Fallout Equestria: Bloodstar

Я появился на свет и увидел свет лампы.потом почувствовал прикосновение и какая-то крупная кобылка держала меня в копытах и что-то радостно говорила. Потом подбежал жеребец и начал улыбаясь смотреть на меня, но я испугался и заплакал. Вдруг меня обвил обволакивающий магический свет, и я подлетел к кобылке, которая, уставшая, но всё равно красивая, смотрела на меня как на сокровище. К ней подошёл тот жеребец, они о чём-то говорили, целовались, а потом улыбались. Прошло девять лет. Помимо маминой и папиной заботы, я играл во дворе с другими жеребятами и был тем самым заводилой, который предлагал разные игры, придуманные мною самим. Мои друзья остались внизу, а я решил показать им, на что способен пегас. Я с разбегу взмыл в небо, чувствуя, как ветер приятно холодит шерсть. Я делал крутые виражи вокруг верхушки амбара, дразня жеребят сверху. В какой-то момент я решил совершить эффектное пике, чтобы приземлиться прямо на конёк крыши, но не рассчитал скорость. Потоки воздуха оказались слишком непредсказуемыми из-за старой конструкции. Я потерял управление и с глухим ударом врезался в боковую стену под самой крышей. Доски, источенные временем и жуками, с треском разлетелись, и я, кувыркаясь, пролетел сквозь пролом, рухнув в самый центр тёмного амбара. К счастью, мягкое старое сено смягчило падение, но пыль забила ноздри, и я начал чихать, пытаясь выбраться из серой мглы. Когда пыль немного осела, я огляделся. Здесь было тихо и жутко. Когда пыль немного осела, я огляделся. Здесь было тихо и жутко. Солнечный свет, пробивающийся сквозь пролом, который я только что проделал, широким лучом разрезал полумрак, выхватывая из темноты густые облака кружащихся пылинок. Они медленно танцевали в абсолютно неподвижном воздухе. Запах слежавшегося сена, гниющего дерева и старой ржавчины неприятно щекотал ноздри. Я чихнул еще раз, потряс головой, пытаясь вытряхнуть мелкую труху из ушей и гривы. Тело гудело. Я осторожно пошевелил левым крылом, затем правым — вроде целы, только перья растрепались и изрядно испачкались. Затем неуверенно переступил копытами, проверяя ноги. Повезло. Сено действительно спасло меня от переломов, но вот гордость ушиблась куда сильнее. Я медленно поднялся. Изнутри заброшенный амбар казался огромным, похожим на скелет какого-то древнего зверя. Толстые деревянные балки уходили высоко вверх, теряясь в тени, а с них свисали серые лохмотья многолетней паутины. Вдоль стен громоздились неясные силуэты старых, давно забытых инструментов и перевернутых телег. Снаружи, приглушенные толстыми стенами, послышались испуганные голоса друзей. Они перекрикивались, явно не решаясь подойти ближе к опасному строению. Я набрал в грудь воздуха, чтобы крикнуть им, что со мной всё в порядке, но звук застрял в горле. Тишина этого места почему-то давила, но в то же время завораживала. Вдали от яркого солнца и шумных игр двор казался чем-то нереальным. Я сделал осторожный шаг вперед, прислушиваясь к скрипу старых половиц под копытами, и начал всматриваться в самые темные, неосвещенные углы амбара, давая глазам привыкнуть к этому густому полумраку. Я замер, прислушиваясь. Снаружи друзья продолжали звать меня, но их голоса теперь доносились как будто из другого мира. Тишина в амбаре была абсолютной — тяжелой, давящей и какой-то неестественно пустой. Я огляделся еще внимательнее. В углах не было ничего, кроме пыли, старой соломы и обрывков паутины. Никаких вещей, никаких забытых инструментов или скрытых тайников. Амбар выглядел заброшенным уже много лет; даже мыши, кажется, обходили его стороной. Я сделал несколько шагов, вглядываясь в каждый простенок, но пустота этого места только усиливалась. Это было просто старое, полуразрушенное строение, в котором ничего не происходило. Вдруг я услышал, как снаружи кто-то пошел по гравию. Тяжелые, размеренные шаги. Это не могли быть жеребята — их походка всегда была легкой, суетливой. Эти шаги были уверенными, медленными и какими-то до странности знакомыми. Кто-то приближался к амбару, точно зная, куда идет. Я замер в тени, прижав уши, и почувствовал, как сердце уходит в пятки. В этом пустом амбаре негде было спрятаться. Я стал вжаться в угол за массивную опорную балку, надеясь, что меня не заметят в густых сумерках, которые начинали сгущаться внутри. Дверь амбара со скрипом подалась вперед, и полоса яркого солнечного света начала медленно разрезать темноту, неумолимо приближаясь к тому месту, где я стоял. Полоса света расширялась, прорезая густую пыль и медленно двигаясь по полу, пока не уперлась в мои передние копыта. Я затаил дыхание, стараясь даже не шевелиться. — Джеймс? — голос отца звучал обычно, в нем слышалась привычная тревога и легкое раздражение, какое бывает у родителя, когда ребенок снова попадает в неприятности. — Ты тут? Ответь! Я осторожно вышел из тени, чувствуя себя глупо. Сердце всё еще колотилось, но уже не от страха, а от собственного возбуждения из-за того, что я едва не совершил безрассудный поступок. Папа стоял в дверном проеме, заслоняя собой яркий солнечный