Бесспорный наследник(продолжение)

После ужина столы были убраны, чтобы освободить зал для танцев. Люстры автоматически приглушили свет, точно соответствуя оттенку лунного света, проникающего через окна, так что зал казался залитым лунным светом, прохладным и мягким. Он был на несколько тонов ярче, чем заснеженный полуночный пейзаж за окном, но все же достаточно воздушным, чтобы придать комнате сказочное сияние. Гобелены на стенах сменили изображение лесных пейзажей на сверкающие, летящие кометы. Оркестр из серебряных инструментов без музыкантов материализовался на подиуме и заиграл изысканный вальс, в то время как пожиратели смерти кружились между собой и болтали. Несколько супружеских пар уже вышли на танцпол, поскольку все понимали, что Волдеморт не танцует, и, следовательно, не следовало ждать начала церемонии. Моргана, наблюдавшая за тем, как расчищают зал, попросила у Волдеморта разрешения потанцевать с ее мужем. Волдеморт разрешил, потому что, если они танцевали друг с другом, ни один из них не танцевал с Гарри. Гарри, на которого с надеждой смотрели многие. Под маской вежливости было вполне приемлемо танцевать с наследником, заискивать перед ним, уговаривать его жениться на богато одетой наследнице. Шестнадцатилетняя дочь Розье, Ливия, была светловолосой, стройной и обвешанной драгоценностями, которые переливались на свету, как крошечные звездочки. У племянницы Нотта было лицо ангела и улыбка змеи. Вальбурга, которая по своей природе была неспособна сдаваться, уговаривала Андромеду пригласить Гарри на танец, о чем свидетельствовал ужас, вернувшийся на лицо Андромеды. Беллатриса была гораздо более настойчива, не сводя с Гарри глаз, как Василиск смотрит на добычу. А потом появились мужчины. Титус Эйвери, сам молодой неженатый лорд, обладающий столь желанными качествами, как десять мест в Визенгамоте и пять различных хранилищ Гринготтса, оглядел Гарри с головы до ног и, очевидно, нашел Его более привлекательным, чем множество чистокровных девушек, заполнивших зал. Патриарх Лестрейнджей, лысеющий извращенец с брюшком, который, должно быть, считал себя достаточно взрослым, чтобы устраивать "дедушкины" танцы, неуверенно шагнул в сторону Гарри. Малсибер с вожделением смотрел на Гарри, но, наконец, осознав риск для своей жизни, пригласил на танец недавно овдовевшую Матильду Роул. Он по-прежнему смотрел на Гарри через плечо Матильды, как будто это было простительно. Этим людям. Волдеморт страстно желал выжечь им глаза. Вонзить раскаленную кочергу в каждую глазницу, пока от нее не останется только гнилая дымящаяся дыра. Если бы только он мог ослепить их всех, чтобы они никогда больше не смотрели на Гарри. Если бы только он мог переломать каждую пару ног, которые приближались к Гарри, сломать каждый позвоночник, который поворачивался к нему. Но, возможно, Волдеморту не стоило слишком беспокоиться, потому что сам Гарри не хотел танцевать ни с кем из своих поклонников. Он не прятался за спину своего отца — потому что прятаться от любой опасности было против гриффиндорских наклонностей Гарри, — но Гарри снова схватил Волдеморта за руку, не столько для того, чтобы успокоить Волдеморта, сколько чтобы напомнить ему об их соглашении. - Ты обещал помешать мне наступать на пятки Чистокровным, как бы мне этого ни хотелось, - тихо сказал ему Гарри. - Ты обещал. - Я так и сделал. - Волдеморт протянул свой бокал с вином проходящему мимо домовому эльфу. Он уже собирался увлечь своего сына за собой, прежде чем в гонке за Гарри, которая в настоящее время ведется между Лестрейнджем, Эйвери и девушкой Розье, объявится бесспорный