Усилитель

Каччан всегда ненавидел его. Изуку чувствовал это в воздухе между ними, оно вибрировало в перепонках его ушей, покалывало в кончиках пальцев. Ему не нужно было спрашивать, не нужно было видеть. Он знал это. Как люди знают, что дважды два — четыре, а Земля — круглая. Каччан дружил с ним до поры до времени, потому что Изуку был преданным. Кому не понравится хвостиком вьющийся за тобой мальчишка, когда тебе четыре, а в его глазах ты уже герой как взрослые? Ненависть удобно было запрятать глубоко, туда, где даже ты сам её перестанешь замечать, и Каччан успешно спрятал её. Благополучно забыл всё то, что заставляло его ненавидеть Изуку. Но она никуда не делась, не испарилась, а расцвела. И в момент, когда Изуку поставили диагноз "Беспричудный", его ярость вылилась неконтролируемым стихийным потоком. Каччан задыхался от гнева, пот лился с него ручьём, а вены на висках вздувались, как у разъярённого тореодором быка. Он не мог сдерживать свои эмоции, кричал и толкался без конца. А когда понял, что чувствует облегчение, используя на Изуку свою причуду, больше не мог остановиться. Изуку не понимал, за что ему достаётся. Каччан мог вспыхнуть, как спичка, за мгновение от одного лишь затравленного взгляда или тихого плаксивого стона. Но он никогда не мог объяснить, от чего конкретно взбесился. Изуку стал осторожным рядом с другом, старался улыбаться ему, не провоцировать, чтобы ему снова не было больно. Но это не помогало. Каждый раз становилось только хуже. Изуку возвращался домой с ожогами, прятал их от родителей, потому что Каччан угрожал ему, что поставит ещё больше таких же — только больнее и страшнее. И всегда синяки и ожоги заживали сами. А вот внутренняя боль не проходила никогда. Ничто не могло залечить её. Каччан пугал, но всё ещё оставался другом. Всё ещё был тем, в ком Изуку видел героя. До последнего. Ещё одним героем для него был его отец. Хисаши Мидория хоть и не работал про-героем, но всегда был рядом, поддерживал семью и его работа — как считал Изуку — была не менее важной, чем у настоящих героев. Его отец — Изуку всегда чуть горделиво приосанивался, сообщая об этом — врач скорой помощи. Он наряду с героями приезжает на помощь одним из первых. Его профессия не менее важная и нужная. Хотя Изуку, смущённо улыбаясь, признавался отцу, что всё равно героями он восхищается немножко больше и мечтает стать именно одним из них. Отец всегда посмеивался, гладил Изуку по голове с доброй улыбкой и сообщал, что вовсе не обижается, а гордится своим сыном. Именно отец был тем, кто заметил, что с Изуку что-то не так. Именно он настоял на повторном обследовании, хоть мать и была против. Она не хотела ещё раз заставлять Изуку проходить через многочисленные процедуры, она считала, что её мальчик и без того сильно настрадался, незачем вновь волновать его. В тот поздний вечер Изуку подслушал ссору папы с мамой. Это был первый раз, когда они поссорились при нём. Этот скандал наверняка не был первым, но и последним тоже не стал. Изуку замечал, что отношения родителей слегка изменились. У мамы появились синяки под глазами, и вся она как-то осунулась, а папа чаще стал приходить к Изуку почитать сказку на ночь вместо неё. Когда он спрашивал у родителей, что же случилось, мама старалась отвлечь его вкусностями и милой улыбкой, а папа грустно опускал взгляд и признавался, что между родителями иногда такое случается, но Изуку ни в чём не виноват, и они с мамой обязательно помирятся. В свой выходной папа вновь отвёз его в поликлинику, где провёл Изуку по кабинетам. Он ничего не понимал, но отец говорил, что так надо, и обещал, что после последнего осмотра они обязательно сходят вместе в пиццерию, где недавно началась акция с коллекционными игрушками Всемогущего. Подкупленный этой идеей, Изуку вытерпел даже взятие крови из пальца, почти не поморщившись. Всемогущий стоил того. Через неделю пришли результаты. Изуку запомнил тот день, наверное, навсегда. Мама волновалась, встретив их с папой после детского сада на кухне, в руке сжимая конверт. Папа торопливо снял с Изуку ботинки, отвёл вымыть ручки и заставил съесть всю порцию ужина. А когда ждать терпения больше не было, кажется, ни у кого, мама аккуратно распечатала конверт и