свет, и выглядел самым обычным — слегка растрепанным после работы на поле, с пылью на боках. Он увидел меня и облегченно выдохнул, хотя на морде всё еще читалось строгое предупреждение. — Ну слава богу, — он быстрым шагом подошел ко мне и внимательно осмотрел, проверяя, нет ли ушибов. — Ты хоть понимаешь, как ты меня напугал? Я услышал грохот, думал, крыша рухнула! — Прости, пап, — я виновато опустил голову, чувствуя, как внутри еще бурлит адреналин. — Я просто не рассчитал скорость. Он огляделся по сторонам, с легким недоумением рассматривая пустой, пыльный амбар. Его взгляд проскользил по голым балкам и кучам сухой травы, не задержавшись ни на чем особенном. Для него это было просто ветхое строение, которое давно пора было разобрать на дрова. — Нечего здесь околачиваться, Джеймс, — отец подтолкнул меня к выходу, положив копыто на плечо. — Здесь гниль, плесень и сплошная опасность. Тут нет ничего, кроме хлама. Пойдем домой, мама уже накрыла на стол, и ты же знаешь, как она не любит ждать. Я покорно потрусил за ним к выходу. Пока мы шли по залитому солнцем двору, я обернулся и еще раз посмотрел на амбар. Он казался мне таким же обычным, как и всегда. Никаких тайн — лишь пустой амбар, в котором я сам себе придумал загадки, чтобы оправдать собственное любопытство. На мгновение мне стало даже стыдно за свою бурную фантазию. Папа был прав: я просто жеребенок, который слишком много играет в воображаемые приключения, забывая о том, что настоящая жизнь гораздо проще и спокойнее. Мы вошли в дом, и уютный запах печеных яблок с корицей мгновенно заполнил всё пространство, вытесняя затхлый воздух амбара. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Услышав наши шаги, она обернулась. — Наш герой вернулся? — её голос был мягким, но я уловил в нем нотки легкого укора. Она внимательно осмотрела меня с ног до головы, и я невольно поежился, вспомнив, как только что убеждал себя, что в амбаре ничего нет. — Просто неудачно приземлился, мам, — я постарался придать своему голосу максимально будничный оттенок. — Папа уже прочитал мне лекцию о технике безопасности. Отец усмехнулся, снимая с плеч рабочую сбрую и вешая её на крючок у двери. — Еще как прочитал. Надеюсь, в следующий раз он будет чуть осторожнее, правда, Джеймс? Он подмигнул мне, и в этой простой, искренней улыбке не было ни капли той тревоги, которую я, как мне казалось, видел у него всего несколько минут назад. Я сел за стол, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение. Дом был полон тепла, мама напевала что-то под нос, а отец начал рассказывать ей о планах на завтрашний сенокос. Всё было так, как и должно быть. Я взял кусочек хлеба и начал задумчиво жевать, глядя в окно. Солнце медленно опускалось за горизонт, заливая двор мягким золотистым светом. Амбар теперь выглядел отсюда просто как темное пятно на краю участка. Мои мысли вернулись к тому моменту, когда я стоял в его центре — в тишине, которая казалась такой глубокой, почти осязаемой. Я мотнул головой, отгоняя странное ощущение пустоты, которое все еще саднило где-то внутри. Действительно, это была просто игра воображения. Моя жизнь была простой, понятной и совершенно безопасной. И пока за окном мирно паслись куры, а мама накладывала обед, мне казалось, что нет причин желать чего-то другого. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметила мама, ставя передо мной миску. — Всё в порядке? — Да, мам, — я улыбнулся ей в ответ. — Просто… думал о том, что надо быть аккуратнее. Она на секунду задержала на мне взгляд, словно пытаясь разгадать что-то, скрытое за моими словами, а потом ласково коснулась моей гривы. — Главное, что ты цел, — тихо сказала она. Я кивнул, соглашаясь. В этот момент мне действительно показалось, что это самое важное. Когда я спросил, как они познакомились, мама заметно оживилась. Она начала свой рассказ, а я слушал, затаив дыхание, пытаясь представить ту картину. — Твоя мама в самый первый день работы на большом поле, где трудились раньше все, встретила там твоего отца, — начала она, улыбаясь своим воспоминаниям. — В то время мы все получали жалование от главы поселения, а папа летал над полем и разбрызгивал воду. Вот он в меня и влюбился с первого взгляда, а потом долго ухаживал, негодник! Она игриво толкнула сидевшего рядом отца. Тот, продолжая жевать, смущенно улыбнулся, а мама продолжила, глядя на меня с теплотой: — Ну вот, я всё же дала ему шанс, и он, почти не выпуская меня из объятий, облетел всё поселение. Я слушал, не сводя с них глаз. Мне было сложно представить родителей такими — беззаботными, молодыми, свободными. Для меня они всегда были просто мамой и папой, которые трудились от зари до зари, озабоченные планами на урожай и хозяйством. — А я думал, вы всегда были только здесь, на своей ферме, — произнес я, задумчиво вертя в копытах кусочек хлеба. Отец, наконец закончив с едой, усмехнулся и положил копыто мне на плечо. — Жизнь не состоит только из работы, сынок. Иногда нужно решиться на отчаянный поступок, чтобы обрести то, что действительно важно. В тот день я понял, что