Цитадель желаний

Весь последующий месяц Гермиона не замечала Блэк. Старалась не замечать. Хотела стараться не замечать. Нет, всё не то. На самом деле, всё было гораздо сложнее. Это Блэк не замечала её после случая с МакГонагалл, абсолютно сравняв её существование с чистыми полами больницы. А Гермионе оставалось лишь стараться убедить себя в том, что хотя бы крупица этой ситуации держится на ней, что контроль не утерян до конца. Она не первый раз замечала, что так намного проще и спокойнее. А потому, на этот раз, она решила придерживаться той же стратегии, и не замечать существование Блэк. Настолько, насколько это возможно. Что толку заглядывать ей в рот? Да, она первоклассный специалист. Который не дает и глазом посмотреть на свою работу не за стеклом смотровой. И то, чаще всего, оперирует в закрытых операционных. И самомнение у неё выше всех адекватных границ. Раз так в десять. И людей она не ценит. Да и вообще, ей на всё плевать. Я ведь никогда не уважала таких людей. Так с чего вдруг начала терять собственные принципы? Нет, так не пойдёт. Терять себя на пути к кому-то я не готова. Только если этот «кто-то» не медицина. В который раз пользуясь лучшей стратегией от всех проблем, Гермиона полностью посвятила своё время и голову медицине, учёбе в свободное время и совершенствованию практических навыков с теми хирургами, кто вёл себя адекватно, позволяя учиться у себя. Она отгоняла все ненужные навязчивые мысли, а больница, как всегда, стала в этом её лучшим другом. Нельзя было не заметить, что без Блэк, всё в жизни Гермионы налаживалось. Всё сдвинутое ранее становилось на свои места. Улицы Лондона окунулись в декабрьскую слякоть. Влажность и холодный воздух стали постоянными спутниками горожан, подгоняя их порывами ветра в спины и пробираясь под воротники курток. К большому удивлению Гермионы, с похолоданием на улице в ее собственный дом пришла оттепель. Рон действительно бросил учёбу и устроился на работу в департамент скорой помощи Эмертона. Его семья старалась смириться изо всех сил, потому что давление оказывать было уже бесполезно. Но больше всего перемены сказались на самом Роне: у него ушла извечная раздражительность, сменившись любовью к жизни и к Гермионе. И всё снова стало как прежде. За исключением того факта, что в глубине души Гермиона пока всё ещё не смирилась, что это скорее всего, на всю жизнь. И её парень теперь парамедик, а не будущий хирург. С другой стороны, если всё-таки засунуть эго куда подальше, Рону так было лучше. Хирургия не для всех. Очередной зимний день на смене позволил ей в этом убедиться. Остановившись у порога в операционную, доктор Лестрейндж сорвал с себя очередную пару перчаток с коротким сухим хлопком и окинул взглядом интернов, что неловко притормозили за его спиной дружной толпой. — Трое из вас, — произнес ровно он. — войдут со мной внутрь. Окинув интернов внимательным взглядом, он объявил фамилии счастливчиков без промедлений: — Малфой, Грейнджер, Паркинсон, — перечислил он. — Вы — со мной. Десять минут на подготовку. Ассистирует доктор Джонсон. Серьёзный вид Анджелины выдавал боевую готовность практически всегда, и этот момент не был исключением. Лестрейндж повернул голову к оставшимся Дину, Ханне, Невиллу, Теодору и Блейзу, и холодно закончил: — Остальные, — он кивнул в противоположную сторону, — наверх, за стекло. Ни слова больше. Отосланные наверх интерны обиженно поникли. Им билеты в операционный театр , выданы будто вечно прогуливающей галерке. Трое интернов вошли следом за Лестрейнджем. Гермиона шла за его широкой спиной самой первой. Предоперационная встретила их резким запахом антисептика и тишиной. Замкнутая вселенная с собственными законами жила своей жизнью — их протоколы были бесконечны и дотошны, от этого не менее необходимы и верны. Гермиона двинулась прямиком к раковине закатывая рукава. Она была слишком внимательна даже к банальному мытью рук. Вода стекала по рукам, омывая ногти, межпальцевые промежутки, тыл кисти, предплечья до локтя. Все точно и без лишних движений. Интерны вскоре вторили её действиям блеклыми копиями, с дрожью в пальцах и плечах. Со стороны они казались Гермионе недопустимо нервными. На фоне инертно-спокойного Лестрейнджа — и вовсе нелепыми. У неё самой дрожали бы внутренности, если бы могли, но Гермиона стойко не поддавалась волнению. Предвкушение перед операцией захватывало дух и сжимало горло. Однако, спокойствие доктора Лестрейнджа распространялось на всех понемногу, показывая пример в поведении. Окружающее перед Гермионой мелькало кадрами. Интерны вокруг неё. Старший хирург. Ассистент в лице Анджелины Джонсон. И двигатель их подготовки — медсестры, помогающие им одеться. Лестрейндж уже облачился в халат с их помощью и бесстрастно объявил: — Сегодня предстоит аортокоронарное шунтирование трёх сосудов с искусственным кровообращением. Смотрите внимательно. И не мешайтесь под руками. С этими словами он окунул руки в перчатки до половины предплечья, и вошёл в операционную. Интерны потянулись следом, будто нитка за иглой. Оказавшись в самом сердце операционной, у Гермионы на несколько мгновений зарябило в глазах от яркости освещения. Холодный яркий свет, обжигал ещё непривыкшие глаза. Операционная существовала вне времени суток, вне погоды, вне всего, что происходило за стенами больницы. Магия этой стерильной комнаты, в которой остаешься только ты, твои знания и умения. Гермиона подняла голову. За стеклом, будто прокаженные, остальные интерны уже стояли и наблюдали за всем. Она помнила, что происходящее со стороны выглядело не так впечатляюще. Стекло создавало иллюзию телевизора. И непричастности. Внутри комнаты грядущая операция теперь ощущалась иначе: стальные инструменты, выстроенные в идеальные ряды, тишина и собранность давила на плечи ответственностью. Анестезиолог в стороне скучающе контролировал параметры на экранах, медсестры вились вокруг лежащего тела пациента. И вот, прямо перед ней операционное поле: пациент — мужчина лет шестидесяти, грудная клетка уже обработана йодом от яремной вырезки до паха, укрыта стерильными простынями, оставляющими открытым только продольный разрез по средней линии груди. Срединная стернотомия уже была выполнена бригадой до прихода интернов: края рассечённой грудины разведены ранорасширителем, обнажая белесый перикард, влажно поблёскивающий в такт сокращениям сердца. Зрелище завораживало. Гермиона слышала ритмичный, чуть приглушённый свист аппарата ИВЛ и видела на экране монитора стабильный синусовый ритм, артериальное давление 125/80, сатурация 99%. Лестрейндж взял скальпель. Лёгким движением он продольно рассек перикард по средней линии, чуть правее восходящей аорты. Обнажилось сердце — живой, багрово-сизый орган в жёлтой жировой клетчатке, ритмично сокращающийся со спокойной силой. Анджелина тотчас наложила перикардиальные держалки, фиксируя края рассечённого перикарда к коже для создания операционной воронки. — Гепарин введён, — доложил анестезиолог, глядя на дисплей. — АСТ три минуты назад 147, сейчас… 512. Можно канюлировать. Лестрейндж кивнул, не поднимая головы. Перфузиолог уже стоял за аппаратом искусственного кровообращения (далее АИК), проверяя магистрали. — Кисет на аорту, — скомандовал Лестрейндж. Анджелина выполнила шов на восходящей аорте, оставив петли. Лестрейндж надсёк аорту скальпелем, ввёл аортальную канюлю, раздул баллончик-фиксатор и затянул кисет турникетом. Канюля была немедленно подсоединена к артериальной магистрали АИК. Следом — венозная канюля. Кисет на ушке, разрез, введение. Кровь по венозной магистрали самотёком пошла в резервуар АИК. Насос ещё не включён. — ИК готов, — доложил перфузиолог, проверяя отсутствие пузырьков. Лестрейндж кивнул. Гермиона буквально почувствовала, как все в комнате немного напряглись. — Момент перехода самый ответственный, — пояснил Рабастан интернам. Перфузиолог плавно открыл венозный зажим, затем запустил центрифужный насос. Кровь заструилась по силиконовым трубкам. — На параллельном, — объявил он. Аппарат постепенно брал на себя функцию сердца. Давление на мониторе немного просело, затем стабилизировалось. — Пережимаю аорту, — сказал Лестрейндж и наложил зажим, с характерным металлическим щелчком. Анестезиолог немедленно подал в корень аорты охлаждённый кардиоплегический раствор — раствор калия, магния, глюкозы и крови. Сердце вздрогнуло, несколько раз беспорядочно сократилось, фибриллировало и замерло. ЭКГ на мониторе превратилась в изолинию. Миокард стал бледным, холодным, неподвижным. Наступила контролируемая остановка сердца. Анестезиолог отключил ИВЛ. Теперь в операционной стояла почти абсолютная тишина, только шипел кардиотомический отсос, да негромко гудел АИК. Доктор Лестрейндж приступил к выделению левой внутренней грудной артерии, ювелирно отделяя артерию от грудной фасции пинцетом и микро-ножницами. Тонкий розоватый сосуд был мобилизован, ветви клипированы. Кровоток в нём пульсировал слабо, но достаточно — Анджелина проверила, ослабив временный клипс. Подойти к столу не всегда удавалось так, чтобы видеть все действия работающих хирургов и при этом им не мешать. И всё же, интерны ловили каждую такую возможность, периодически меняясь местами. Гермиона поймала себя на том, что задержала дыхание, наблюдая за отлаженными действиями кардиохирурга. Хотелось уловить каждое действие, задокументировать его, навсегда отложить в голове. Нет, она никогда не стремилась в кардиохирургию. Но отрицать то, насколько это завораживало — было невозможно. Следующим этапом Рабастан вскрыл переднюю межжелудочковую артерию. — Артериотомия, — пояснял он интернам. Просвет сосуда был неровный, с атеросклеротической бляшкой, но