла трубку и услышала голос — свой собственный голос, который принадлежал теперь Энди: — Это я. Это правда? — Да, — ответила Миранда голосом Энди, и в этом голосе, таком молодом и ломком, она вдруг услышала собственный страх.