хочу быть с ней всегда, где бы мы ни оказались. Мама согласно кивнула, глядя на него с той же нежностью. Я почувствовал тепло в груди, но где-то на задворках сознания всё еще пульсировал вопрос: если они были так свободны, почему сейчас так бережно охраняют этот покой и почти никогда не говорят о том, что находится за пределами поселения? Я посмотрел в окно, за которым уже сгущались сумерки, и впервые в жизни поймал себя на мысли, что мир, возможно, намного больше, чем эти поля, и что где-то там скрывается история, о которой они по какой-то причине молчат. Я еще немного помолчал, разглядывая рисунок на столешнице. В голове крутилась мысль, что этот «первый день» был для них чем-то вроде точки отсчета, после которой всё изменилось. — А как глава поселения отреагировал на то, что вы… ну, прогуляли работу ради полетов? — спросил я, пытаясь перевести разговор в шутку, чтобы скрыть свое беспокойство. Мама тихо рассмеялась, прикрыв глаза. — О, он был очень недоволен. Нас чуть не лишили жалования за тот месяц. Но знаешь, Джеймс, в тот момент мне было совершенно всё равно. Когда ты молод и чувствуешь, что мир лежит у твоих копыт, гнев начальника кажется таким мелким по сравнению с ощущением ветра в гриве. Отец хмыкнул, соглашаясь с ней, и его глаза на мгновение стали задумчивыми. — Мы были молодыми и глупыми, — добавил он, чуть тише, чем обычно. — Но именно тогда я понял одну важную вещь: есть вещи, ради которых стоит рисковать даже самым стабильным заработком. Следующие несколько дней прошли как в тумане. Я продолжал играть с другими жеребятами, делая вид, что всё как всегда, но мысли постоянно возвращались к услышанному. Азарт угас. Теперь, глядя на небо, я не вычислял траектории для пике — я смотрел туда, где небо сливалось с горизонтом, пытаясь угадать, что там, за пределами нашего мира. Однажды днем, когда взрослые ушли на смену, я, нарушая все запреты, прокрался к самому краю поселения. Нужно было увидеть то самое поле своими глазами. Спрятавшись в густых кустах, я замер. Огромная полоса земли простиралась до горизонта. Сотни жеребцов и кобылок трудились там, двигаясь монотонно и слаженно, словно детали огромного, бездушного механизма. В небе, на безопасной высоте, кружили пегасы-поливальщики, методично орошая грядки. От этой картины стало не по себе: здесь не было свободы, здесь был лишь порядок, выстроенный для выживания. Я вспомнил слова мамы о том, как они когда-то не думали о завтрашнем дне. Глядя на этих взрослых — серых, изможденных, безликих — я задался вопросом: помнят ли они, что когда-то были другими? Или это поле выжигает мечты у каждого, кто здесь оказывается? — Здесь нет ничего интересного, Джеймс. Я вздрогнул и подпрыгнул, едва не вылетев из укрытия. За спиной стоял отец. Он только что закончил смену, и его вид — припорошенный пылью, тяжелый взгляд — пугал меня больше, чем само нарушение запрета. В его глазах не было гнева, лишь глухая, тяжелая усталость. — Это просто работа, — сказал он, глядя не на меня, а на бесконечные ряды посевов. — Она дает нам еду, тепло и хоть какое-то подобие безопасности. Разве этого мало? Я с трудом сглотнул, пытаясь разглядеть в его лице того «негодника» из маминых рассказов, который когда-то рисковал всем ради одного полета. Но передо мной был лишь человек, который обменял небо на выживание. — А если я не хочу только этого? — мой голос сорвался на хрип. — Если я хочу увидеть, что там дальше? За этим порядком? Отец медленно опустил взгляд на свои копыта, покрытые дорожной грязью. Он замолчал надолго, словно решая, стоит ли ломать мою детскую веру в лучшее. — Джеймс, мы не прячем прошлое, потому что хотим его забыть, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе проступила сталь. — Мы прячем его, чтобы ты не искал то, что тебя убьет. Там, за горизонтом, нет «чего-то дальше». Там только смерть, голод и те, кто не знает жалости. Там нет правил, нет жалования и нет защиты. Если ты ищешь приключений там, ты найдешь только могилу. Он развернулся, не дожидаясь ответа. — Пойдем домой. Скоро гроза, а в небе становится опасно. Я остался стоять, чувствуя, как холодный ветер треплет мою гриву. Над головой уже сгущались тяжелые, почти черные тучи. Гроза обещала быть яростной. И теперь я видел: папа не запрещает мне мечтать — он пытается отгородить меня от реальности, которая там, за этими полями, куда страшнее, чем любой запрет. Его забота была клеткой, но, глядя на пустые глаза трудящихся на поле, я начал понимать: это единственная клетка, в которой я мог остаться жив. Семь лет — долгий срок для того, чтобы превратиться из восторженного жеребенка в угрюмого, крепкого жеребца, чья жизнь свелась к бесконечной работе на полях под палящим солнцем. Я перестал смотреть на небо, забыл о полетах и мечтах, став таким же, как все — молчаливым и серьезным. Моим единственным отдушиной была Кристина. Мы дружили с самого детства, и даже когда я стал отстраненным, она продолжала быть рядом, со своей темной шерстью и вечно лучистыми глазами. Я не понимал, почему она выбирала меня, а не кого-то из тех