проходимый. Иглодержателем он взял тончайшую проленовую нить с двумя иглами, начал накладывать анастомоз конец-в-бок непрерывным швом, от пяточки к носочку. Каждый стежок требовал почти микроскопической точности — шаг 1 мм, прокол через все слои, без захвата задней стенки. Гермиона, затаив дыхание, видела, как игла прокалывает оболочку сосуда, как Лестрейндж завязывает микроузлы, не повреждая внутренний слой артерии, как Анджелина подтягивает нить с ювелирным натяжением. Первый шунт готов. Точно так же был сформирован аутовенозный шунт из большой подкожной вены бедра, которую хирургическая бригада выделила параллельно. Вену промыли, раздули раствором и проверили на герметичность. Всё шло безупречно. Лестрейндж заканчивал третий шунт, к правой коронарной артерии, Гермиона подняла на него взгляд, и он вдруг резко застыл. Его пальцы замерли над задней стенкой левого предсердия. Гермиона проследила за его взглядом. Там, в глубине перикардиального колодца, просвечивала полупрозрачная, масса с гладкой поверхностью. Цвет бледно-жёлтый, как у старого воска, консистенция явно мягкая, рыхлая. Она крепилась к левому предсердию широким основанием, медленно колыхаясь в такт остаточной вибрации от АИК. — Остановитесь, — приказал он. Гермиона заметила, как перфузиолог чуть подался вперёд: на мониторе кратковременно снизилось перфузионное давление. Рабастан убрал инструменты от предсердия. Анджелина убрала руки из операционного поля. Глаза Лестрейнджа замерли над операционным полем. Взгляд из-под маски — единственный источник информации. Распознать причину остановки казалось невозможно. Глаза его были холодны и непроницаемы. Медсёстры же поняли его без слов и вдруг засуетились. Одна отошла от стола. Плохой знак. — Вызовите доктора Блэк. Срочно, — на последнем слове, голос его прозвучал немного выше прежнего. Вторая медсестра уже ринулась в предоперационную, прижимая пейджер к губам. Интерны бесполезной тройкой отпрянули в сторону. Молчаливая тревога передалась Гермионе воздушно-капельным путем. Господи, прямо сейчас сюда придет Блэк. Гермиона сможет увидеть её работу прямо здесь — бок о бок. Без стекла и табу. Неуместный восторг смешался со страхом за чужую жизнь. Гермиона была готова продать свою душу, чтобы оказаться рядом с Блэк, но неужели чья-то неповинная душа, повисшая на волоске, стоит этого исключения? Напряжение нарастало. Гермиона видела, как прежнее, казалось, непоколебимое спокойствие Лестрейнджа, улетучивалось с каждой минутой молчаливого ожидания. Взгляд его стал метаться с приборов на Анджелину, не задевая интернов, так как здесь они мало чем могли помочь. — Ты поняла? — обратился он к Анджелине. Джонсон кивнула. — А вы? — всё же повернулся к интернам Рабастан. — Едва ли мы вообще отсюда что-то увидели, — фыркнул Малфой. — Там опухоль, — сказала Гермиона. Изначально, это должно было прозвучать вопросом, но почему-то, в моменте стало утверждением. — Верно, — проигнорировал выпад Малфоя Лестрейндж и повернулся снова на Анджелину, — мы вырежем её с доктором Блэк, смотри внимательно, потому что в следующий раз будешь делать это со мной. — Да я и в этот раз могла бы, доктор Лестрейндж, — начала она, но главных хирург качнул головой. — Не в данной ситуации. Мне нужна более твердая и опытная рука Беллатрикс. Гермионе показалось, что Анджелину зацепило данное выражение, а Рабастан продолжил, смягчив голос: — В следующий раз будешь ты. Ситуация опасная, мы не ожидали и не видели раньше, заложенное время не позволяет. Ожидание тянулось неумолимо напряженно, словно Блэк, которой здесь ещё даже не было, уже держала всех в напряжении. Волнение комом пробралось к горлу Гермионы. Увидеть как она работает в нескольких шагах от себя. Не за стеклом, не умоляя её до этого, взять к себе в ассистенты. Вот так просто и совершенно неожиданно. Казалось, будто ей выпал шанс один на миллион. А ощущалось и того нереальнее, чем выиграть лотерею, купив всего один билет в киоске на сдачу. Блэк зашла в операционную практически бесшумно. Её присутствие заставило всех напрячь спины, словно вытянув по струнке вверх. Интерны скучились в стороне до незаметности. Слились со стерильными стенами, такие же безучастные и молчаливые. Блэк даже не повернулась в их сторону. — Рабастан? — бесстрастно спросила она. — Мне нужна твоя помощь, — сказал он, когда Беллатрикс уже оказалась над столом, куда её неохотно, но покорно и без замешательства, пропустила Анджелина. — Вижу, — оборвала она, оценив находку с одного взгляда. — Подготовьте стекло для биопсии. Она произнесла грядущую махинацию так бесстрастно, будто речь шла об аппендиксе, а не внезапно обнаруженной опухоли в открытом сердце. Дыхание Гермионы невольно сбилось, отдаваясь под маской рваными теплыми выдохами. Напряжение повисло в воздухе вместе со скальпелем, что по первому требованию вложился медсестрой в руку женщины. Ощущение нереальности происходящего накрывало с головой. Я не сплю? Скажите мне, что это не сон. Атмосфера в операционной ощутимо поменялась. Интерны, словно встрепенулись с появлением Блэк, Анджелина подошла ближе, готовая внимать целиком и полностью, так как это её будущая работа, а Лестрейндж снова вернулся к своему прежнему спокойствию. Лишь лежащий пациент на операционном столе был равнодушен к происходящим переменам, и даже не имел представления о том, чему сейчас подвержена его жизнь. Блэк принялась за работу вместе с Лестрейнджем. Гермиона видела, как в четыре руки — слаженно, без единого слова, — они перешли к удалению неприятной находки. Лестрейндж взял на себя экспозицию — малым крючком он аккуратно отвёл ушко левого предсердия, открывая доступ к предсердной борозде, а в левую руку взял кардиотомический отсос. Блэк ввела указательный палец в небольшой разрез стенки предсердия, оценивая консистенцию и фиксацию опухоли. — Миксома — классическая, мягкая, флотирующая, — Блэк расширила разрез, выполнив продольную атриотомию левого предсердия. В рану немедленно хлынула кровь, но готовый отсос в руке Лестрейнджа тотчас удалил её в резервуар. То, как слаженно эти двое работали вместе напоминало идеально спевшийся дуэт. Только им даже не требовались слова, чтобы попадать в унисон действиям друг друга. Наверное, только хирург может увидеть в операции искусство, — с придыханием подумала Гермиона. И для неё это было именно оно. — Опухоль исходит из овальной ямки. Мобилизуем основание, — скомандовала Блэк. Медсестра подала эндоскопический диссектор. Блэк начала отделять миксому от эндокарда, а Лестрейндж, не прерывая экспозиции, пинцетом коагулировал мелкие питающие сосуды, которые Блэк выделяла диссектором. Их руки двигались попеременно, без столкновений, словно части единого механизма. Гермиона заметила, как студенистая ткань поддаётся без сопротивления, но вдруг один из фрагментов надорвался. Опасность эмболии фрагментами опухоли в мозговой или коронарный кровоток была реальной. Рабастан мгновенно прижал эту зону влажным марлевым тампоном, пока Блэк меняла диссектор на ножницы. — Аккуратнее. Обойди больше по здоровым тканям, — предостерег Лестрейндж без нравоучения в голосе, скорее как совет от человека, делающего это чаще. Беллатрикс продолжила с утроенной осторожностью, достигая основания. Рабастан подал ей зажим. Блэк иссекла ножку с частью прилежащей перегородки — резекция одним блоком. Образование было извлечено почти целиком, лишь с одним небольшим отделившимся фрагментом, который Лестрейндж тотчас поймал отсосом. Блэк немедленно передала препарат медсестре — та поместила его в стерильный контейнер и сделала мазки-отпечатки для срочного цитологического исследования. На мониторе в этот момент кратковременно упало артериальное давление, подаваемое насосом АИК, — вероятно, реакция на манипуляции в предсердии. Перфузиолог увеличил скорость. Давление выровнялось. Оставшийся дефект межпредсердной перегородки Лестрейндж ушил непрерывным проленовым швом, а Блэк подавала нить и подрезала концы. — Ткани рыхлые, стежок прорезывается, — сказал Лестрейндж. — Укрепляем. Не теряя ни секунды, они укрепили шов заплатой из аутоперикарда, фиксированной мелкими узловыми швами. Блэк держала заплату пинцетом, пока Лестрейндж вязал узлы. Проверка на герметичность введением физраствора через катетер в левое предсердие с одновременным раздуванием лёгких анестезиологом — сухо. Пузырьков воздуха нет. Совместная работа была безукоризненной. Гермиона выдохнула. Началась деаэрация — удаление пузырьков воздуха из полостей сердца перед восстановлением кровотока, профилактика воздушной эмболии. Операция шла хорошо, даже несмотря на неожиданные и крайне серьёзные обстоятельства, не давая сбоя. Единственный сбой произошёл внезапно — к счастью, не показателей на экранах, а интерна. Паркинсон. Прямо в момент, когда должны были начать запуск сердца, в самый ответственный момент, она вдруг покачнулась, этим движением коснувшись плеча Гермионы. Гермиона обернулась. Всё произошло в один миг. Лицо под маской Пэнси стало мертвенно-бледным. Глаза закатились, колени подогнулись, и она осела на кафельный пол с мягким шлепком, задев плечом ножку инструментального столика у стены, который, к счастью, не опрокинула. Гермиона успела среагировать, подхватив Пэнси под руки и не дав удариться головой. Звук падения тела был глухим, неестественным в стерильной тишине. Малфой мгновенно скосил глаза вниз, кажется, стараясь сдержать порыв не согнуться за Паркинсон следом, вместо того, чтобы подхватить её. Блэк даже не подняла взгляда. Продолжая проверять герметичность швов, словно ничего не произошло. — Уберите их всех к чёрту, — сказала она не оборачиваясь. В голосе был лишь намёк на холодное раздражение, в действиях же — непоколебимое спокойствие. Гермиона в эту же секунду поняла, почему Блэк категорично запрещала интернам находиться в операционной. Новенькие на её поле работы не иначе как мухи, мешающие и бестолковые. А если толку нет — то и смысла находиться рядом с ней тоже. Медсестра тем временем с готовностью шагнула вперед, позволив Гермионе отпустить Пэнси, и больше не заботясь о стерильности своего халата и перчаток, подхватила Паркинсон под мышки и поволокла прочь с тем же выражением лица, с каким выносят мусор: безразлично и без лишних эмоций. Малфой, уже пришедший в себя, тоже помогал. Лестрейндж строго кивнул Гермионе, указывая вслед за Пэнси без лишних слов. На выход. Сердце Гермионы оборвалось. Их просто выгоняют из операционной. На глазах у всех, кто смотрит сверху. До запуска сердца — самого ответственного момента. От оперирующей Блэк. Гермиона безвольно подчинилась и зашагала следом за пошатывающейся Пэнси и ведущими её Малфоем и медсестрой. Она чувствовала, как пол проседал под подошвой от нервозности и злости. Гермиона злилась на Пэнси. Какой позор — впервые иметь возможность оказаться с Блэк на одном операционном поле и провалиться в прямом смысле этого слова! И даже не своими руками! Все четверо прошли предоперационную, Гермиона попутно сняла с себя всё стерильное и одноразовое, оставшись в собственной форме. Вышли в коридор. Пэнси была в сознании, но по цвету зеленее своей мятной хирургички. Медсестра мягко передала её обмякшее тело Малфою. Усадив Пэнси на скамью у стены, она убедилась, что выбывший из строя интерн в порядке и тут же ринулась обратно на повторную санитарную обработку. — Эй, слышишь меня? — пытался привести обратно в чувства Пэнси Драко. Гермиона не слушала и не участвовала. Может быть, не будь тут Малфоя, она бы помогала Пэнси, закрыв глаза на все разлады в моменте, но сейчас в этом не было необходимости. А внутри злость боролась с несправедливостью. Блэк вряд ли поняла, что среди интернов была Гермиона. Она даже на них не посмотрела. Но сердце Гермионы все равно колотилось в груди. Она обернулась к операционной. За треклятой дверью, точнее, двумя дверьми, отделяющими её от завершения процесса, сейчас запускали сердце. Сердце живого человека, из которого на её глазах вырезали опухоль. А ведь Гермиона даже не виновата. Её могли оставить, отправив этих двоих в коридор. Только сейчас в ногах и голове почувствовалась неумолимая усталость. Она опустилась на лавку через место от Паркинсон и согнулась, приложив ладони ко лбу. А ведь это двадцатый час на смене без сна. Организм требовал отдыха, хотя бы в такой позе, просто прикрыть глаза. Пэнси всё ещё тяжело дышала, приходя в себя, и разговаривая с Малфоем о какой-то ерунде, чтобы очнуться. Гермиона не слушала. Она сидела с закрытыми глазами, ощущая, как на голову поэтапно обрушивается усталость, заполняя её до краев каким-то противным гудением. Она не знала, сколько прошло времени, но открыла глаза и подняла голову лишь тогда, когда дверь операционной отворилась. Рабастан открыл дверь перед Беллатрикс, которая вышла первой, а затем и сам оказался в коридоре. Оба прошли мимо довольно быстро. Но Гермиона уловила что-то интуитивно понятное её уставшему мозгу. — … кто из троих? — спросила Блэк у Лестрейнджа, кинув мимолетный взгляд на Гермиону. — Паркинсон, — ответил тот, прежде, чем оба скрылись за углом. Хотя бы так. Теперь я точно знаю, что она не думает о том, что это я там отключилась. Уже радует. Вскоре в коридор вышли интерны, наблюдавшие весь процесс из смотровой. Нотт и Забини сразу присоединились к своей компании в лице Малфоя и Паркинсон, на удивление Гермионы, даже в своей манере, переживая за последнюю. Дин, Ханна и Невилл подошли к ней. — Потрясающе, правда? — из восхищения Дина, Гермиона хотя бы смогла сделать вывод, что сердце было успешно запущено. Потому что по выражению лица вышедшей ранее Блэк этого понять было нельзя. Оно оставалось бы таким же, вне зависимости от того, умер бы пациент там, или встал бы прямо со стола и пешком сам пошёл к палате. Эту женщину было невозможно удивить, вывести на эмоции, шокировать. И в этом Гермиона убедилась ещё раз, буквально через несколько дней. Она открыла глаза резко, так, словно кто-то дунул ей в лицо. Приглушённый свет в ординаторской исходил от ночника и еле-еле позволял видеть что-то вне зоны его свечения. Гермиона лежала на втором ярусе одной из стоящих кроватей для отдыха. Она повернула голову на часы. 02:40 Шаги за дверью послышались вместе с голосами и, сама от себя того не ожидая, видимо, ещё не до конца проснувшись, Гермиона натянула одеяло на голову, подвинувшись к стене. Теперь снизу её совершенно не было видно, только если кто-то не решит залезть по лестнице и посмотреть намеренно. Зачем она это сделала? Сложно объяснить. Нет, не из-за того, что среди голосов был голос Блэк. Ни в коем случае. — Мне надо с тобой поговорить, — голос Малфоя заставил Гермиону затаить дыхание. Не просто голос Малфоя. А непривычно взволнованный голос Малфоя. — Не замечала, что мы разговариваем вновь, — холодный тон, что ни с чем не спутать, мгновенно отменил все планы Гермионы о том, чтобы всё-таки выдать своё присутствие, как адекватный человек. Она напрягла слух. — Я извинился, — Беллатрикс шла по своему маршруту, а он догонял. Это считывалось по шагам и тону. — И больше ни разу со мной не говорил, — дверь прикрыли, отсекая всех троих от остальной больницы. — Я благоразумно ждал, пока ты остынешь, — продолжал Драко, отбросив формальности. — Дождался? — тонкий сарказм. — Прошло полгода. — Допустим, — стук бумаг о стол. Гермиона знала, что она так выравнивает их, когда приносит, или забирает с собой. Ситуация больше походила на второе. — Давай зайдём к тебе в кабинет? — Малфой не хотел говорить сразу, но боялся, что она уйдёт. — У меня нет времени. Хочешь говорить — говори здесь, — судя по шагам, она и правда собиралась уходить, направившись обратно к двери мимо кровати с Гермионой. Сердце последней забилось предательски громко. — От меня залетела девушка, — выпалил Малфой на одном дыхании, сразу переходя к сути. Кажется, это у них семейное. Блэк замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась. По звуку — немного дальше от кровати Гермионы. И тут, Гермиона решилась на безумный шаг. Она беззвучно, абсолютно не дыша, и почти не двигаясь, едва заметно приподняла край одеяла, соорудив тем самым микроскопическую щель для глаза. Настолько сильно ей хотелось увидеть реакцию Блэк на данное заявление племянника. Она молча смотрела на него долгих несколько секунд. Нет, на её лице не было неописуемого шока, беспокойства, да вообще ни одной яркой эмоции — только небольшая складка между бровей. — Мне вот что интересно, Драко, — начала она в тоне размеренного рассуждения. — У тебя есть отец. Мать. Да в крайнем случае, ещё одна её сестра. Она даже не называет Андромеду по имени, — отметила про себя Гермиона. — Даже в разговоре со своей семьёй. — Скажи мне на милость, — протяжно продолжила Блэк, — какая часть моего характера, обстоятельств или ожидаемой реакции заставила тебя прийти с этим разговором именно ко мне? Драко поднял глаза, намеренно медля с ответом. — Потому что ты её знаешь. Блэк была не из тех, кто станет вытягивать информацию клешнями. Особенно в таких разговорах, навязанных ей. Она применит куда более жуткий метод — абсолютное молчание. В ходе которого собеседнику станет абсолютно невыносимо. И он сам выложит все карты на стол. Малфой выдержал паузу весьма стойко, через долгие полминуты, закончив: — Это Паркинсон. Гермиона едва смогла сдержать шок, обрушившийся на неё, словно снег после бани. И тем не менее, она лишь беззвучно открыла рот. Пазл сложился воедино. Всё странное поведение, все состояния, в которых Гермиона не могла понять под чем Пэнси — объяснились гормонами. Обморок в операционной — тем более. Блэк, в отличии от Гермионы, не потребовалось поднимать челюсть с пола, чему девушка была откровенно поражена. Она лишь устало выдохнула. — Вы в отношениях? — задала она первый и логичный вопрос. Несмотря на всю его надобность и очевидность — Гермионе бы он и в голову не пришёл. Особенно, если бы к ней самой пришёл племянник с такими новостями. — Нет и никогда не были, — словно открестившись, тут же ответил Малфой, — я её просто… — тут он осёкся, вспомнив, с кем разговаривает, и кашлянул, — мы общаемся. Можно сказать, дружим. — Всё-таки генетику не обманешь, — заключила Блэк. — Что? — Ничего. Значит женишься на своей подружке и дело с концом. Я тут причём? — Но я не хочу, я не готов, да и вообще не… — Твой отец же женился, — бесстрастно перебила она. После этой фразы глаза Малфоя обратились в лёд. Гермиона таких не видела и могла лишь представлять это выражение шока на его лице ранее. — Шутка, — сказала Блэк, на секунду натянув самую наигранную в жизни Гермионы улыбку. — Не смешная, — Малфой всё ещё не отошёл. — Зато правдивая, — на этой фразе уголок её губ дернулся уже неподдельно. — Белла. Улыбка слетела, не успев оставить и тени. Дальше она заговорила с извечным покерфейсом, приправленным следами ночной усталости. — Поговори с ней напрямую, предложи аборт в лучшей клинике. Можешь в Кенсингтоне, там хорошие специалисты. Оплати всё, — Беллатрикс явно хотела закончить на этом, но всё же добавила, — и если не хочешь остаться мудаком в её глазах — побудь рядом. Она сделала несколько шагов к двери, взяв её за ручку, свободной от стопки документов рукой. — Когда всё закончится — попроси у отца лекцию о контрацепции. Хоть в чем-то он разбирается. И больше не подходи ко мне с такими вопросами. Малфой поджал губы, понимая, что разговор окончен. — Не говори маме, — тише прежнего сказал он. Нет, не сказал. Скорее, попросил. Надо же. Не знала, что он умеет. — Последнее, чем я собираюсь заниматься на досуге, — отмахнулась Беллатрикс, покинув ординаторскую. Сам Драко не стал уходить. Гермиона убрала палец, что держал её глазу обзор всё это время и с утроенной силой напрягла слух. Уйди, пожалуйста, уйди. Последнее, чего бы она хотела сейчас — быть застуканной Малфоем за подслушиванием такого разговора. Ведь тот и до этого мог наорать на неё, практически вжимая в стены ординаторской. Кто знает, что придёт ему в голову в таких обстоятельствах и на таких эмоциях. Шаги двинулись к двери, обнадёживая, однако, тут же развернулись, удаляясь вглубь комнаты. И так несколько раз. Тут и видеть не нужно было, чтобы понять — нервно нарезал круги по ординаторской. Только не загляни наверх. Только не реши вдруг поспать в таком состоянии. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь громким стуком в ушных перепонках и висках. С каждой минутой и каждой тревожной мыслью становилось всё страшнее. Да он же меня прибить может, если поймёт и поймает сейчас. Она даже со второго этажа кровати слышала сбитое и почти звериное дыхание Драко. Он злился на себя, на жизнь, на обстоятельства, сдерживая это всё раньше, при Блэк, которая своим отношением к ситуации, очевидно, подлила масла в огонь. Малфой был в бешенстве. И уходить, кажется, не собирался. Только не начни крушить тут всё подряд и срывать одеяла. Уйди. Просто уйди. Становилось уже по-настоящему не по себе. Гормоны стресса, бушующие при пробуждении, добавляли остроты ощущений в самом неприятном смысле этого слова. Наверное, первый раз за последнее время, когда Гермиона с уходом Блэк почувствовала себя в меньшей безопасности, чем рядом с ней. Обычно, она сама и была опасностью. А тут… ощущение, что быть обнаруженной Малфоем при ней — не так уж и страшно, накатывало с каждой минутой нахождения под чертовым одеялом. Ведь она, какой бы она ни была, в жизни не позволит ему в порыве ярости, замахнуться кулаком в мою голову. В этом у Гермионы не было ни единого сомнения. А вот в том, что произойдёт без неё, их было в разы больше. И каждая секунда, отдаляющая её шаги от ординаторской, а может быть, уже и колеса машины по трассе от Эмертона, ощущалась ещё более тревожной, чем предыдущая. Никогда бы не подумала, что стану считать её — безопасностью. Даже пусть и в таком контексте. Да, вообще в любом. Под одеялом становилось кошмарно жарко и душно. А Гермиона ещё и дышала редко и едва заметно, чтобы одеяло не поднималось в такт расширяющимся легким. От этого становилось катастрофически мало кислорода, и тепловое удушье не добавляло спокойствия. Шаги вдруг приблизились и застыли. Нет. Твою мать. Нет, нет, нет, — твердила мысленно Гермиона, перестав дышать и шевелиться вовсе. Нервный выдох, ровно три шага. И скрипнувшая дверь вскоре захлопнулась, наконец отделив Гермиону от Малфоя. Подождав несколько невыносимо долгих секунд, пока его шаги утихнут, Гермиона скинула с лица одеяло и глубоко вдохнула кислород. Разгоряченное лицо обдало прохладным воздухом. Она приподнялась на локтях, ещё минуту жадно поглощая воздух. Сердце понемногу успокаивалось. Стрелка часов подползала к трём. Но этой ночью она уже не уснёт. Убедившись, что Малфой ушёл достаточно далеко и не вернётся, хотя бы пока она будет слазить с кровати, Гермиона наконец решилась покинуть своё «место преступления» без доказательств против себя. Она спустилась в буфет, в котором на раздаче лежали только пирожки, булки и поникшие остатки салатов, что окажутся в мусорке через пару часов, когда начнут готовить завтрак. Взяла себе кофе с сахаром и сливками и села к окну за любимый столик, захватив разогретый сендвич с сыром. Поежившись от холода, Гермиона сделала несколько небольших глотков горячего кофе, что приятным теплом полились по телу. Мысли о подслушанном разговоре никак не хотели покидать её. А когда опасность обнаружения миновала, мозг и вовсе разгулялся во всю, вспоминая обрывки фраз и продумывая весь их контекст. «У тебя есть мать. В крайнем случае — ещё одна её сестра.» Гермиона ни раз думала об отношениях Беллатрикс с Андромедой, точнее, доктором Тонкс, с которой ей удалось познакомиться и даже ещё несколько раз пересечься в больнице. Сестёр она вместе не видела. Рядом, на парковке, когда они и головы в сторону друг друга не повернули. И один раз в буфете, вот здесь. В абсолютно разных его концах. Блэк даже по имени её не назвала. И это не в разговоре абы с кем, а с родным племянником. Что наводило на навязчивые мысли о том, что отношения у них не очень-то и тёплые. К слову, о племяннике. Последняя фраза её, смысл которой заключался в том, что рассказывать о проблемах Драко его матери она не собирается, прозвучала с таким пренебрежением и оттенком отвращения, что об общении со второй сестрой складывались ещё более неутешительные выводы. Гермиона утопала в этих абсолютно ненужных ей, но от того не менее интересных размышлениях вплоть до утра, пока писк пейджера и вой сирен скорой помощи не поглотили её с головой, увлекая в новый тяжелый день.

────⊰ 𖤍 ⊱────

Канун Рождества в Эмертоне был вовсе не таким страшным, как описывали его Гермионе старшие коллеги. По коридорам приемного покоя растянулись пластиковые гирлянды, развешенные какими-то отчаянными энтузиастами ещё в начале декабря. На сестринском посту стояла маленькая искусственная ёлка с парой засохших мандариновых корок, а из буфета тянуло ароматом корицы и магазинного глинтвейна — безалкогольного, потому что дежурство. В воздухе сгущалась та особенная усталость, какая бывает, когда весь город сидит по домам с семьями, а ты заступаешь в ночь. Рон тоже был на смене в эту ночь, поэтому Гермиона радовалась рабочему расписанию на праздники. Наверное, она была одна такая, кто не противился смене в саму праздничную ночь. Нет, ещё Гарри был не против провести эту ночь на сутках. Ведь после гибели родителей и кончины бабушки с дедушкой, он отмечал все праздники, разве что, с Гермионой и с семьей Уизли. А после ухода Рона из хирургии, обстановка там оставалась напряженной. И все трое обрадовались смене в ночь Рождества. Это помогло избежать неловких разговоров и попыток наладить общение внутри чужой семьи, приправляя всё это натянутым праздничным настроением. Она перехватила чашку остывшего чая и в который раз посмотрела на часы. Сегодня с ней дежурили Гарри и Невилл. Изначально, напуганные рассказами старших коллег о Рождественских сменах, они исправно сидели в ординаторской все вместе, словно на пороховой бочке. Но когда часами так и не происходило ничего критичного, градус напряжения упал до нормального, абсолютно привычного, как и на любых, самых обычных сутках. Невилл проверял анализы в соседнем крыле, что было его любимым занятием на работе. Вместо него в расписании должна была быть Пэнси Паркинсон. Но за несколько дней до этого, она взяла экстренный больничный, свалившись с острым гриппом. И из всего отделения, только Гермионе, Малфою и Блэк была известна истинная причина. Да, несмотря на все стычки с Пэнси, сопровождающиеся взаимной неприязнью, Гермиона не сказала об этом даже своим друзьям, даже Гарри. Потому что считала это правильным, хотя бы для честности с самой собой. В отделении стояло удручающее затишье — и именно это затишье нервировало Гермиону больше всего. Слишком тихо для субботы. Для Рождества. Слишком напрягает. В голове у Гермионы мимолетно пронеслось — Блэк тоже сегодня на смене. Только эта мысль уже не вызывала у неё прежних эмоций. Она ещё не пересекалась с ней сегодня. Да и не рвалась, как и весь предыдущий месяц. Без неё всё было проще. Всё стояло на своих местах. Дверь в ординаторскую распахнулась. Сердце на секунду пропустило удар. Но это был всего лишь Гарри. — Где ты был? — с порога обрушила на него Гермиона первый и самый логичный вопрос. — Я… — вдруг почему-то растерялся друг. — Да так, просто слонялся по коридорам, — он отвёл глаза. — Может, пройдёмся до Рона? — предложила Гермиона. — Всё равно ничего не происходит. — Он на вызове, — моментально ответил Гарри. — Ты был в отделении скорой? — приподняла бровь Гермиона. — Гулял по больнице, в том числе — зашёл туда, — уже более спокойно ответил Гарри, садясь на стул за одним из столов. — Тебя тоже это бесит? — сменила тему Гермиона. — Что именно? — То, что ничего не происходит. То, что мы по рассказам Билла и Флер должны в суматохе бегать от скорой к скорой, разрываясь от нехватки рук, а по факту уже десять часов сидим на месте, занимаясь только своими немногочисленными пациентами. — Да, слишком спокойно для Рождества, — согласился Гарри. — Напрягающе-спокойно. Отвратительно, я бы сказала. — Тебе стоит расслабиться, — отметил он, но Гермиона пропустила эти слова мимо ушей. — Нет, я конечно рада, что все стали такими аккуратными в праздники и у нас никого нет, но… у тебя есть оно? Это нагнетающее предчувствие, что что-то случится? Что-то очень важное. — Да нет, вроде. Гермиона и правда весь вечер ловила себя на том, что не может найти себе места. Она уже переделала всё, что только могла. Перепроверила всё. Сходила в кофейню за любимым кофе, поздравила с наступающим Рождеством бариста Колина Криви. И всех своих и не своих пациентов, что имели не лучшую долю, провести праздник в больничной палате. Но чувство тошнотворного волнения не отступало. Как будто на носу крайне важный экзамен, ты проснулся перед ним рано утром и считаешь минуты до выхода, не в силах собраться с мыслями, а лицо зеленеет от подкатывающей тошноты. Вот сейчас она чувствовала себя ещё хуже. То ли дело было в нескончаемых запугиваниях старших коллег, которые в канун Рождества уже перешли к