победитель, но к нему внезапно обратился Томас. Таксомин Томас, который, как утверждается, был самым страшным из пожирателей смерти Волдеморта, несмотря на то, что никогда не убивал и не пытал. Насилие не было любимым оружием Таксомина. Таким оружием было Искусство. Искусство и его жуткие, молочного цвета, всевидящие глаза. Таксомин был провидцем душ, очень специфической категорией провидцев, которые видели не будущее, а души людей. Зрение души не блокировалось ни одной известной магией; даже окклюменция не могла этому помешать, поскольку видящий души видел душу, а не разум. Томасы были чистокровной линией видящих души, которые посвятили себя искусству портретной живописи, поскольку только видящие души могли изображать волшебников и ведьм так, чтобы они сохраняли свою изначальную индивидуальность и с ними можно было общаться как с живыми людьми. Видящие души могли взглянуть на объект, пока он был жив — или когда он был запечатлен в воспоминаниях знакомых из Омута памяти — и запечатлеть "отпечаток души" объекта, или отпечаток своей души, в красках. Это было искусство, превосходившее простую анимацию обычных магических картин и фотографий, и оно ценилось как самое важное в волшебном обществе, поскольку сохраняло не только лица тех, кто ушел из жизни. Живые портреты запечатлели саму историю волшебства. Портрет, написанный провидцем душ, мог рассказать о временах, в которые он жил, мог дать совет и мог участвовать в беседе с такой же живостью, как и объект портрета. Таксомин был безжалостным провидцем душ, которому катастрофически не хватало вежливости в общении, и он приводил в глубокое замешательство окружающих. Положительным моментом было то, что подход Таксомина предотвратил все другие попытки; все поклонники, направлявшиеся к Гарри, теперь быстро поворачивали назад. С другой стороны, Таксомин мог видеть Гарри. Не с какими—то плотскими намерениями — поскольку Таксомина в высшей степени не волновали такие глупости смертных, как секс, - но с духовными намерениями, с намерением увидеть истинную сущность Гарри, раскрыть его так, чтобы это выходило за рамки кожи. Таксомин мог видеть Гарри так, как не мог даже Волдеморт. И для Волдеморта это было непростительным проступком. - Таксомин, - холодно поприветствовал его Волдеморт. - Законопроект, запрещающий незарегистрированное видение души, был отклонен благодаря связям Малсибера. Ваши опасения были учтены. - Не так ли, милорд? Таксомин, который был одного роста с Волдемортом, поклонился небрежно и без всякого почтения. Волдеморта тоже раздражало, что этот человек, который мог видеть души, видел души Волдеморта и не был впечатлен ими. “До тех пор, пока магия души будет восприниматься как темная, Министерство будет продолжать пытаться регулировать ее. А я не хочу, чтобы регулировалось мое искусство. Я отказываюсь подавать отчеты и жду подписи какого-нибудь эстетически обанкротившегося чиновника Министерства, прежде чем заняться своим искусством”. Это было причиной, по которой Таксомин присоединился к пожирателям смерти; они выступали за отмену регулирования всех темных искусств, включая магию души, которая входила в компетенцию Таксомина. “Все, что вам нужно делать, это продолжать накладывать подслушивающие чары на определенные стратегически расположенные портреты и передавать мне информацию о душах моих противников”. Портрет Арианы Дамблдор в доме Аберфорта был особенно коварным шедевром, который неосознанно передавал информацию Таксомину, а значит, и Темному лорду. Нарисованные заклинания практически невозможно было обнаружить, и для их применения требовалось непревзойденное