парней, что крутились вокруг неё, но привык к её присутствию как к воздуху. А потом пришло осознание. Ощущение, что это уже не просто дружба, что мне нужно больше, чем просто разговоры. Я искал её, чтобы поговорить, и ноги сами привели к старому амбару у её дома. Но вместо тишины я услышал то, что навсегда выжгло из меня последние остатки наивности. Когда я заглянул в щель, мир просто рухнул. Трое жеребцов, моих бывших приятелей — тех самых, кто вечно лез к кобылкам, пока не огребал от старших — бесцеремонно использовали Кристину. Она выглядела не как жертва, а как привыкшая к этому участница. Я смотрел на неё, на эту «добрую и веселую» подругу, и чувствовал, как внутри всё превращается в ледяную пыль. Отвращение накрыло меня с головой. Я не стал прятаться. Резко распахнул дверь. Скрип дерева заставил их дернуться. Кристина замерла, в её глазах мелькнул испуг, сменившийся какой-то глупой сконфуженностью, будто я застал её за кражей яблока, а не за тем, чем она занималась. — Мне присоединиться можно? — мой голос прозвучал как удар хлыста, холодный и мертвый. Кристина вытащида член из рта. Они замерли. Один из жеребцов ухмыльнулся: — Почему бы и нет? Этой шлюхи хватит на всех. Кристина хотела что-то сказать, оправдаться, но жеребец грубо прижал её голову, заставляя продолжить. Она сдалась. Тот, что был сзади, отстранился. Я подошел и, не чувствуя ничего, кроме холодной ярости и брезгливости, вошел в неё. Я не смотрел ей в глаза, не искал там ответа. Я просто совершал механические движения, чувствуя, как с каждым толчком внутри меня умирает что-то еще. Мы трахали её долго, жестоко и без всякого уважения, а она просто принимала это как данность. Когда всё закончилось, я не сказал ни слова. Ни прощаний. Я просто вышел из амбара, оставив их там, в этой пыльной темноте. Воздух снаружи был свежим, но я уже не чувствовал его чистоты. Та «серьезность», которую привил мне отец, теперь казалась детским лепетом. Я шел домой по пустой деревне, понимая, что сегодня я окончательно вычеркнул из своей жизни всё, во что когда-либо верил. В этом мире не было места романтике — только выживание, работа и такие вот грязные тайны, которые скрываются за дверями каждого амбара. Я пришел к дому, сел на крыльцо и смотрел на звезды, понимая, что теперь я стал таким же, как и все остальные: сломленным, циничным и абсолютно пустым. Я сидел на крыльце, глядя на закат над пустошью, и внутри было тихо. После того как я увидел всё своими глазами, ярость, которая могла бы вспыхнуть, просто растворилась. Месть? Это была бы суета. Это значило бы признать, что то, что сделали те жеребцы — что-то из ряда вон выходящее. А на самом деле это была лишь часть того механизма, который заставлял нас всех крутиться здесь день за днем. Кристина для них была просто инструментом, а для меня она перестала быть чем-то значимым. Пытаться что-то изменить, кого-то наказывать — это всё равно что пытаться остановить ржавчину, которая ест металл, просто царапая её копытом. Отец вышел на крыльцо, закурил, и мы молча смотрели в сторону пустоши, где уже начинали сгущаться привычные для нашего мира тени. Он не спрашивал, о чем я думаю, да и не нужно было. Он просто стоял рядом, тяжелый и молчаливый. — Там не место для нас, Джеймс, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Никогда не было и не будет. Я кивнул. Он был прав. Там, за забором, царила лишь смерть, от которой не было спасения. Я просто встал, отряхнулся и пошел в дом. Завтрашний день не обещал ничего нового — снова работа на поле, снова те же жеребцы, снова та же рутина. Но теперь, когда я перестал искать «правду» или «свободу», стало даже легче. Я больше не ждал, что небо откроется, или что всё изменится. Я просто смирился с тем, что мой мир — это этот маленький пятачок земли, и всё, что я могу сделать — это доработать свою смену, не задавая лишних вопросов. Я лег на настил, чувствуя, как где-то вдалеке гудит ветер, и закрыл глаза. Никаких планов, никакой злости. Просто выживание до тех пор, пока пустошь не решит, что с нас довольно. Вечер принес с собой привычную прохладу и запах пыли, осевшей на деревянных стенах дома. Я сидел за столом, механически пережевывая нехитрый ужин. Мать что-то тихо рассказывала отцу о делах в хозяйстве, её голос сливался с монотонным гулом ветра за окном. Я слушал, но не вникал в смысл слов — это был просто фоновый шум, который помогал мне отгородиться от собственных мыслей. Мое сознание словно оцепенело, подстраиваясь под ритм жизни поселения. Это состояние казалось странным, но удивительно стабильным. Больше не было нужды что-то доказывать, кого-то искать или пытаться разглядеть в темноте ответы на вопросы, которые никто не решался задать вслух. Отец закончил есть и, по привычке, положил копыто на стол, глядя на меня. В его глазах я не видел того осуждения или тревоги, что были раньше. Скорее, это было молчаливое признание того, что я наконец-то «принял правила». — Завтра на северном участке будет много работы, — сказал он, нарушая тишину. — Потребуется помощь всех, кто может таскать тяжести. — Я