откровенному абсурду, то ли роль играл сам опыт первого праздника на смене, первого опыта. Что бы то ни было, оно не оправдывало этого странного и отвратительного состояния, что только нарастало с каждым часом, усиливаясь тошнотой, комом в горле, а теперь ещё и легким ознобом. Гермиона перевела взгляд на стрелки часов, что сравнялись в верхней точке. — С Рождеством, Гарри, — спокойно сказала она. — С Рождеством, — ответил друг, и в голосе его проскользнула нота отчужденного холода. — Мне жаль, — тише прежнего продолжила Гермиона, едва подбирая слова, — что этот светлый день для тебя неизбежно омрачён. Гарри качнул головой. Он сидел неровно, локтями опираясь на колени и смотрел в одну точку на полу. — Всё нормально. Жизнь продолжается. Родители Гарри разбились в ночь Рождества. Пьяный водитель летел по встречке с огромным превышением скорости и не успел вернуться на свою полосу. На закрытой отбойниками трассе уходить было некуда. Ровно семь лет назад их доставили в Эмертон с крайне тяжелыми травмами. И через несколько часов оба скончались на операционном столе. — Знаешь, — начал Гарри ещё тише, — спустя семь лет даже кажется, что время и правда лечит. Наверное, только кажется. Эта пустота никуда не девается, её нельзя заполнить ничем другим. У неё навсегда будет своё, опустевшее место. Гермиона молчала, слушая, давая другу выговориться. — В ту ночь я праздновал с компанией своих школьных друзей. Первый раз без родителей. Мама позвонила далеко за полночь. На часах было 01:37. Поздравила меня от них двоих, спросила всё ли в порядке. Я отмахнулся, сказал ей, что да, чтобы не беспокоилась. Хотя в глубине души порадовался, ведь она за ночь сделала всего один звонок мне, когда родители друзей без конца им названивали. А она доверяла мне. Я тоже поздравил её и сбросил. Разговор длился всего минуту с небольшим. И я не мог даже представить себе, — голос его дрогнул, — что он будет последним. Гермиона сглотнула. Она знала эти подробности. Но каждый раз от них леденело всё внутри. — И знаешь, что ужасно? Мы ведь продолжали отмечать. Это случилось через несколько часов. И я праздновал в этот самый момент. Мне не позвонили. Позвонили бабушке с дедушкой. Уже из больницы. Отсюда, — он обвел взглядом комнату. — Они сразу сорвались, не позвонив мне. И я всё ещё спокойно отмечал, смеялся и пил, пока они были здесь. На операционном столе. Ещё живы. Это было больно. Гермиона узнала Гарри восемь месяцев спустя. Она никогда не знала его родителей. Его мама вплоть до трагической гибели, преподавала в университете, где и познакомились они на первом курсе. Её фото в рамке с черной лентой осталось рядом с остальными портретами профессоров. Гермиона никогда не видела их в жизни. Но каждое слово друга отдавалось глухой болью под ребрами. — Сегодня была не моя смена. Я поменялся с Ханной задолго до. Я понимаю, что это глупо, но я хочу каждое Рождество проводить здесь. Это дарит чувство приближенности к ним. Хотя бы мнимое. Ещё час сидели в тишине, погруженные глубоко в свои мысли. Однако, противное предчувствие неизвестного никуда не делось. Гермиону начинало тошнить. Гарри начал вслух вспоминать счастливые моменты с родителями, уже с ностальгической улыбкой рассказывая их Гермионе. Она слушала не перебивая, давая ему полностью прожить те эмоции, которых так не хватает, и искренне разделяла их вместе с ним. Когда тема сошла на нет, было глубоко за полночь. Гарри, кажется, почувствовал себя виноватым, за то, что говорит о таких темах во всеобщий праздник и сменил тему, наоборот переключившись на позитив. Ближе к двум ночи решили всё же пройтись до отделения скорой. Вдруг Рон там тоже сидит без дела. Странно это всё-таки, встречать Рождество по отдельности. Ещё и находясь в одной больнице. Сигнал тревоги разорвал тишину как раз, когда она уже подходила. Как раз от парамедиков, доставляющих мужчину с внезапной потерей сознания. Оживленная и четкая суета свалилась на голову слишком резко после затишья. Гермиона примчалась на место одной из первых, в виду своей близости к департаменту скорой. Поступил мужчина сорока шести лет. Доставлен из дома, где за ужином внезапно схватился за голову, закричал и рухнул на пол. При осмотре: уровень сознания по шкале комы Глазго — девять баллов, ригидность затылочных мышц, симптом раздражения мозговых оболочек, часто встречающийся при кровоизлиянии. Гермиона, вместе с Биллом, в срочном порядке доставили его радиологу. Компьютерная томография без контраста показала массивное субарахноидальное кровоизлияние в пространство между мозговыми оболочками. Частая причина — разрыв аневризмы. Гермиона чуть не подпрыгнула, смотря в экран, когда за спиной её раздался голос: — КТ сосудов головы с контрастом, срочно, — сказала Блэк сходу, только взглянув на монитор. Гермиона вздрогнула и повернула голову. Беллатрикс была настолько близко, что запах её духов оказался для неё сильно ярче, чем всё остальное вокруг. Несколько долгих секунд, она смотрела в профиль на Блэк, изучающую нового пациента по изображению на мониторе. Подбородок и скулы её, казалось, стали ещё острее обычного. Сосредоточенный взгляд с холодным профессионализмом пробежал по самым важным местам в мозге на данный момент. Пока пациента готовили к томографии с внутривенным контрастом, раздался ещё один сигнал тревоги. Пейджер Блэк завибрировал двумя секундами позже. — Билл, — обратилась она к ординатору, — примешь решение по результату, если я буду не рядом, оперируй сам, — она исчезла также быстро, как появилась, кажется, даже не заметив присутствия Гермионы. Компьютерная томография показала субарахноидальное кровоизлияние и подтекающую аневризму. По указаниям Билла пациент был интубирован, подключён к аппарату ИВЛ. — Начинаем инфузию нимодипина для профилактики вазоспазма, — приказал он. Пациент требовал срочной операции. Нейрохирургия. Как только его вывезли из кабинета компьютерной томографии на подготовку к операции, туда влетела бригада скорой с новым пациентом на каталке, за ними — Гарри и доктор Блэк. Последняя поторопила мешкающего радиолога не самым культурным высказыванием, что сначала возмутило Гермиону, но, надо отметить, сработало предельно четко. А затем обратилась к Биллу: — Что у тебя? — Субарахноидальное кровоизлияние, аневризма подтекает, уже готовят к операции. А у вас? — Любитель праздничного альпинизма, — снова этот бесстрастный тон и фраза, на самом деле полная сарказма до краев. — Падение с большой высоты. Билл уже направился к выходу вслед за своим пациентом, как Беллатрикс вскинула кисть в бок, невесомо коснувшись его хирургички. — Стой. Уизли остановился без возражений и дополнительных вопросов. Кажется, я начинаю понимать, почему она так хорошо к нему относится, и как ему удаётся находить к ней подход. Всё дело в деталях, в мелочах. Ну, и как он сказал, в терпении. Минуты до результата тянулись неумолимо долго и напряженно. Гермиона не совсем понимала, почему Блэк не отпустила Билла на операцию, но догадывалась, что для верного распределения сил ей нужно увидеть второй случай. А верное распределение в таких случаях — едва не половина успеха. Монитор, наконец, осветил картину изнутри. Гарри и Гермиона посторонились, подпуская к нему ближе старших специалистов. — Острая субдуральная гематома правой лобно-теменно-височной области, — спешно объявил Билл. — Объём около 120 миллилитров, с выраженным масс-эффектом и смещением структур. Кость не повреждена — типичная картина разрыва мостовых вен при падении, — закончила за него Блэк. Гермиона стояла между ними вместе с Гарри, прекрасно осознавая, что оба случая требуют срочного нейрохирургического вмешательства. — Оба экстренные, — озвучила это вслух Беллатрикс. — Первая операционная свободна, третью готовят. — Приоритет — гематома? — спросил Билл, хотя и сам знал ответ. — Да, компрессия мозга критическая, счёт на минуты. Аневризма подождёт ровно столько, сколько займёт подготовка второй операционной. Гермиона внимала каждому слову, полностью готовая к работе. Сейчас не было мыслей о том, возьмут ли её. Обе ситуации критичны и не позволяют думать о лишнем. Даже если не возьмут, это хороший опыт, и сейчас она прекрасно ориентировалась в происходящем. Хоть и слабо могла представить себя на месте Блэк, принимающей решение, от которого зависят сразу две жизни. — Билл, — обратилась она к своему ординатору, — забирай гематому. Декомпрессивная краниотомия, эвакуация сгустка, костный лоскут пока не возвращаешь, ставишь датчик внутричерепного давления. Поттер в ассистенты. Оба удалились мгновенно. Счёт шел на минуты. Последняя фраза снова обрывала все надежды Гермионы оказаться в операционной. Ведь сама Блэк её не возьмёт, а с Биллом у неё были все шансы. Но видимо, Беллатрикс решила не только не брать её к себе, но и, после случая с МакГонагалл, и вовсе не давать оказаться у операционного стола везде, где только может. Вторую операцию Блэк оставила себе. Гермиона уже собиралась возвращаться обратно в ординаторскую, повернувшись спиной к женщине, которая ни одним взглядом не показала, что вообще заметила присутсвие Гермионы за эту ночь. — Грейнджер. Фамилия прозвучала в ушах Гермионы громче, чем её озвучила Блэк. Она замерла на полушаге, не веря своим ушам. Кажется, Блэк обратилась к ней впервые за месяц. Гермиона уже успела забыть, как звучит её фамилия голосом Блэк. — Третья операционная. Два слова. Всего два чертовых слова, и сердце готово выпрыгнуть из груди и сделать оборот вокруг света от трепета, что неуверенно прорастал с каждым мгновением понимания. Два слова, исполняющих всё, о чём грезил месяцами, тысячу раз представляя этот момент. Операция. Операция вместе с Беллатрикс Блэк.