первая взглянула на письмо. Изуку тогда читать только учился, еле складывал слова по слогам, и такое сложное письмо не осилил бы ни за что. Но мама с папой со слезами на глазах, улыбаясь и целуя его, сообщили, что у Изуку есть причуда. Есть! Это изменило всё в жизни Изуку. У папы уже были построены догадки, поэтому выяснить, что у сына была за причуда, труда не составило. Помогла мама. Его эмпатичная, слишком чувствительная мама. Она легко поддавалась эмоциям, причуде Изуку. Пока неумело, не понимая, как он это делает, Изуку учился вытягивать из нескольких маминых эмоций одну, чувствовать её, отличать друг от друга. Мама очень часто из-за всего переживала и совсем не умела это прятать. Для окружающих она была словно открытая книга, для Изуку же совсем как на ладони. Словно все её эмоции - его. Раньше он не замечал этого, но теперь будто впервые в жизни открыл глаза и увидел, как эмоциональны люди вокруг, какой спектр ощущений испытывают они каждую секунду своей жизни. Благодаря маме, Изуку учился своей причудой управлять. Когда она смотрела смешной фильм и посмеивалась, стоило ему подсесть, смех её превращался в хохот. Она смеялась так, что в уголках глаз проступала влага. Первое время Изуку боялся этого, но мама отучила его. — Твоя причуда, — говорила она, — чудесная, Изуку! С её помощью ты стольким людям можешь помочь. Только надо научиться управлять ею, чтобы не усиливать все эмоции подряд, а лишь хорошие. И Изуку учился. Получалось медленно, медленнее, чем ему бы хотелось. Мама всё ещё плакала над грустными фильмами сильнее, чем обычно, а Каччан до сих пор взрывался рядом с ним каждый раз, стоило им оказаться ближе, чем на несколько метров. Но с причудой Изуку мог стать героем, воплотить свою мечту в жизнь. За несколько лет до экзамена в Юэй папа купил ему абонемент в спортзал, сообщив, что причуда причудой, а физическая сила всё равно важна. — Злодеи, Изуку, они настоящее зло. В тот миг, когда ты не сможешь положиться на свою причуду, ты должен будешь уметь постоять за себя. Понимаешь? У тебя будет тренер, он научит тебя всему необходимому. Я позаботился об этом. С тех пор начались тренировки. Изуку и в голову бы никогда не пришло, что причуда может его подвести, но его тренером был опытный боец, который тренировал самого про-героя Беркута, номер тридцать два в списке! Он хорошо втолковал Изуку, что некоторые люди могут не поддаваться воздействию его причуды, что есть те, кто бросится на него, несмотря на хорошие эмоции, что он пытается в них усилить. Есть те, кто вообще не испытывает хороших эмоций. Всё же, его тренер был хорошим человеком, и Изуку удавалось выцепить в нём любовь к карри или к его детям, чтобы пробудить и усилить её, но мужчина не поддавался и наступал, вынуждая защищаться. Зато это на практике дало ему понять, что не всегда можно полагаться только на причуду. Надо быть сильным, нельзя уступать злодею, иначе рискуешь умереть и унести с собой не одну жизнь. Герой не имеет права быть слабым. Кто будет виноват, если герой всё же оказался слаб? Он сам? Система, что позволила ему называть себя героем? Общество, восхваляющее слабаков? Кто? Кто ответит за ошибки, совершённые этим героем? И что делать, если эти ошибки уже не исправить, никак не искупить? Эти вопросы крутились у Изуку в голове, пока он сидел, обнимая маму. Сегодня они оба не проронили ни слова. Мама только плакала без конца, прижимая мокрый платок к глазам, а Изуку не мог справиться с эмоциями, что переполняли его. Это были не только его эмоции, но и мамины, проживаемые им будто свои собственные. Они душили, заполняя его лёгкие, пробиваясь в нос и горло, душили, сжимая изнутри сердце, душили, отнимая возможность сделать вдох. Несмотря на старания, Изуку не мог сбросить их с себя, будто они облепили его изнутри плотным липким коконом.. Изуку задыхался, но стойко держался. Он должен быть сильным не только ради мамы, но и ради папы, который верил, что его сын сможет стать героем номер один. — Изуку, я не могу так больше, — шептала мама вечером, когда они вернулись из ресторана. — Я не могу. Не могу. Господи, как больно... Мама плакала, крепко схватившись за ткань чёрного платья на груди. А Изуку стоял позади неё и чувствовал, что