буду, — коротко ответил я. Он кивнул, довольный ответом, и встал, чтобы уйти на боковую. Я остался сидеть, глядя на пустую миску. Раньше подобная перспектива вызвала бы во мне глухой протест, желание спрятаться или уйти в свои мысли. Теперь же это было просто задание — такое же, как сотни других. Я поднялся, потянулся и направился к своей комнате. Проходя мимо окна, я на секунду задержал взгляд на темном силуэте амбара, черневшем на краю нашего двора. Никакого трепета, никакой тяги к приключениям. Просто строение, где я когда-то совершил глупую ошибку. Я отвернулся и пошел спать, понимая, что завтрашний день принесет лишь физическую усталость — и это было именно то, чего я теперь желал больше всего. Сон стал единственным местом, где можно было забыть обо всем, не боясь, что завтра реальность снова потребует от меня участия в спектакле, который я уже давно выучил наизусть. Ночь прошла без сновидений — глубокая и серая, как и вся жизнь здесь. Я проснулся еще до того, как небо над поселением сменило цвет с угольно-черного на мутно-пепельный. В тишине дома было слышно только тяжелое, размеренное дыхание отца и отдаленный скрип столбов ограждения, раскачивающихся от ночного ветра. Я поднялся, не дожидаясь рассвета, и вышел во двор. Воздух был пропитан сыростью и запахом ржавого железа, который, казалось, въелся даже в дерево нашего крыльца. На северном участке, куда нас направили, работа обещала быть грязной и изнурительной: нужно было перекладывать тяжелые секции укреплений, которые просели за последние недели. Пока я шел по пустым дорожкам, мимо меня протрусил патрульный. Он даже не взглянул в мою сторону — я перестал быть «проблемным» жеребцом, о котором стоило беспокоиться. Это было именно то, чего я добивался: раствориться в массе, стать невидимым инструментом в руках поселения. На северном краю, у самой границы, уже собрались остальные. Среди них была и Кристина — она помогала раздавать инструменты, стараясь выглядеть при деле. Когда я подошел, она на мгновение замерла, протягивая мне тяжелую железную монтировку. Наши копыта встретились, но я не отвел взгляд, как делал раньше, и не проявил интереса. Я просто забрал железо, чувствуя его холодную поверхность, и занял свое место в ряду. — Тяжелый день будет, — бросил кто-то из жеребцов рядом, сплевывая на землю. Я молча кивнул, упираясь плечом в край тяжелой балки. Мое тело было готово к боли, а разум — к монотонности. Мы начали толкать. В этот момент, когда мышцы напряглись от натуги, а перед глазами плыла пыль, я поймал себя на мысли, что мне больше не хочется никуда сбегать. Здесь, в этой тяжелой, вязкой работе, была единственная правда нашего существования. Всё остальное — пустые мечты и глупые надежды — осталось там, где им и место: в мусорных баках за забором. Я продолжал работать, ритмично и бездумно, вливаясь в общий поток, и впервые за долгое время почувствовал странное, почти механическое облегчение. Я был дома, в своем загоне, и больше не пытался быть никем иным, кроме как тем, кем меня хотели видеть остальные. Я сидел на крыше, слушая, как ветер свистит в щелях кровли. Отсюда поселение казалось не домом, а просто загоном для скота — упорядоченным, грязным и до тошноты предсказуемым. Грызня между Кристиной и Рианной за внимание жеребца была такой же примитивной, как и возня жеребят в хлеву, только с куда более горьким привкусом. Я смотрел на свои копыта, на которых запеклась пыль прошедшего дня. Сталь тесака, припрятанного под настилом в комнате этажом ниже, казалась мне сейчас единственной честной вещью в этом мире. Он не просил внимания, не строил козней и не притворялся тем, чем не был. Где-то внизу, в глубине поселения, хлопнула дверь. Наверняка кто-то из бригады вернулся, кто-то пошел на ужин, кто-то занялся привычными делами, чтобы хоть на пару часов забыть о том, где мы все находимся. Я закрыл глаза. Раньше, когда я был глуп, я искал там, в пустоши, что-то великое или страшное. Теперь я понимал: самое страшное — это не мутанты и не радиация. Самое страшное — это когда ты просыпаешься и понимаешь, что твоя жизнь подчинена законам, которые установили те, кто ничем не лучше тебя. Я не хотел спускаться. Не хотел видеть морд Кристины или Рианны, не хотел слушать перешептывания других жеребцов, обсуждающих, «кого же Джеймс выбрал». Ветер стал холоднее. Где-то вдалеке, далеко за периметром, снова донесся тот самый вой — рваный, надрывный. В этот раз он звучал почти как насмешка. Я не вздрогнул. Я просто поправил гриву и продолжил смотреть в темноту, пока границы моего «дома» не растворились в ночи, оставив меня наедине с бесконечным, равнодушным горизонтом. Это была моя территория, мой наблюдательный пост, и пока я был здесь, я хотя бы был сам по себе. Спустя пару дней после того случая, в поселении прошел слух о вечеринке в одном из пустующих домов на краю сектора. Я не планировал идти, но бесконечная тишина собственного дома начала давить на нервы, и я решил, что пара часов в компании — не самый худший способ убить вечер. Когда я пришел, внутри было уже не