────⊰ 𖤍 ⊱────

Каждый шаг по коридору больницы отдавался в голове абсолютным неверием в происходящее. Гермиона шла следом за Блэк к операционной, едва сдерживая себя от того, чтобы не подпрыгивать. На стенах ещё мигали разноцветные лампочки гирлянд. Блэк шла впереди спешным шагом, Гермиона едва поспевала следом, невесомо проходя взглядом по ней. Изумрудная хирургичка сидела идеально по стройной фигуре, волосы собраны до единой пряди. Оперировать с ней — лучший подарок на Рождество, — только и успела подумать Гермиона, как Блэк, свернувшая на лестницу, спросила: — Как обстоят дела в рядах крыс? Гермиона не ответила. Не хотелось обострять отношения, накаляя градус перед совместной работой. Да и за ситуацию с МакГонагалл ей было стыдно. — Ты подозрительно тихая последний месяц. Думаешь, это поможет тебе снова стать невинной мышкой? Поднимаясь по внутреннему краю лестницы, Гермиона практически сравнялась с Блэк, уже имея возможность ловить её взгляд. — Я правда не хотела, чтобы так вышло. И не думайте, что я намеренно пришла туда жаловаться на вас, — попыталась разъяснить ситуацию Гермиона, уже не раз представлявшая, как это всё выглядело в глазах Блэк. Она усмехнулась, очевидно, не поверив не единому слову. — На моей практике далеко не первый случай. От реальных жалоб, до клеветы в желании подставить. Прилетают регулярно, — бесстрастно рассуждала она, — обычно я с порога вижу людей, которые побегут к руководству по поводу и без. Твой Уизли, Забини, да даже Драко — было бы неудивительно. Но ты, надо сказать, превзошла мои ожидания. Ох. Втоптать в грязь в тоне похвалы. В который раз? Да у неё талант не только к медицине. И всё же, сознаться в собственной слабости лучше, чем остаться для неё навсегда в теле крысы, — решила Гермиона. — Наверное, лучше. — Всё было не так, как вы думаете, — быстрым шагом свернули с лестницы в коридор, — я вообще не ходила к ней намеренно. Она поймала меня в коридоре. На эмоциях, — эта фраза далась ей сложнее всего. — Браво, — фыркнула Блэк. Приблизились к двери, на табличке которой значилось «ОПЕРАЦИОННАЯ №3 — ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». — Надеюсь, разъяснения о том, что здесь, я не потерплю и намёка на истерику, излишни? Гермиона проглотила колкость вместе с комом, подступившим к горлу, и кивнула. — Да, доктор Блэк. Беллатрикс толкнула дверь, и обе оказались в предоперационной. Пациента, доставленного на лифте бригадой, уже во всю подготавливали на столе. Гермиона приступила к дезинфекции рук следом за Блэк. Вокруг уже суетились медсестры, подготавливая всё необходимое для врачей. В одной из них Гермиона узнала Лаванду, ту самую девушку, что и раньше чуть не кланялась в присутствии Блэк, а сейчас и вовсе едва не заглядывала ей в рот, постоянно находясь за спиной. Вот только, Гермионе показалось, что Беллатрикс обращала больше внимания на надеваемые перчатки, чем на неё. — Твоя основная задача — делать всё, что я скажу, и делать это немедленно. Я не терплю промедления. Инициатива приветствуется ровно в той мере, в какой я её запрашиваю, — перешла она полностью на профессиональный тон, заходя в операционную. Медсестра оперблока, в лице всё той же Лаванды Браун, готовила все инструменты, вторая медсестра работала в паре с анестезиологом, но взгляд Гермионы, а затем и её слух, привлёк сам анестезиолог. — Интерн? С тобой? — удивился он, отрывая взгляд от мониторов и направляя его на Блэк. Сам он был излишне худой, возможно, одного возраста с Беллатрикс, но тёмные круги под глазами и слишком белая кожа, ещё и в холодном свете операционной, добавляли усталости. Высокий, соломенные волосы виднелись из-под темно-зеленой формы. На самом деле вид его был не совсем здоровым. Скорее всего, просто длинные сутки. — Грейнджер — наш подарок на Рождество, Барти, — без капли довольства в голосе ответила Блэк, подходя к столу. — Грейнджер? — теперь анестезиолог вдвойне заинтересовался её персоной. — Наслышан, наслышан, — хмыкнул он. — Надеюсь, в хорошем смысле, — скромно улыбнулась Гермиона под маской, стараясь скрыть свою неловкость. — И в нём тоже, — усмехнулся под маской он. Атмосфера в операционной кардинально отличалась от всех предыдущих атмосфер, что успела прочувствовать Гермиона. Все эти люди часто работали с Блэк. По сути — её бригада. Лаванда понимала её без слов и идеально делала свою работу — на передвижном столике уже сверкали зажимы, пинцеты, скальпели, краниотом, клипсы, уложенные в аккуратные ряды. Анестезиолог и вовсе по манере общения сошёл бы за близкого друга Беллатрикс, как Рабастан. — Я не представился, — наигранно склонил голову он в виноватом жесте, когда Гермиона подошла ближе, — Барти Крауч, — глаза его сверкнули, — младший. — О, — вырвалось у Гермионы. — Очень приятно, доктор Крауч. Гермиона Грейнджер. — А можно поменьше любезностей? — раздраженно выдохнула Блэк, возвращая на себя взгляд Крауча и молча требуя от него информации. — Пропофол идёт, миорелаксант ввёл минуту назад, — ответил ей тот. Блэк сухо кивнула, не давая ему вернуться к разговору с Гермионой. — Работаем, Барти. Гермиона всё ещё стояла на месте, чувствуя себя так, словно пришла домой к Блэк, не зная как вести себя среди её людей, каждый из которых знает своё место. Так ещё и будучи в полном шоке от того, что анестезиолог, кажется, никто иной, как сын министра здравоохранения всей Великобритании. Вот это Рождество. Крауч продолжил свою работу сообща с медсестрой. — Сатурация девяносто девять, СО2 в норме, — анестезиолог проверил стоящую трубку в горле пациента и отошёл в сторону к своему месту, — Белла, он твой. Блэк подошла к уже закрепленной Лавандой голове пациента и кивнула Гермионе. — Слева от меня твоя сторона. Ближе, он не кусается, — имела ввиду пациента Блэк. Раздражение в её голосе утихало прямо пропорционально приближению к операционному полю. — Он — да, — вырвалось у Гермионы. Она кинула выразительный взгляд на Блэк, подойдя к ней вплотную. Впервые настолько близко. Крауч прыснул, оценив намек по достоинству. — Хороша, — сел он на своё место. Беллатрикс не отреагировала на этот выпад. Но и не разозлилась. — Разметка, — она протянула Гермионе маркер. — Птериональный доступ, классика. Гермиона сглотнула и взяла маркер. Голова пациента была зафиксирована в скобе — три жёстких штифта, впивающихся в кость. Кожа на виске была гладко выбрита и обработана антисептиком. Гермиона нанесла ориентиры: скуловая дуга, верхний край орбиты, проекция сильвиевой щели, линия роста волос. Рука не дрожала, хотя внутри всё вибрировало от напряжения. Она провела линию предполагаемого разреза — дугой, огибая лобный бугор, как учили. — Приемлемо, — оценила Блэк. — Скальпель. Гермиона вложила рукоятку в протянутую ладонь. Она на мгновение засмотрелась на тонкое запястье, на то, как уверенно рука хирурга легла на скальпель. — Давление 140/85, — объявил он. — Для САК нормально. Держу его на верхней границе, чтобы перфузия мозга не упала. — Хорошо, — ответила Блэк. — Начинаем. Она сделала разрез. Скальпель прошёл кожу и подкожную клетчатку одним непрерывным движением — словно молния рассекла небо. Кровь выступила мгновенно, ровными каплями. Гермиона немедленно промокнула края стерильной салфеткой и наложила кровоостанавливающие зажимы на кожные сосуды. — Хорошо. Биполярный коагулятор. Блэк взяла поданный инструмент и принялась точечно прижигать мелкие сосуды. В операционной запахло палёным — тот самый запах коагулированной крови, который поначалу кажется тошнотворным, но со временем становится просто неотъемлемой частью процесса. Крауч следил за мониторами. — Давление растёт, сто пятьдесят на девяносто. САК даёт о себе знать. Мозг напряжён? — Пока не вижу, — ответила Блэк. — Распатор. Гермиона подала инструмент. Блэк начала отсепаровывать мышечный лоскут от кости. Её движения были быстрыми и точными. Гермиона стояла рядом и вдруг поняла, что задерживает дыхание каждый раз, когда Блэк наклонялась ближе. Она чувствовала тепло её тела, слышала её дыхание — ровное, спокойное, почти медитативное. В какой-то момент Блэк повернула голову и их взгляды встретились над масками. — Не спать, Грейнджер. Отводи лоскут крючком. Живо. Гермиона встрепенулась и взяла крючок. Она осторожно отвела лоскут вперёд, открывая височную кость — гладкую, желтовато-белую, с тонкой сетью мелких сосудов на поверхности. — Сверло. Гермиона подала пневматический трепан. Блэк сделала три отверстия. Одно в лобной кости, второе в височной, третье у основания черепа. Сверло визжало, вгрызаясь в кость, и Гермиона физически ощущала эту вибрацию, как металл проходит сквозь кальций, как нагревается, как водяная пыль от орошения оседает на стерильном поле. — Краниотом. Теперь Блэк взяла пилу и соединила пропилами отверстия сделанные ранее. Вой пилы заполнил операционную, и Гермиона орошала поле, не допуская перегрева. Она видела, как костный лоскут постепенно отделяется, и думала о том, что сейчас, прямо сейчас, она ассистирует на операции, которую не всякий регистратор видел своими глазами. И пусть Крауч шутит, пусть рядом с Блэк всё ещё страшно даже стоять, не то что накосячить ненароком, и всё же, сейчас она здесь, она её в команде. — Костный лоскут убран. Кусачки. Блэк сгладила края костного окна. Под костью, напряжённая и синюшная, пульсировала твёрдая мозговая оболочка. Крауч немедленно отреагировал: — Давление продолжает расти. 