тоже больше так не может. В тот вечер между ними что-то раскололось. Изуку не сразу заметил это. Привычная жизнь начала трещать по швам, рушиться медленно, но неумолимо, а он всё надеялся, что скоро всё вернётся на круги своя. По утрам мама долго лежала в постели, не в силах встать, неспособная даже подняться, чтобы поесть. Изуку делал для неё завтрак, нёс в её комнату и пытался покормить, но она, его всегда улыбчивая и яркая мама, сейчас только закрывала глаза и бессильно качала головой. Она стала тенью себя прежней. И пусть она отказывалась есть поначалу, вскоре Изуку смог уговорить её на несколько ложек каши. Глотая слёзы, мама ела, не глядя на него, а он только и мог, что тянуть к её губам ложку за ложкой и поглаживать по плечу в робкой надежде помочь. Он старался. Правда старался. Искал те искорки тёплых эмоций в душе мамы, подцепляя их и вытаскивая наружу. Но она горько кривила губы, и такой фонтан боли накрывал её с головой в ответ на его действия, что Изуку перестал даже пытаться. Это ведь пройдёт, верно? Тяжело было каждый день подниматься с постели, тяжело было заставлять своё неподатливое тело шевелиться. Собственная боль прижимала его неподъёмной тяжестью к постели, но Изуку знал, что если не он, никто не вытянет их из этой пучины страдания обратно в нормальную жизнь. Он исправно готовил завтраки, обеды и ужины. Ел в одиночестве на кухне, даже не включая телевизор, а потом шёл в комнату родителей, нет, в мамину, и с тяжестью на сердце открывал дверь. Было больно видеть её такой. Она осунулась и побледнела. Он давно не видел её улыбку, а эмоции, что испытывал сам Изуку рядом с ней, топили его ещё сильнее и яростнее. "Маме больнее, чем мне", — напоминал себе Изуку. — "Она потеряла любимого мужа. Я должен быть сильным ради неё, мне надо держаться. Я не могу сдаться сейчас". Он глотал слёзы, открывал дверь в комнату и садился на стул рядом с мамой. Улыбался ей ласково, сообщая что у них сегодня на завтрак, обед или ужин, рассказывал, как приготовил это, что чуть не обжёгся, пока мешал овощи на сковороде, что немного пересолил. Мама слушала его, неизменно кривя губы от подступающих слёз, приподнималась и ела из его рук. — Не приходи ко мне, Изуку, — умоляюще попросила она на третий день. Вздрогнув, Изуку взглянул на неё непонимающе. Страдание в её глазах ошарашило его так сильно, что сердце гулко упало в груди, потемнело в глазах. — Мам? — дрожащим голосом шепнул Изуку, не видя маминого лица из-за слёз, выступивших на глазах. — Ч-что ты такое... — Я не могу больше, Изуку. Мне так больно каждую чёртову секунду, что ты находишься рядом со мной. Прости, мой дорогой, прости маму, но я больше так не могу. Прости. Господи, прости. Какой ужас. Она спрятала лицо в руках и расплакалась так горько, что стало неуютно. Изуку оставил тарелку с супом на тумбочке и сбежал. Сначала из комнаты матери, потом из дома. Невыносимо было находиться там, слушая её рыдания. Он не мог понять, что чувствует сам, а что отголоски маминой боли. Эмоции, переплетённые между собой, спутались сильнее, и невозможно было отделить одно от другого. Эта всепоглощающая боль, с которой невозможно справиться в одиночку, это чувство бессилия, что придавливает к земле, эта обида, отравляющая душу. Что из этого его? Всё? Или ничего? Почему она так говорит? Почему думает, что одна чувствует всю эту боль? Почему забыла обо мне? Я ведь тоже заслуживаю утешения, разве нет? Мне тоже больно. Я, как и она, потерял близкого человека и тоже испытываю чувства. Мне так больно... Я не желаю чувствовать всю эту боль, но я не могу выскрести её из себя. Я хочу быть рядом с мамой, почему она не хочет быть рядом со мной? Я ведь её сын, тоже дорогой человек. Вскоре мама вернулась на работу, а Изуку в школу. Больше не было уютных вечерних посиделок за столом, маминого смеха и папиных смешных историй с работы. Она больше не заходила к нему в комнату, чтобы предложить глянуть вместе фильм, перестала интересоваться как дела в школе и, стоило им всё-таки встретиться дома, болезненно вздыхала и спешила уйти. Поначалу Изуку пытался оставаться для неё опорой и поддержкой, старался вернуть их тёплые отношения. Но маме это было не нужно. Для неё любое напоминание, что у