владение магией. Отсюда их полезность в качестве средств наблюдения. “Если вы будете хорошо служить мне, Таксомин, я не только буду защищать ваши интересы от нынешнего министерства, но и закреплю ваши интересы в законе, как только сам возглавлю министерство”. “Благодарю вас, милорд”. Взгляд Таксомина неизбежно метнулся к Гарри — или ему показалось, что Таксомин посмотрел на него, потому что у него не было зрачков, которые можно было бы отличить от белых закрученных склер его глазных яблок, и было трудно точно определить, куда он смотрит. Таксомин долго молчал, словно загипнотизированный увиденным. На его лице отразился растущий хищный голод, пугающий бред, похожий на безумие. Гарри отпрянул. Волдеморт двинулся, чтобы оградить его от Таксомина, но Гарри снова шагнул вперед, словно смущенный своим временным отступлением. Какая гордость. Какая идиотская, восхитительная гриффиндорская гордость. “Ты должен позволить мне нарисовать твой портрет”, - умолял Таксомин Гарри, охваченный дьявольской страстью. Это была нехарактерная просьба; учитывая, насколько одаренным был Таксомин, больше семей волшебников просили его нарисовать их, чем ему когда-либо удавалось нарисовать. “Нет, спасибо”, - слабо отказался Гарри. “Меня вполне устраивают говорящие зеркала. Я получаю от них достаточно непрошеных советов”. “Но если...” “Таксомин”. Волдеморт не был удивлен, что Таксомин нашел Гарри очаровательным, учитывая, каким красивым был Гарри и какой прекрасной, должно быть, была его душа… О, как Волдеморт завидовал Таксомину за то, что тот это увидел. Тем не менее, Волдеморт не мог простить поведение Таксомина. “Сдержись, чтобы не оскорбить моего наследника. Я полагаю, ты был свидетелем того, что я сделал с Малсибером за то же преступление”. “Любое наказание стоило бы этого”, - рассеянно сказал Таксомин, даже не соблаговолив повернуться к Волдеморту. Таксомин все еще был ошеломлен тем, что увидел в Гарри. “Он хранит частичку вашей души в своей собственной, вы знали, милорд? Осколок оникса в прозрачном кварце — частицы тьмы в ослепительном свете, не раковая опухоль, а переплетение, неразделимое, как конечности влюбленных. Интимность, превосходящая все интимности.” При этих словах по телу Волдеморта пробежал озорной трепет. Он с самого начала чувствовал, что Гарри был его сыном не только физически, но и магически — что Гарри унаследовал некоторые аспекты магической силы Волдеморта, что в нем самом есть что-то от Волдеморта. Теперь Волдеморт понял, что Гарри нес в себе не только его сущность. Это была сама душа Волдеморта. Сценарий был поразительно похож на создание крестража, хотя это было невозможно, поскольку в истории магии не было прецедентов создания человеческих крестражей. Но, возможно, Волдеморт изобрел альтернативу; возможно, он проклял мать Гарри, обрекая ее на медленную смерть на протяжении всей беременности, так что с каждой секундой жизни, которая уходила из нее, дополнительная частичка души Волдеморта вселялась в плод, который она носила. Она умерла бы при родах, а девять месяцев постепенных жертвоприношений привели бы к росту крестража в незапятнанной душе Гарри. Теоретически это могло бы быть выполнимо. И если бы это было так, то это была бы самая сложная магия души, когда-либо существовавшая. Магия, которая объединила Волдеморта и Гарри так, как не были объединены никакие два человека на земле. Но Волдеморт не мог показать своего тайного восторга, потому что Гарри был явно потрясен упоминанием, пусть и косвенным, о смерти его матери. Жаль, что Гарри не мог радоваться вместе с Волдемортом, обнаружив эту еще более