160 на 95. Белла, у тебя там мозг лезет наружу. — И без тебя вижу, — отозвалась Блэк. — Грейнджер, готовь маннитол. Барти, фуросемид? — Уже ввёл. Ждём эффекта. Блэк провела кончиком пальца по напряжённой оболочке. Тот самый жест, который Гермиона видела только в записях операций. Вживую он выглядел почти интимно. Она смотрела, как палец Блэк скользит по синюшной поверхности, и чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. — Дуральный крючок. И микроножницы. Смотри, как вскрывают твердую мозговую оболочку при кровоизлиянии, — вот оно. Она убрала свои предрассудки. Точнее, сместила фокус с них на какое-то время. И включила учителя в себе. Так же, как делали все хирурги, которые брали с собой в операционные. Гермиона смотрела с утроенным вниманием. Блэк приподняла оболочку крючком и сделала крошечный надрез. Под оболочкой немедленно показалась тёмная, почти чёрная кровь. Она ровно ввела желобоватый зонд, защищая кору мозга, и продлила разрез по дуге. — Промокни. Не касайся мозга отсосом, только салфеткой. Гермиона промокнула излившуюся кровь. Под оболочкой открылась кора — серо-розовая, влажная, покрытая сгустками крови. Она казалась живой, пульсирующей в такт сердцу пациента. У Гермионы перехватило дыхание. Зрелище действительно завораживало. Это был первый раз, когда она видела живой человеческий мозг так близко. — Красиво, правда? — тихо спросил Крауч, заметив её взгляд. — Никогда не привыкаешь. — Да… потрясающе, — честно призналась Гермиона. — Операционный микроскоп, — вернула её в реальность Беллатрикс. — Будешь ассистировать под микроскопом. Встань рядом и возьми шпатель. Гермиона сделала ещё один микро шаг, но это явно не устроило Блэк. — Ближе, Грейнджер, я тоже не кусаюсь, — устало выдохнула она. — Да, — подтвердил Крауч, — Белла в операционной, как змея в реке. Безопасней всего, потому что не кусает под водой. Гермиона придвинулась максимально близко, и Блэк протянула ей инструмент. — Но ведь это миф, доктор Крауч, — между делом заметила она. — Змеи прекрасно кусаются в воде. — Верно, — подтвердила Блэк. — А ещё с удовольствием едят крыс на суше, — язвительно добавила она, подбираясь к микроскопу. — Опа-а, — протянул Крауч с ноткой веселья. — Так это она на тебя настучала? Блэк не ответила, уже погружаясь в работу, но Гермиона увидела презрительный взгляд Крауча на себе и не смогла промолчать, представив, что именно про неё рассказала ему Беллатрикс. — Всё было не так, — начала она, — я не ходила к МакГонагалл специально… — В больнице не любят крыс, мисс Грейнджер. Их любят только на вонючих помойках, — перебил её Крауч уже серьёзнее. Гермионе резко стало не по себе от его тона и этого высказывания. — Но… — начала она. — Заткнись, Барти, — довольно грубо осекла его Блэк. — Работаем, Грейнджер. Верни всё своё внимание на меня. Гермиона собралась и погрузила шпатель в операционное поле. — Медленно отводи лобную долю. Аккуратно. Вот так. Давление было минимальным — такое, чтобы не повредить ткань, но достаточное, чтобы открыть доступ. Блэк смотрела в окуляры, и Гермиона делала то же самое. Мир увеличился в двадцать раз. Под ней пульсировал мозг — невероятно сложный, хрупкий, живой. — Хорошо, держи. Теперь я беру аспиратор. Блэк начала осторожно удалять сгустки крови из базальных цистерн. Гермиона держала шпатель и аспиратор одновременно — одна рука отводила долю, вторая осушала поле. Напряжение в мышцах нарастало, плечи болели, но она не смела пошевелиться. Крауч комментировал показатели — давление, пульс, сатурация. — Вот она, — сказала Блэк. Гермиона увидела аневризму. Под двадцатикратным увеличением она выглядела как раздутый тёмно-красный пузырёк на стволе артерии, окружённый сетью крошечных перфорантных сосудов. Стенка аневризмы была полупрозрачной, истончённой до предела. Казалось, она пульсирует — но это было лишь эхо сердечных сокращений, передававшееся по артерии. — Шейка около четырёх миллиметров, — сказала Блэк. — Купол направлен вверх и вправо. Стенка… Видишь? — Да. Она почти прозрачная. Это зона предразрыва. — Именно. Микродиссектор. Началась диссекция. Блэк погрузила диссектор в поле и принялась выделять шейку аневризмы из окружающих спаек и артерий. Это был самый опасный этап. Одно неверное движение, одно лишнее нажатие — и аневризма лопнет. Гермиона держала шпатель, чувствуя, как каждый мускул в её теле напряжён до предела. Она видела, как пальцы Блэк двигаются с ювелирной точностью, как она останавливается на долю секунды, четко оценивая следующий шаг. Крауч тоже затих. В операционной повисла та особенная тишина, какая бывает только в моменты максимальной концентрации. Только мониторы продолжали пищать, и аппарат ИВЛ мягко шипел, нагнетая воздух. — Перфорантная артерия справа от шейки, — произнесла Блэк скорее для записи, чем для кого-то в зале. — Отвожу. Диссектор с углом девяносто градусов. Гермиона подала инструмент. Блэк принялась обходить аневризму по кругу, высвобождая шейку. Каждое движение было выверенным, и Гермиона, смотревшая в окуляры, ощущала себя участницей чего-то невероятного. Не иначе как танца на грани жизни и смерти. Она перевела взгляд на лицо Блэк — то, что было видно над маской. Лоб гладкий, брови чуть сведены, глаза прищурены. В них читалась только абсолютная концентрация. А потом случилось то, чего боялась Гермиона с момента, как увидела аневризму. Внезапно, без предупреждения, купол аневризмы прорвался. Ярко-алая кровь ударила фонтаном, мгновенно заполнив всё операционное поле. В микроскопе мир превратился в красное месиво. — Чёрт! — крикнул Крауч. — Давление падает. Восемьдесят на сорок… Белла! Семьдесят! — Грейнджер, отсос, — голос Блэк не дрогнул, оставшись жестким. — Полный вакуум. Гермиона включила отсос на максимум. Ситуация была больше, чем критической. Кровь уходила в трубку, но новая прибывала быстрее, заливая поле, заливая микроскоп, заливая всё. Левой рукой Гермиона продолжала удерживать шпатель, правая орудовала отсосом. А в голове молотом стучало: Только не сейчас, только не сейчас, только не сейчас. — Временный клипс! Быстро! — теперь Блэк почти выкрикивала слова, но голос оставался стальным. Гермиона схватила со столика нужный инструмент и подала его. Пальцы на мгновение соприкоснулись, и она ощутила через перчатку жар руки Блэк — та была горячей, несмотря на холод операционной. Это возвращало к реальности. Блэк наложила временный клипс на шейку аневризмы, перекрыв кровоток. Кровотечение остановилось так же внезапно, как и началось. Фонтан исчез, словно его перекрыли краном. Воцарилась тишина. Только мониторы продолжали пищать. — Давление стабилизируется, — доложил Крауч. — Девяносто на шестьдесят. Пульс учащённый, но восстанавливается. Только из-за непозволительной близости, в которой она стояла от Блэк, Гермиона услышала, точнее, больше почувствовала её короткий облегченный выдох. — Убираем остатки крови из поля. Гермиона, мысленно всё ещё отходя от критической ситуации, продолжила осушать поле. Она видела, как кровь уходит в аспиратор, и словно из-под занавеса, снова проступает вся картина. Временный клипс на шейке, опавший купол аневризмы, пульсирующая артерия. Блэк наблюдала за её действиями, кажется, ещё и оценивая эмоциональное состояние, которое внешне, благо, Гермионе удалось сохранить ровным. — Хорошо, — едва заметно кивнула она, когда Гермиона закончила. — Установим постоянный клипс. Гермиона подала изогнутый титановый клипс. Блэк подвела его к шейке, всё ещё сжимая временный клипс в другой руке, и плавно, с контролируемым усилием сомкнула. Гермиона внимательно смотрела в микроскоп, как титан перекусывает основание аневризмы, навсегда выключая её из кровотока. — Снимай временный клипс. Гермиона осторожно сняла временный клипс. Кровотечения не было. Аневризма больше не пульсировала. Кровоток по передней соединительной артерии восстановился. — Индоцианиновая зелень, — скомандовала Блэк. Гермиона подала шприц. Крауч ввёл краситель. Под специальным инфракрасным светом микроскопа сосудистое русло засветилось изумрудным. Все артерии, все перфорантные ветви были проходимы. Клипс стоял идеально. — Закрываем, — удовлетворилась результатом Блэк. Дальше всё пошло быстрее. Гемостаз, гемостатическая губка, ушивание твёрдой мозговой оболочки. Блэк закрепила костный лоскут мини пластинами, и Гермиона подавала винты один за другим, стараясь не пропустить ни одного движения. Она чувствовала, что привыкает к работе в паре с женщиной, и это чувство отдавалось отдалённой эйфорией где-то в висках. Мягкие ткани были ушиты. Когда Блэк заканчивала косметический шов на коже, Крауч оторвался от мониторов и потянулся. Гермиона же будто вернулась в реальность, увидев Лаванду Браун, к которой у неё продолжала нарастать неприязнь, по неизвестным для неё самой же причинам. Она только сейчас осознала, что Браун была всё это время здесь, ровно как и медсестра анестезиолога. На время операции они все словно перестали существовать. Блэк завязала