нее есть сын, будто бы стало болезненным. Она оставляла нетронутыми завтраки, что делал для неё Изуку перед школой, не касалась его вещей, не отвечала на сообщения. Всё, что делала теперь для него Инко Мидория — раз в неделю оставляла в прихожей деньги на карманные расходы. Это было больно? Чертовски! Изуку никогда до этого не приходилось ощущать столько боли. Кацуки Бакуго, по сравнению с его собственной матерью, теперь казался божьим одуванчиком. Её, конечно, можно было понять. Но Изуку не мог. Правда не мог, хоть и старался. Он всегда был старательным мальчиком, но сейчас просто сдался. Даже герои не могут быть сильными всегда. А Изуку ещё не герой. И он, к своему стыду, уже толком и не уверен, что вообще хочет стать им. Кого можно спасти с такой причудой? Он не смог помочь собственной матери, когда она больше всего в нём нуждалась. Какой из него герой? Такой же, что допустил смерть его отца? Но чем он тогда будет лучше них? Чем будет лучше злодеев? К чему были все эти тренировки? Кого он, чёрт побери, пытался обмануть? Не быть ему героем и лучше вообще не лезть туда, где не справляются люди даже с причудами, полезнее его собственной. Отказ от мечты детства дался ему слишком легко. А после будто наступило долгожданное облегчение. Словно исчез шум в ушах, что всегда присутствовал на фоне и уже стал настолько привычным, что даже не замечался. Но когда он пропал, стало так хорошо... Неужели оно так бывает? Его абонемент в спортзал, оплаченный отцом, заканчивался ещё через пол года, когда Изуку впервые не пришёл на занятие. И на следующее, и последующее тоже. Он ходил в школу, пытаясь научиться вновь улыбаться, видеть что-то хорошее в жизни. Со смерти папы прошло всего несколько месяцев, но надо ведь жить дальше. Нельзя зацикливаться на том, что ты уже не в силах изменить. Папа расстроился бы, если Изуку и дальше позволял бы себе убиваться по нему. Он продолжил учиться управлять своей причудой. Пусть он оставил мечту о карьере героя, но ему с его причудой нужно было как-то существовать дальше, а значит, нельзя пускать всё на самотёк. Его следующими испытуемыми стали Бакуго с его шайкой. Изуку знал, что они боятся Каччана, и дёргал за ниточки, провоцируя их страх. Стоило взрыву раздасться опасно близко к лицу Изуку, один из приспешников в ужасе вскрикивал и убегал, заставляя Бакуго оглядываться в недоумении. Было так весело наблюдать за тем, как те, кто так долго кошмарили его, сами едва ли справляются с собственным страхом. Единственное, жаль, на Каччане это не работало. Всё, что тот испытывал рядом с ним — гнев, а эту эмоцию специально усиливать Изуку было страшно. Он помнил, что делал Бакуго под воздействием его причуды, и возвращаться к этому совсем не хотелось. Порой не справляясь с собственной слабостью, Изуку ненадолго застревал в дверях гостиной. По вечерам мама смотрела фильмы или новости, вытянувшись на диване и отдыхая после работы. Сердце болезненно ныло каждый раз, и очень хотелось присоединиться к ней. Как раньше, оказаться в маминых тёплых объятиях, доверчиво ткнуться ей в шею и дышать её запахом. Неповторимый, вкусный, будто возвращающий в далёкое детство. Изуку так этого не хватало. Мамы не хватало. Что он такого сделал, чтобы заслужить к себе такое отношение? Он ведь любит маму, и знает, что она тоже любит его, он ведь её сын. И всё же каждый раз Изуку уходил, так и не решившись потревожить её. Он не знал, чувствует ли она всё ещё столько же боли, она закрылась от него и не подпускала близко к себе. Поэтому он дал ей это время, чтобы она оправилась. Изуку замечал, что мама смотрела новости всё реже и реже. И теперь, стоило фильму смениться новостями об очередном героическом спасении или новом герое, начавшем карьеру, её лицо неизменно кривилось, и она торопливо переключала канал. Не укрылось от него и то, что ранее любимый мамин фартук со Всемогущим пропал из кухни так же, как и детская посуда Изуку с ним, а ещё мама теперь прятала его полотенце, явно не желая видеть логотип Героя Номер Один на нём. Это было ожидаемо? Наверное. Но, следуя маминой прихоти, Изуку убрал всё, что напоминало о героях, из собственной комнаты. Все коллекционные фигурки, карточки, постеры, подушки и манга ушли в