глубокую связь между ними. В конечном счете, он бы обрадовался. Он бы обрадовался. Волдеморт прогнал художника прочь. “Иди, Таксомин. Считай, что я проявил милосердие, не прокляв тебя на месте; я воздержался от этого только потому, что это расстроило бы Гарри еще больше, чем твоя грубость”. “Я приношу свои извинения”, - ответил Таксомин так же рассеянно, как и раньше, как будто пытки его не пугали. Явно обращаясь к Гарри, а не к Волдеморту, он попросил: “Пожалуйста, свяжитесь со мной, если передумаете”. Затем, Таксомин отошел, чтобы осмотреть гобелены. По пути он отгонял пожирателей смерти, как самые страшные призраки Хогвартса отгоняли студентов. Не было такого несчастья, которого люди с почерневшими, развращенными душами боялись бы больше, чем проверки своих душ — вот почему Дамблдор и ему подобные ошибочно полагали, что волшебнику с набором навыков Таксомина не будут рады среди пожирателей смерти. В любом случае, он был не столько желанным гостем, сколько полезным. Это было все, что имело значение. Что касается Волдеморта, то его душа была настолько испорчена и изуродована, что его не расстроило даже то, что он увидел ее увечья. Он был тем, кем был, и он не был тем, кем не был. За исключением того, что с Гарри он был больше. Более цельным. Более сплоченным. Больше самим собой. Улучшенная версия самого себя. И теперь Волдеморт знал почему. “Мерлиновы яйца”, - с чувством выругался Гарри. “Я не был "расстроен", я просто был поражен тем фактом, что парень с лицом моего друга - какой-то... жуткий подглядыватель за душой. Характер моего друга, по-видимому, не такой, как у его дедушки, хотя они оба любят рисовать. На этом сходство заканчивается. Этот ”Таксомин" - просто гребаный кошмар." Волдеморт поправил кобуру, в которой возбужденно позвякивала его волшебная палочка. Внутри Гарри была частичка Волдеморта, и осознание этого было таким же волнующим, как удар молнии. “Кошмар? Информация, которую Таксомин дает нам благодаря своим портретам, незаменима”. Гарри фыркнул. “Да, и он тоже, иначе был бы уже мертв". Он выводит из себя всех, включая пожирателей смерти. Они бы задушили Таксомина его собственной подушкой, если бы могли”. “Точная оценка”. Волдеморт заметил Лестрейнджа, который, ободренный уходом Таксомина, снова приблизился к Гарри. “Ты все еще заинтересован в операции ”Избегай танцев с пожирателями смерти"?" “Конечно, я чертовски заинтересован. Хотя забавно, что операция "Избегай танцев с пожирателями смерти" - это еще и операция "Танец с Темным Лордом". Как будто это лучше. Возможно, все еще хуже.” “Еще одна жалоба, Гарри, и я оставлю тебя на сомнительную милость Беллатрисы Блэк”. Гарри поморщился, но возразил: “Нет, ты этого не сделаешь. Если она хотя бы дыхнет на меня, ты выпотрошишь ее прилюдно и насадишь головы всей семьи Блэков на пики. Что, как ты понимаешь, чертовски странная реакция для отца.” Он остановился - Или для кого бы то ни было. ”Так ли это?" Волдеморт пожал плечами. ”Я всего лишь защищаю своего сына". Гарри пробормотал что-то о пирожных с патокой и злых злодеях, но тут же взвизгнул, как один из его любимых домашних эльфов, когда Волдеморт обнял Гарри за талию. Музыка, соответственно, зазвучала громче. ”Чайковский, Гарри". “Какой чай? Я не любитель этих изысканных чаев”. Волдеморт вздохнул. До чего же обывательской была его прическа. Это была ситуация, которую Волдеморт должен был исправить, и как можно скорее. Возможно, с помощью домашних репетиторов, если им можно было доверять в отношении Гарри. Если вообще кому-то можно было доверять в отношении Гарри. “Композитор. Чайковский. Это вальс, который