продохнуть. Собрались все: жеребцы и кобылки от пятнадцати лет и старше. Воздух был тяжелым от дыма и дешевого алкоголя, который непонятно где им удалось раздобыть. По углам валялись какие-то пакетики с дурью, но я не стал вдаваться в подробности. Я взял первый попавшийся стакан у входа и осушил его одним глотком. Крепкий, дерущий горло напиток ударил в голову мгновенно. Странно, но после всего, что я пережил, алкоголь подействовал на меня как кувалда — хватило одного стакана, чтобы мир вокруг начал слегка покачиваться. От греха подальше я отставил посуду, решив больше не пить. Вокруг сразу закружились кобылки. Они липли, пытаясь привлечь внимание, предлагали то одно, то другое, но я отвечал лишь односложными фразами, стараясь держаться в тени. Дом был двухэтажным, и хотя внизу грохотало старое радио, выкрученное на полную громкость, сквозь него пробивались посторонние звуки. Сверху доносились глухие, громкие стоны, которые становились всё отчетливее, когда музыка на секунду захлебывалась помехами. Любопытство, или, скорее, привычное желание убедиться в своей правоте насчет этого «загона», потянуло меня наверх. Я поднялся по шатким ступеням и заглянул в одну из комнат, где дверь была приоткрыта. То, что я увидел, не вызвало во мне ни шока, ни ярости. В полумраке, среди разбросанного тряпья, я увидел Кристину, Рианну и еще несколько молодых кобылок. Их использовали во все отверстия жеребцы самого разного возраста — от молодняка до тех, кто уже был намного старше. Я стоял в дверях, наблюдая за этим хаотичным сплетением тел, и единственное, что чувствовал — это холодную отстраненность. Никакого желания вмешаться или что-то доказать. Я просто смотрел на этот очередной акт гниения, понимая, что здесь, в этих стенах, мы все давно превратились в скот, который даже не пытается скрыть свою натуру. Я развернулся и тихо пошел прочь. Голова уже гудела, а реальность плыла перед глазами. Того единственного стакана оказалось достаточно, чтобы окончательно потерять контроль. Внутри все смешалось в одну серую массу: музыка, крики, запах пота. Я не помнил, как оказался в одной из комнат, и не помнил, как это началось. Какая-то кобылка, чьего имени я даже не успел узнать, сама прижалась ко мне, и в пьяном тумане мне стало плевать на всё. Это не было похоже на что-то настоящее или важное; просто животный порыв, чтобы хоть на мгновение перекрыть зудящую в груди пустоту. Все происходило как в лихорадке — обрывочно, грубо, без единого чувства. А когда всё закончилось, я даже не нашел сил подняться или выйти на улицу. Прямо там, на грязном полу, среди остатков чьей-то одежды, меня накрыла тяжелая, непроглядная темнота. Сознание просто отключилось, проваливаясь в глубокий, лишенный сновидений сон, в котором не было ни заборов, ни этой душной комнаты, ни бесконечного ожидания конца. Я вырубился, оставив всё вокруг безразличным к моему существованию. Проснулся я от того, что в глаза ударил пробивающийся сквозь щели в ставнях резкий дневной свет. Голова раскалывалась, во рту был привкус перегара и пыли. Я попытался пошевелиться, но все тело ныло, словно меня всю ночь били копытами. Я лежал на полу той самой комнаты, где вчера все происходило. Воздух был спертым, пропитанным запахом табака и дешевого пойла. Кобылка, с которой я вырубился, уже исчезла — на её месте осталась лишь смятая тряпка, служившая подстилкой. В соседней комнате до сих пор было слышно сонное сопение и редкие стоны тех, кто еще не пришел в себя. Я с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как пол уходит из-под копыт. Внутри не было ни капли раскаяния, только глухая досада на собственную слабость. Я не хотел этого — ни этой связи, ни этого пьяного забытья. Хотелось просто смыть с себя эту грязь, но в поселении вода была на вес золота. Выбравшись наружу, я наткнулся на утреннее солнце, которое слепило нещадно. Поселение уже жило своей жизнью: жеребцы таскали грузы, кобылки занимались хозяйством, словно вчерашнего разврата никогда и не было. Никто не обращал на меня внимания, что было к лучшему. Я доплелся до дома, стараясь не попадаться на глаза отцу. Мне нужно было просто лечь, выспаться и дождаться, пока этот гул в голове стихнет. Но, проходя мимо своего двора, я увидел Кристину. Она стояла у колодца, и, заметив меня, резко отвернулась, даже не попытавшись скрыть презрение во взгляде. Мне было все равно. Я просто прошел мимо, закрыл за собой дверь каморки и рухнул на настил. Впереди был еще один день, и единственным моим желанием было оставаться максимально незаметным, пока этот жуткий приступ слабости не отпустит меня окончательно. Я пролежал в темноте до самого заката. Сон не принес облегчения — лишь обрывочные воспоминания, которые только усиливали головную боль. Когда я наконец поднялся, в каморке было совсем темно. Я вышел на крыльцо, чувствуя, как холодный воздух пустоши пробирает до костей, и это ощущение было приятнее, чем душная близость той комнаты. В поселении стало непривычно тихо. Большинство уже разошлись по домам, чтобы отоспаться после вчерашнего. Я неспешно