кладовку на верхние полки, где мама не смогла бы это увидеть. Выбрасывать всё было жаль, там ведь почти вся его жизнь, но убирать на время оказалось вовсе не сложно. Он больше не хочет быть героем, не так сильно фанатеет, да и когда-нибудь это всё равно бы случилось. Мама, может быть, не заметила этого, она ведь давно перестала заходить в его комнату, может быть, и обратила внимание. Может, что-то ещё стало причиной этому, но, кажется, постепенно она перестала так старательно игнорировать его. Столкнувшись с ним дома, не опускала взгляд, не торопилась сбежать. Если в это время сидела на кухне, оставалась там и доедала. Если умывалась, просила Изуку подождать, пока она закончит. Даже столь малое изменение переворачивало в груди Изуку всё верх дном. Он позволил себе робкую надежду, что ещё пару месяцев, и мама вновь позволит ему обнять её. Господи, как же Изуку этого хочется. Как же он соскучился по ней. — Сегодня экзамен в Юэй? — услышал Изуку одним ранним утром. — А?! Да! — нервничая, Изуку вскочил из-за стола и бросился скорее ставить чайник, доставать из холодильника продукты, чтобы что-то приготовить. Мама спросила у него что-то, мама поинтересовалась! — Садись, Изуку, — голос мамы был ещё сонным, а сама она немного вялой после сна и растрёпанной. — Ты уже позавтракал? Я подумала сделать тебе завтрак перед экзаменом. — Да, я позавтракал, мам. И я не пойду на экзамен. Я больше не хочу быть героем. — Что? Но ты ведь так мечтал об этом, Изуку. С самого детства нам с отцом все уши прожужжал. — Да, но я передумал. Больше не хочу. Знаешь, подумал, что попробую что-нибудь другое. М-м, может психотерапевтом, знаешь... Или ещё кем, где моя причуда будет полезнее. — Изуку... — мама тихо прошептала это, садясь рядом, так естественно и легко, будто все эти месяцы она не делала вид, что его не существует. Изуку всхлипнул, опуская взгляд и стараясь держаться, что бы не упасть ей в объятия и не разрыдаться в голос. — Изуку, прости меня, родной. Ты так изменился, так вырос, а я и не заметила. Мне будет только в радость, если ты выберешь что-то безопасное. Я бы так волновалась за тебя, если бы ты стал героем. Поджав губы, Изуку кивнул. Он качнулся, надеясь что мама притянет его в объятия, но она поднялась и отвернулась, чтобы сделать себе завтрак. Момент был потерян. Изуку сам упустил его. Когда цель твоей жизни исчезает, ты остаёшься один на один с самим собой. Пытаясь собрать себя по кусочкам и понять, чего вообще он теперь хочет от себя самого и от жизни, Изуку провёл некоторое время, не предпринимая ничего. В то время, как все его сверстники подавали документы кто куда, стремясь занять место под солнцем, Изуку ощущал себя безмятежным флюгером, что отдался ветру и колыхался из стороны в сторону, не желая куда-то двигаться. Поступление в Юэй теперь казалось бессмысленным, а запасного плана у Изуку не было. Надо куда-то поступать — так твердило общество. Но Изуку не знал, куда и не чувствовал, что сейчас готов и нуждается в этом. Старшая школа была самым романтизируемым временем. В то время, как все вокруг мечтали поскорее пойти в неё или вернуться во времена своей молодости, Изуку был занят только героикой. Теперь, когда вместо этого увлечения осталась только дыра, он хотел иметь время, чтобы найти, чем заполнить её. Поэтому решил не поступать никуда, а дать себе немного времени. И потому занялся поиском работы. Он видел, как мама уставала после смен, и хотел поддержать её. Может быть, им удастся скопить денег и в начале осени отдохнуть на море неделю или две, позволив себе расслабиться и ничего не делать? Было бы замечательно. Это бы пошло маме на пользу. Мама его идею не поддержала, но и сильно противиться не стала. Возможно, просто не нашла в себе сил сказать ему что-то против. И Изуку пообещал ей, что обязательно пойдёт в старшую школу, просто позже, когда разберётся в себе. — Значит, ты решил отложить поступление? — строго уточнил собеседующий его Ватанабэ-сан, взглянув на него из-за линз очков. — Да. Хочу помочь маме и найти себя, понять, как мне двигаться дальше и чего я хочу от жизни. — И ты уверен, что это так легко? Не лучше бы было потратить время на школу? Там у тебя тоже было бы время подумать о будущем, только