последний узел. Она ещё несколько секунд молча разглядывала свою работу, Гермиона тоже рассмотрела ровную, почти невидимую линию на коже пациента. Затем Блэк стянула перчатки и небрежно бросила их в лоток и повернулась к Гермионе. Та всё ещё держала в пальцах пустую ампулу из-под индоцианиновой зелени, не в силах пошевелиться. Тело гудело от напряжения, плечи ныли, а в голове всё ещё стоял шум отсоса и грохот собственного пульса. Накатывало осознание, что эта рождественская ночь изменила всё. Не только в её опыте операций, ещё на шаг приближающем к мечте, но и что-то внутри неё — что-то, связанное с Беллатрикс Блэк. Блэк кивнула ей в сторону двери в предоперационную. — С Рождеством, дамы, — сказал им вслед Крауч. — Взаимно, доктор, — ответила Гермиона, закрыв дверь. Анестезиолог и медсестры остались за ней, переводя пациента в реанимацию. В работе хирургов оставалось только оформление протокола. Но его Блэк кажется решила немного отложить. — Неплохо, — вынесла вердикт она, — но в следующий раз, когда аневризма начнёт рваться, не жди моей команды, временный клипс сразу. Подождите. В следующий раз?! — Ты видела шейку до разрыва, знала, что она в любой момент может лопнуть. Времени на раздумья нет. Секунда и поле залито кровью, а мы теряем видимость, — она говорила ровно и без обычной резкости. Всё ещё в поучительном тоне старшей коллеги. И это звучало бесценно, пусть и указывало на недочёты. Они вышли в коридор украшенный гирляндами — Я не знала, что имею право подавать инструмент без команды, — тихо ответила Гермиона. Блэк остановилась и повернулась к ней. В неярком свете гирлянд её лицо казалось менее суровым, хотя черты оставались такими же резкими. — Если от этого зависит жизнь пациента — имеешь, — отрезала она. — Инициатива это не всегда нарушение субординации. Иногда это единственный способ спасти мозг. Ты неплохо действуешь, но пока ещё слишком много думаешь. В операционной думать нужно быстро, а действовать — ещё быстрее. Гермиона кивнула, не в силах отвести взгляд. Вблизи, без операционной маски, у неё была редкая возможность рассмотреть её детально — тонкие линии в уголках глаз, уставшие веки, но именно это делало её лицо оттененным профессионализмом даже вне операционной. И красивым. Очень красивым. Гермиона поймала себя на мысли, что хочет подойти ещё ближе. Снова встать рядом, как в операционной, только уже без ведомой на то причины. И тут же ужаснулась. О чём я вообще думаю? Блэк, казалось, заметила что-то в её взгляде. Её глаза едва заметно сузились, и на долю секунды в них мелькнуло странное выражение, больше всего напоминающее любопытство. Было в этом моменте что-то особенное, что-то интимное. Было. Ровно до того, как в коридор не вышла Лаванда Браун. Гермиона повернулась на медсестру, при виде неё испытав такой сильный прилив неприязни, какой не смогла объяснить даже сама себе. Блэк не отвела взгляда от Гермионы, не обратив внимания на подошедшую вплотную к ним Лаванду. Момент из интимного стал, по правде говоря, идиотским, и Гермиона двинулась дальше по коридору. — Вы напишете протокол или я? — уточнила Гермиона, нарушая молчание. — Напишу, можешь не думать об этом, — отмахнулась Блэк. Тишина повисла вновь, нарушаемая только шагами всех троих и мыслями в голове Гермионы о том, где она видела Браун в этой ситуации. А та в свою очередь абсолютно невозмутимо продолжала идти шаг в шаг с Беллатрикс, держась к ней сильно ближе, чем могла себе это позволить Гермиона. Что странно — Блэк, кажется, было абсолютно всё равно, что есть Лаванда, что её нет. Ноль внимания. Гермиона чувствовала от этого какую-то тонкую приятную вибрацию в груди. Что через секунду сменилась реальной вибрацией от её пейджера. Она посмотрела на него и перевела взгляд на идущую рядом Блэк. — Скорая на подъезде, массовое дтп. Блэк едва заметно приподняла бровь. — Почему только тебе? — спросила она больше у своего пейджера, уже оказавшегося в руке и абсолютно молчаливого, нежели у Гермионы. Ответа у Гермионы не было, но шаг резко прибавили все втроём. Меньше чем через минуту зашли в лифт. Он гудел и отзывался в груди Гермионы таким же дребезжанием. Гермиона желала каждому пациенту здоровья, но в этот момент до странного отчаяния подумала о том, что не прочь прооперировать кого-нибудь вновь, вопреки усталости. Если они будут снова ассистировать вместе, дважды подряд, это будет лучшее бинго за всю её жизнь. И лучшее Рождество на свете. Приемный покой пустовал вопреки пугающему сообщению о срочности. Девушка на посту флегматично сообщила, что Гермионе требуется выйти к машине. Неужели все настолько критично? Лаванда придержала Блэк дверь. Гермиона вышла следом за обеими. Декабрь тут же дал о себе знать. После больничного тепла ее будто столкнули в ледяную воду. Ветер тут же подкрался под тонкий халат, заставил задрожать в секунды. Гермиона зажмурилась, увернулась от пощечины ледяного ветра. — Что за черт… — голос Лаванды сулил однозначным непониманием. Блэк остановилась где-то рядом, пройдя чуть дальше, чем Гермиона. Слова Браун заставили Гермиону поднять голову. И увидеть то, что заставило девушку обомлеть. Семь огромных ярких желто-зеленых машин скорой помощи стояли в ряд, выстроившись вдоль парковочного кармана. Мигалки не выли и не били по ушам — они лишь сменялись одна на другую, заливая все вокруг неравномерным ярким синим цветом. Свет ложился на асфальт, отражался от изморози — и в этом мерцании вся парковка выглядела как праздник, до жути играющий на нервах. Гермиона замерла на мгновение, потому что всё это сияние, холод, тишина пробирали до костей самыми странными эмоциями в её жизни. Мигалки в таком беззвучном амплуа теперь напоминали праздничные гирлянды. Но не было ничего, ничего не происходило. Ни носилок, ни парамедиков, ни суеты. Только непрекращающееся мерцание, и выходящие из-за машин Гарри, Колин Криви — бариста из кофейни неподалеку, Хагрид — их любимый охранник и уже почти друг. Посередине всего этого действа в одной из скорых распахнулись дверцы. Внутри стоял Рон. Он спрыгнул из машины и двинулся к Гермионе, всё еще обомлевшей и застывшей на месте. Лаванда и Блэк отошли дальше. Она стояла одна, чувствуя себя до ужаса неловко. Из больницы начали выходить люди, созванные этим свето-представлением. — Гермиона, — сказал с волнением Рон, подходя ближе. Голос его немного сел. — Привет. — Рон? — она не двинулась с места. — Что происходит? Толпа вокруг продолжала напрягающе нарастать. Беллатрикс с Лавандой теперь стояли где-то совсем далеко, явно не желающие находиться в центре событий. И странное чувство подкатывало к Гермионе. Чувство, что центр событий сейчас только для неё. — Все в порядке, Гермиона. Фальш аларм, — на лице его расцвела нервная улыбка. — Что? — не поняла она. — Я объясню. Я ждал, когда ты освободишься. Мне сказали, что ты еще там, наверху, и я попросил, чтобы тебя позвали… извини, что через пейджер, я не знал, как иначе тебя удивить. Что ж, удивить у него точно удалось. — Что происходит? — она обвела взглядом машины. И тут, к ужасу Гермионы, Рон, вместо объяснений, опустился на одно колено. Гермиона метнула растерянный взгляд на уже огромную толпу вокруг, не зная как реагировать. Рон, тем временем достал из кармана маленькую бархатную коробочку, открывая её двумя руками. Там поблескивало кольцо. Тишина. Как в операционной. Только намного хуже. — Гермиона. Гермиона почувствовала, что не может вдохнуть. Лицо Рона рябило после выжигающего света в операционной. Мигалки бликами били в глаза. Синий. Красный. Синий. Красный. Мороз кусал лицо, заставлял дрожать — и это было, пожалуй, единственное, что работало как должно. Рецепторы кожи, в отличии от её чувств, отзывались исправно. В голове было пусто, все мысли выключены, перегружены, на техническом обслуживании после многочасовой операции. Осознание не хотело складываться в очевидность. Всех стоящих вокруг связывало что-то общее, летающее в холодном воздухе и отвратительно сильно давящее на Гермиону. — Я знаю, — начал Рон, — что ты очень занята. Что больница отнимает у тебя всё время. Что мы всё больше отдаляемся друг от друга, что в последнее время ты даже стала считать мои намерения несерьёзными. Но я хочу сказать, и даже доказать тебе, что это не так. В этот момент Гермиона судорожно, почти автоматически, метнула взгляд на выжидающую толпу, в ту самую часть, где Лаванда стояла прильнув к плечу Беллатрикс, и та совершенно не сопротивлялась этому. Напротив, когда взгляд Гермионы коснулся Блэк, та медленно наклонилась к Лаванде и шепнула ей что-то на ухо. Черные кудри падали на белую форму медсестры. Браун не ответила, но лицо её озарила наглая, почти победоносная улыбка. Рука Блэк скользнула на талию медсестры. Одно движение, от которого дыхание Гермионы сбилось гораздо сильней, чем от стоящего на колене Рона. Всё начало рушиться в тот миг, когда посреди выжидающей ответа толпы заинтересованных лиц, больше не было её. Блэк исчезла в толпе. Развернулась и ушла не дожидаясь ответа. Не просто ушла. Она увела Лаванду за талию. Лаванду, на которую не клала весь вечер даже взглядов, не то что рук. Мир поплыл перед глазами. — Ты выйдешь за меня?