побрел в сторону окраины, подальше от жилых блоков. Мне нужно было просто походить, чтобы выветрить из себя остатки этого пьяного дурмана. Дойдя до края ограждения, я остановился. Где-то там, во тьме, за частоколом, что-то глухо стукнуло о металл. Я замер, прислушиваясь. Это не было похоже на случайный звук ветра. Я подошел ближе к забору, прищурившись. Между стыками секций виднелась полоска бесконечной, безжизненной пустоши. В этот момент из темноты донесся тихий, скребущий звук. Кто-то или что-то находилось прямо у стены. Мое сердце на мгновение пропустило удар, но страха не было. Было лишь странное, холодное любопытство. Я вспомнил, как Кристина и остальные живут здесь, закрывшись от мира своими делами и грехами, даже не подозревая, что происходит в метре от них. Я приложил копыто к холодной поверхности забора, чувствуя вибрацию от чьего-то движения снаружи. — Ну давай, — прошептал я в пустоту, ожидая увидеть хоть что-то, что нарушит эту бесконечную предсказуемость нашего существования. Кто-то из патрульных вдалеке подал сигнал, и я тут же отошел в тень, возвращаясь к своей роли молчаливого наблюдателя. Но теперь я знал точно: этот загон — не единственное место в мире, и когда-нибудь эта стена перестанет нас защищать. И когда это случится, я буду готов. Следующее утро наступило с привычным для поселения звоном металла. Рабочий цикл не знал выходных, и северный участок встретил нас привычным гулом. Работа заключалась в укреплении периметра: мы таскали тяжелые листы ржавого железа, которые нужно было закреплять на несущих балках, просевших от времени и постоянных ветров. Это был тяжелый, изнуряющий труд — копыта тонули в пыльной, сухой почве, а дыхание постоянно сбивалось от едкой металлической пыли, поднимаемой ветром. Жеребцы работали молча, лишь изредка обмениваясь короткими фразами, чтобы скоординировать усилия. Старый Скорч, чья шерсть давно поседела и свалялась, как обычно, командовал на узле, пытаясь жестами показать, как лучше приладить крепеж. Его копыта, покрытые мозолями, работали с неестественной для его возраста точностью — сказывался многолетний опыт в этом секторе. Рядом с ним два молодых жеребца, едва достигших пятнадцатилетия, сбивали дыхание, пытаясь удержать вес стального листа, их мышцы дрожали от напряжения, но никто не спешил прийти им на помощь, так как каждый здесь был занят своим участком работы. Поодаль, на погрузочной площадке, трудились другие обитатели. Молчаливый жеребец по прозвищу Тень занимался сортировкой строительного хлама, перебирая обломки труб и арматуры. Он делал это методично, почти с остервенением, словно пытаясь уничтожить всё, к чему прикасался. Никто не видел, чтобы он когда-либо улыбался или вступал в пустые разговоры — он был просто еще одной частью этого механизма, выполняющей свою функцию до изнеможения. Посередине площадки сновали кобылки, ответственные за обеспечение ресурсами. Они таскали баки с мутной, фильтрованной водой и скудные пайки, стараясь не попадаться на глаза старшим жеребцам. Одна из них, молодая кобылка с тусклой, серой гривой, передвигалась почти бегом, боясь задержаться хотя бы на секунду — она была здесь новичком, и в её глазах еще читался тот испуг, который я сам когда-то сменил на холодное безразличие. Никто не смотрел по сторонам. Все были заняты лишь тем, чтобы смену признали завершенной, чтобы получить свою порцию воды и немного времени на отдых в тени бараков. В этой монотонной, доведенной до автоматизма рутине не было места для сочувствия или праздного любопытства. Мы работали как единый механизм, каждый винтик которого знал свое место, и в этом тяжелом, сером ритме я снова нашел то самое успокоение, которое позволяло мне не задавать лишних вопросов и просто существовать до следующего заката. Ночь разорвали вспышки. Сначала я принял их за технический сбой, но последовавшие за этим крики заставили сердце пропустить удар. Дверь распахнулась с грохотом. Отец вбежал внутрь, морда перекошена от напряжения, глаза пылают яростью, смешанной со страхом. — Джеймс, на поселение напали! — рявкнул он, не давая мне опомниться. — Улетай. Немедленно! Ты должен выбраться за забор, пока они не перекрыли периметр. — Но отец... — я попытался возразить, рванувшись к нему, но его тяжелый, стальной взгляд заставил меня замереть. В этом взгляде было нечто окончательное. Он больше не видел во мне «проблемного» жеребца, он видел того, кто должен был выжить. — Я и мать идем защищать наши дома. Это наш долг. Ты — лети! Я дрожащими копытами сгреб самое необходимое. Прощание было коротким и невыносимым: короткий поцелуй матери, крепкие, до хруста объятия отца. Слёзы застилали глаза, когда я срывался с крыши, тяжело хлопая крыльями, чтобы подняться над частоколом. Я вылетел за забор, в холодный мрак пустоши, но, сделав широкий круг, не смог заставить себя уйти дальше. Я спикировал обратно, скрываясь в тени построек. То, что предстало передо мной, было адом. Поселение тонуло в крови. Налетчики — пони в тяжелой, грубой броне с закрепленными на боках боевыми седлами — напоминали демонов. Они