с пользой. Изуку немного стушевался, пожав плечом. Возможно, Ватанабэ-сан был прав, но Изуку чувствовал иначе, он желал повременить с учёбой. На некоторое время. — Я согласен взять тебя на работу. Но только в том случае, если ты пообещаешь мне поступить в школу. Не стоит рушить свою жизнь из-за мимолётной слабости, Мидория. Оно того не стоит. У тебя ещё есть время до конца каникул, подумай над моими словами. — Хорошо, Ватанабэ-сан. Спасибо. Изуку поклонился мужчине и ушёл от него в ещё большем смятении, чем шёл на собеседование. Его взяли на работу, сообщили, когда начнётся его первая смена. Но он должен подумать, куда подавать заявку на обучение. Помимо героев, у него никогда не было увлечений, никаких других стремлений. Он никогда не интересовался ничем другим, так куда же ему поступать? — Приходите ещё, — лучезарно улыбаясь, прощается Изуку. — Ах, Мидория-кун, как у тебя это получается? — прильнув к нему и обняв за плечи, восхищённо спрашивает Тога. Бесцеремонна, как и всегда. — Что? — Изуку посмеивается, оборачиваясь к девушке и сталкиваясь с её внимательным взглядом. — Быть таким невыносимым солнышком, что мне хочется укусить тебя, — с восторженным придыханием бормочет Тога, касаясь его шеи кончиком пальца и проводя вдоль. Изуку вздрагивает от прохладного прикосновения и смущённо чешет затылок, отводя взгляд. Он работает здесь всего третий день, но Тога каждый раз немного пугает и обескураживает его такими заявлениями до сих пор. — Д-да, ну-у... Я... Знаешь, просто веду себя как обычно? — М-м, вот оно что... Такое солнце люди не заслуживают. Позволь мне украсть тебя, Мидория-кун. — Н-нет, Тога! Что ты такое говоришь. Прекрати. Люди смотрят, — начиная бормотать от волнения, Изуку замечает, как ближайшие к ним посетители с любопытством поглядывают на них, и это волнует его ещё больше, отчего бормотание только усиливается. Тога уже вряд ли может понять хоть что-то из его слов. Она хихикает абсолютно невинно, прикладывая сложенные кончики пальцев к губам, и на лице её проступает такая улыбка, что Изуку спешно отворачивается и сбегает на кухню от кассы. Вслед ему доносится громкий смех. В этом вся Тога. Ей очень нравится говорить все эти смущающие вещи, которые заставляют Изуку превращаться в бесполезное смущённое создание, дурацкую варёную свёклу. На кухне его встречают тихими смешками. Ему позволяют спрятаться между полкой выдачи для курьеров и холодильником. — Мидория! — через время слышится от кассы. — Я должна выйти в зал. Проследи за кассой. И всё же, Тога хорошая. Когда надо, она умеет быть серьёзной, и на неё можно положиться. Изуку правда не хватало таких друзей. — Как дела на работе? — когда он возвращается поздним вечером после работы, интересуется мама. Изуку не может сдержать слёз, увидев её на кухне с порцией ужина для него. Она правда ждала его, она согрела для него ужин и хочет поговорить? Изуку умер и попал в рай? Он думал, что этот момент никогда не настанет. Пускай лёд между ними слегка тронулся, было далеко до потепления. Изуку готов был ждать, но каждый раз, когда мама вот так внезапно делала маленькие подвижки, ему хотелось разреветься как в детстве и броситься к ней в объятия. Но она до сих пор не решалась подойти к нему ближе, будто обожглась и теперь боялась. Это причиняло Изуку так много страданий... — На работе всё хорошо. У меня хорошие коллеги. Тога и остальные... — Тога? Девушка? Молодая? — слегка заинтересованно улыбнулась мама, обхватывая руками кружку с горячим чаем и грея ладони. — Угум, она моя ровесница. Н-но ничего такого, мам! Я даже не знаю какая у неё причуда! Мама посмеивается тихо и коротко, но Изуку словно током прошибает. Он замирает, так и не донеся ложку до рта, и смотрит на маму внимательным взглядом. Она слегка тушуется, заправляя прядь выбившихся из пучка волос за ухо, и мягко улыбается ему. — Прости, милый. Я удивлена, что ты ещё не выяснил причуды всех, кто работает вместе с тобой. Ты ведь даже вёл тетради с записями о причудах всех героев и тех, кто попадался тебе на пути, и был достаточно разговорчивым, чтобы рассказать о своей причуде хоть что-то. — Да. Но это в прошлом, мам, — опустив взгляд в тарелку, сообщает Изуку. Мама только вздыхает на это. Этим