он сочинил. - Значит, он проделал огромную работу, чтобы быть потрясающе скучным. Кто-то должен был сказать ему об этом. -“Сказать ему это?” Действительно, обыватель. “Он мертв”. ”О". Гарри неловко притопнул ботинком. Его смущение должно было быть всего лишь компенсацией за то, что он унизил Волдеморта тем пирогом с патокой, но вместо этого Волдеморт почувствовал прилив нежности, желания защитить его. Его Гарри был таким невинным, даже если иногда и был демоном-десертом. Потому что даже тогда шалости Гарри не были злонамеренными. Это никогда не было направлено во вред. Сейчас, когда Гарри застенчиво опустил подбородок, он казался еще невиннее, чем когда-либо. Окруженный пожирателями смерти, но сам неспособный на злые намерения. Волдеморт взял Гарри за руку нежно, бережно, остро осознавая, что прикасается к чему-то чистому, к чему-то сладкому. Гарри порозовел, слегка вздрогнув от этого простого прикосновения. Ладонь к ладони, пальцы переплелись. - Э-э… Где… мои руки? Куда мне девать руки? Он на мгновение зажмурился и пробормотал: “Спокойно, Гарри”. - Вот здесь, на моем плече. Другая твоя рука остается в моей. И моя рука направляет тебя, вот так. - Волдеморт притянул Гарри к себе, пока их тела не оказались почти на одном уровне, а затем развернул их в элементарном повороте. - Вот так. Вот так. Гарри взглянул на Волдеморта и тут же отвел взгляд, как будто ему было невыносимо смотреть на Волдеморта с такого близкого расстояния. “Ты слишком высокий”, - пожаловался Гарри. -“Ты слишком… все.” - Обо всем? - спросил я. - Все, - твердо сказал Гарри. Он все еще был розовым, и Волдеморт подумал, не станут ли щеки Гарри теплыми от румянца. Румянец потемнел, пока Волдеморт изучал его. “Разве ты не...” Гарри запнулся. “Разве ты не должен был учить меня?” -"Да." Ответ прозвучал странно хрипло. Волдеморт скользнул правой рукой по спине Гарри, такой шелковистой и стройной, под облегающий жилет, который подчеркивал тонкую талию Гарри и ширину его узких плеч. Не оставляя воображению ничего о фигуре Гарри. - Смотри. Я обхватываю тебя под мышкой, моя ладонь на твоей лопатке, наши груди прижаты друг к другу, мои бедра к твоим... - А ты не мог бы? В отчаянии воскликнул Гарри. Волдеморт моргнул, глядя на него. - Чего я не мог бы? - Рассказывать обо всем, к чему мы прикасаемся, и о том, как мы прикасаемся. Это не... это необязательно. Просто прочитай мне скучную лекцию о работе ног или о чем-то еще. Волдеморт фыркнул от удовольствия. -Такой же скучный, как Чайковский? Гарри сердито посмотрел на Волдеморта, все еще взволнованный. “Зануда”. - “Занудный” - это не то слово. - Волдеморту следовало бы ужаснуться вопиющему нарушению грамматики Гарри, но руки Волдеморта были заняты Гарри, а вокруг него витал запах тропического леса, который с такой близости казался еще более мускусным. И Волдеморт сдался. У него не было возможности научить Гарри танцевать и говорить одновременно. Он терял концентрацию. - "Сейчас" -упрямо настаивал Гарри и хмуро смотрел на их ноги, обе пары которых были обтянуты тончайшей итальянской кожей. Кончики его ушей покраснели, но он упрямо продолжал: -Хорошо. Итак, кто начинает? - Да, поскольку я веду. Это называется "шаг в бокс". Моя левая нога идет вперед первой, а ваша правая повторяет ее движение. Очень хорошо. Ты отлично справляешься”. Уши Гарри покраснели еще больше. ”И без похвал тоже". -Кто из нас инструктор, Гарри? Я должен принимать эти решения, а не ты. “Помешанный на контроле”, - пробормотал Гарри себе под нос, встревоженно пробормотав “Черт”, когда чуть не наступил Волдеморту на ногу. -Прости.. - Все в