двигались с пугающей слаженностью, сея вокруг только смерть. Прямо на моих глазах они разрывали жителей, не делая скидок на возраст. Улицы превратились в бойню. Я увидел отца. Он поднялся в воздух, пристегнутый к своему старому боевому седлу, и вел яростный огонь, стараясь прикрыть отступающих соседей. Но их было слишком много. Очередь из вражеского оружия прошила его крылья. Отец рухнул вниз, как подбитая птица, тяжело ударившись о землю. Мать... она сражалась на земле, как настоящий хищник. Она рвала их на части с такой яростью, что казалось, будто сама земля под её копытами горит. Она уложила пятерых, втаптывая их в пыль, но враг не был глуп. Они обложили её со всех сторон, действуя методично. Один меткий выстрел в колено, другой в бок — они лишили её опоры, сбив с ног. Я хотел закричать, когда они навалились на неё всей толпой, превращая её тело в безжизненное кровавое месиво. Я прижался к стене дома, задыхаясь от ужаса. Воздух был пропитан запахом пороха, меди и гари. Это не была просто война за территорию — это была полная зачистка. Я был один, а внизу, среди криков и выстрелов, догорал мой мир, который я так долго пытался игнорировать. Я смотрел, как они это делают. Я видел всё. Поселение превратилось в загон для скота, где мораль и приличия сгорели вместе с домами. Один из них, с грубым, изуродованным шрамом на морде, втаптывал маленького жеребенка в грязь, наслаждаясь его беспомощным писком, прежде чем заняться тем, что вызывало у него ухмылку. Кобылы... они даже не сопротивлялись — страх сломал их волю раньше, чем налетчики коснулись их. Я видел, как одна из моих соседок, чье лицо я помнил еще по вчерашним посиделкам, теперь лежала, прижатая к земле тяжелым копытом, пока двое из этих ублюдков использовали её, превращая в вещь. Старая кобыла, с трудом державшаяся на ногах, стала добычей для того, кто первым ворвался в дом. Он не спешил. Он издевался, превращая её последние минуты в пытку, а вокруг него другие ржали, подбадривая его и ожидая своей очереди. Жеребята, те, кому удалось спрятаться, вытаскивались из-под кроватей и из шкафов, как игрушки, которые сразу же шли в ход. Это был не просто грабеж. Это был ритуал уничтожения всего человеческого, что было в нас. И я, стоя в тени, смотрел на это, впитывая каждую деталь. Внутри меня что-то окончательно треснуло. Пока я видел эти издевательства, пока слушал хриплые стоны и рваные крики, я почувствовал, как этот липкий, тошнотворный ужас. Я смотрел, как они превращают зачистку в затянувшийся акт садизма. Когда им надоедало мучить своих жертв, они переходили к финалу, и это не было милосердием. У них были свои «причуды», свои способы сделать смерть максимально долгой и мучительной. Тот, кто только что насиловал старуху, теперь медленно, с каким-то методичным спокойствием, полосовал её тесаком, вырезая куски плоти просто чтобы посмотреть на реакцию. Он делал это не торопясь, словно снимал стружку с дерева. Она захлебывалась собственной кровью, пока он не вскрыл ей горло, но даже тогда, когда она уже была мертва, он продолжал кромсать тело, пока не превратил его в бесформенное месиво из костей и лохмотьев. В соседнем доме я слышал, как жеребята пытались визжать, когда их начали буквально забивать копытами. Один из налетчиков схватил жеребенка за задние ноги и с размаху ударил его головой о каменную кладку фундамента. Раздался глухой хруст, череп треснул, как яичная скорлупа, но он не остановился. Он продолжал топтать маленькое, уже бездыханное тельце, пока не превратил его в кровавую лужу, перемешанную с обломками камней. Другие не отставали. Они выстраивали кобыл в ряд, заставляя их смотреть, как умирают их дети, а потом просто стреляли им в живот, чтобы те падали и корчились от боли, не имея сил даже умереть сразу. Они наслаждались этим хаосом, этим хлюпаньем крови под копытами, этой симфонией боли. Я видел, как одного жеребца, который пытался отбиваться, приковали к столбу, вырезали ему язык, а затем начали выжигать глаза раскаленным железом, которое они разожгли прямо посреди улицы. Его крики были такими, что мне хотелось заткнуть уши, но я не мог. Я продолжал смотреть, как он медленно умирает, превращаясь в кусок обгоревшей плоти, пока налетчики с гоготом делали ставки, как долго он продержится. Всё поселение превратилось в скотобойню, где жизнь каждого пони оценивалась лишь тем, сколько мучений он может вынести перед тем, как отдать концы. Когда они закончили, на улицах не осталось ни одного целого тела. Они оставили после себя только кровавые ошметки, вывернутые кишки и запах гари, который, казалось, въелся в мои легкие навсегда. Я вышел из тени, когда стихли последние предсмертные хрипы. Под моими копытами хлюпало месиво из крови и раздробленных костей. Я шел мимо этих останков, чувствуя, как этот образ навсегда отпечатывается в моем сознании, превращая мою кровь в лёд. Я знал, что теперь эта картина будет преследовать меня каждую секунду, и что единственное, что может принести мне хоть какое-то облегчение — это запах их горящей плоти, когда настанет мой черед.