вечером она тоже не решается прикоснуться к нему или подойти поближе. Она невзлюбила героев. Это было ясно для Изуку как день. Маме не обязательно было говорить вслух, Изуку был очень проницательным. Всё из-за его причуды. Она стала для него благословением, но также же превратилась для него и в проклятие. Он чувствовал маму, папу, Бакуго, его прихвостней, чувствовал Тогу и всех людей вокруг. И это нельзя было отключить, можно было только научиться ставить на фон, не обращать внимания, но он ощущал их всех каждую секунду своего существования. Честно признаться, это немного доводило его. Порой по вечерам у него болела голова так нестерпимо сильно, что даже таблетки не помогали. С контролем причуды тоже почти ничего не поменялось. Он до сих пор чувствовал мамины эмоции, когда они были в одной комнате. Он учился не усиливать чужие чувства, а игнорировать их почти нет. И знал, что даже сейчас мама периодически вспоминает о папе и плачет. Понимал, что она не оправилась до сих пор и неизвестно, оправится ли вообще. Как будто это случилось вчера, он помнил последний вечер, проведённый с папой. Мама смеялась, потому что папа в очередной раз рассказывал о странных пациентах. Тогда её эмоции были приятными, яркими и шуршащими, будто фантик от карамельки. Изуку нравилось их чувствовать. Папины эмоции тоже были приятными. В них было много любви, веселья и счастья. С его уходом мир вокруг посерел, потерял краски и звуки. И для него, и для мамы. Изуку знает, кто виноват в этом. Он видел их в новостях. В тот злополучный вечер папа задерживался на работе, о чём сообщил жене с сыном, и они не волновались ни о чём. Пили чай, краем уха слушая бормотание телевизора, когда в эфире начались экстренные новости. В нескольких районах на другом конце города было землетрясение в семь баллов по шкале Синдо. С помощью героев, его удалось погасить, ограничив распространение колебаний и разрушений, однако в эпицентре один из домов разрушился, погребая под собой жителей. Герои на экране выглядели виноватыми, но Изуку им не верил. Он не чувствовал в их словах искреннего сожаления. Тогда он не придал этому значения, но в последнее время всё чаще вспоминал, и с каждым разом становилось всё труднее отвлечься от этих мыслей. Эти герои виноваты. Они ведь тогда даже не сообщили, что погиб врач скорой помощи, настоящий Герой Номер Один для Изуку, его самый лучший и добрый папа. Он — настоящий герой. В то время, как про не могли ничего сделать, его отец пытался помочь людям до последнего. Он был одним из первых, кто прибыл на место происшествия, пока землетрясение ещё продолжалось. Когда здание ещё не погребло всех под собой. Никто не мог знать, что оно разрушится вот так просто, ведь было сейсмостойким. Но это случилось. И некого было винить, кроме профессионалов, что были там и не помогли его отцу. Эти мысли стали такими навязчивыми, что одним вечером после работы Изуку закрылся в комнате, даже прекрасно зная, что мама давно не заходит к нему, и включил запись трансляции на ноутбуке. Ему нужно было пересмотреть это, чтобы успокоить бурю в душе. Вот только после просмотра дышать стало тяжелее. Жить стало тяжелее, зная, что никто — абсолютно, чёрт возьми, никто — не понёс за это наказание. — Попробуйте нашу новинку — пломбирное мороженое с шоколадной крошкой и вишней, — улыбаясь, предложил Изуку. Девушка напротив улыбнулась ему ответно и кивнула. Изуку пробил в дополнение к её заказу ещё и мороженое, взял с неё оплату и сообщил, что заказ будет готов через десять минут. Как только девушка отошла от кассы, Изуку вновь уставился в пустоту. Мысли возвращались к уставшим, измученным лицам Водной Гиацины и Скалы с той записи. Они старались, делали всё, что от них зависело, но оказались слабы. Тогда они были весьма популярными про. Сейчас же о них уже давно никто не говорит. Некоторое время на них в соцсетях даже лились негатив и обвинения. Изуку взахлёб читал пост за постом, упиваясь народной ненавистью и чувствуя то же самое. Да, они не заслуживают зваться героями. — Изуку? — позвала его Тога, вернувшаяся с обеда. — Где моё солнышко?! А? Кто посмел спрятать моё солнышко? — Тога... Не заставляй меня произносить это, — в отчаянии застонал Изуку, закатывая глаза. — Ну, улыбнись мне, Изуку, — капризно протянула девушка, крепко хватаясь пальцами за его щёки и пытаясь растянуть их в улыбке. Попытавшись улыбнуться через силу, Изуку вздохнул и взглянул на Тогу устало. Она, ничуть не удовлетворённая его реакцией, покачала головой и приобняла так, как делала постоянно. Изуку обнял её в ответ. В последнее время Тога была единственной, кто касался его и поддерживал. Вчера Тога даже купила ему чизкейк, который Изуку давно хотелось попробовать, и они съели его вместе, запивая одним на двоих какао. Это было так тепло, что хотелось плакать. — Ты можешь поделиться со мной, ладно? — печально сообщила Тога. — У всех у нас есть боль. Даже у таких солнышек, как мы с тобой. — Как-нибудь в другой раз, обещаю... Дни шли. Изуку так и не сумел определиться, куда подавать документы, потому подал их в рандомные места, особо не надеясь, что его возьмут. Времени до начала учебного года оставалось всё меньше и меньше, зато у него была работа и Тога. А ещё мысли. Много мыслей и чувств, с которыми он учился справляться. Но самыми назойливыми продолжали быть воспоминания о тех героях. Эти мысли начали пугать Изуку, преследовать даже во снах. Везде, буквально. Ему не с кем было поговорить о душащем его чувстве ненависти и желании справедливости. И эти чувства топили его с головой. Долго ли это могло продолжаться, Изуку не знал. Судьба будто сама толкнула его к выбору, который он бы ни за что не сделал сам, просто испугавшись. Но всё сложилось так, как сложилось, и ничего поделать с последствиями Изуку уже не мог. Он не преследовал их. Не знал даже, патрулируют ли эти двое до сих пор тот самый район, продолжают ли геройскую карьеру или отошли от дел. Просто шёл, прогуливаясь, когда увидел их вместе. Мысль вспыхнула в голове мигом, а ноги понесли его вперёд. Не зная, что делает, Изуку спрятался в ближайшей подворотне и не раздумывая, тонко завизжал, привлекая внимание героев. Грудь обожгло азартом и предвкушением чего-то большего, сильнее, чем он сам. Герои оказались рядом буквально тут же. Изуку не стал строить из себя жертву дальше. Ухмыльнулся, методично выцепляя из всех внутренних чертогов героев самые жуткие, самые противные эмоции, силой вытаскивая их наружу, особо не церемонясь. Страх перед грозными злодеями, ненависть, гнев. Всё, что не принято чувствовать героям, всю ту грязь, что они прятали глубоко внутри. — Маленькие трясущиеся герои. Какое же чудесное зрелище, — растянув на лице улыбку, протянул Изуку, внимательным взглядом наблюдая, как те хватаются друг за друга от накатившего страха. — Бедняжки. Вы даже не понимаете, что происходит, м? Держу пари, вы никогда так не дрожали перед подростком. Изуку рассмеялся, ощущая, как восторг и радость рвутся наружу, тянут его губы в улыбке. Как приятно, оказывается, поддаться собственному внутреннему безумию и обнажить чувства. — Тряситесь. Так же, как тряслись все те люди, которых вы не смогли спасти. Многих ещё вы не смогли защитить, помимо тех, погребённых под зданием? — на смену яркому счастью пришёл опаляющий внутренности гнев, многократно усиливающийся собственной же причудой. — Чёртовы слабаки! Подскочив к ним, Изуку со всей силой пнул каждого. Скала, сжимаясь от страха, закрыл жену собственным телом и тихо вскрикнул. Они дрожали, сидя в грязном переулке в обнимку, и выглядели так жалко, что Изуку даже почти пожалел их. Но перед глазами встала картинка обрушившегося здания, крови, окрасившей огромные бетонные куски здания. — Я ненавижу вас! В-вы... Я... Зарычав, Изуку вцепился себе в волосы, выпуская причуду, жмурясь и крича, что есть мочи. Он больше не может справляться со всеми этими эмоциями. Чужими и собственными, сплетёнными в неотделимый клубок. Он устал. Ему больно. Он хочет домой. Слёзы брызнули из глаз, но вскоре всё прекратилось. Когда Изуку открыл глаза, оба героя лежали на земле, так и не расцепившись, и не подавали признаков жизни. Замерев, Изуку наблюдал за ними некоторое время, желая убедиться в подозрении. Ни один из них не пошевелился, ни один не вдохнул, распрямляя грудную клетку. Мерять их пульс Изуку не решился. Отшатнулся, в панике выбегая из переулка и со всех ног уносясь дальше отсюда. Дальше, дальше. Домой.