порядке. Волдеморт снова и снова заставлял Гарри выполнять боксерский шаг, пока Гарри не освоился с легким ритмом и не расслабился. Вальс Чайковского был заменен Штраусом, а Штрауса - Лиром, но Волдеморт не отпустил Гарри. Он не мог позволить, чтобы Гарри принадлежал кому-то другому. Пока они с Гарри кружились по зачарованному полу, Волдеморт успел мельком увидеть хмурую Вальбургу, слегка подвыпившего Абраксаса и Моргану, которая стояла рядом с мужем с прямой спиной и держала в руке очередной бокал вина. Она подняла его в тосте, когда их взгляды встретились. Все присутствующие в зале в той или иной степени пялились на танцующего лорда. Лорд Волдеморт никогда прежде не опускался до столь бессмысленного занятия, как танцы. Но с Гарри это занятие не было бессмысленным. Ничто не было бессмысленным. Протанцевав больше часа, Волдеморт и Гарри перешли от формальной дисциплины вальса к более непринужденному и свободному танцу. Они раскачивались на месте, двигаясь в едином ритме. Гарри положил голову на грудь Волдеморта, а тот зарылся носом в его мягкие, как паутинка, благоухающие волосы. Гарри ахнул, когда губы Волдеморта коснулись его лба, легко пробежались по нему, по линии роста волос и спустились к подбородку. — Ты уверен, что нам стоит… - Тише. Нежное, но дикое чувство собственника заставило Волдеморта крепче сжать его, когда он заметил, что Эйвери и Лестрейндж смотрят на Гарри, и не успел он опомниться, как Волдеморт увлек Гарри из бального зала в относительное уединение занавешенной ниши. - Э-э-э... - Гарри громко сглотнул в темноте. - Что мы... делаем… здесь?” Они пялились на тебя. Я не мог этого вынести. - Абраксас умолял нас оценить его цветы, а за этими занавесками находится дверь на балкон. Разве вы не хотели бы увидеть его хваленые колокольчики и поздравить его с этим? Гарри прерывисто выдохнул, словно от разочарования или облегчения. “Да, Абраксасу не помешало бы подкрепление". Он напоминает мне моего друга-герболога. Удивительно талантливый, но не особенно уверенный в себе”. Волдеморт подавил свое недовольство тем, что Гарри называл других мужчин "удивительными". Он хотел, чтобы эта ночь закончилась приятно, чтобы Гарри тоже запомнил ее как "удивительную". Тогда Волдеморт просунул руку сквозь раздвинутые занавески, нащупал скрытую за ними дверную ручку и повернул ее, пока дверь со щелчком не открылась. Волдеморт приготовился к порыву холодного ветра, которого так и не последовало. Балкон, на котором сейчас стояли Гарри и Волдеморт, был таким же теплым, как и сам зал, и явно спроектирован для комфортного наблюдения. И что это был за вид. Сам балкон был мерцающим и призрачным, как будто они стояли на полупрозрачном ковре из лунного света. Над ними возвышалась арка из тысяч колокольчиков, от которых исходил пьянящий аромат цветов жасмина и которые звенели, как колокольчики, при каждом дуновении ветерка. За балконом бесконечно простиралось заснеженное поместье Малфоев, белые холмы на белых холмах. Снегопад прекратился, хотя выпавший снег все еще превращался в оживших мифических существ, а кристаллы льда все еще свисали с деревьев, как украшения. И над всем этим простиралось ночное небо, звезды сверкали, как россыпь бриллиантов на самом черном шелке. Гарри удивленно втянул воздух. Его глаза были широко раскрыты, когда он любовался пейзажем, но Волдеморт мог заставить себя только смотреть на Гарри — на то, как рот Гарри приоткрылся, словно в поцелуе. Каким ангельским был Гарри, увенчанный снежинками и звездами, дух фейри, опустившийся на эту землю так же изящно, как бабочка на протянутую руку. Гарри повернулся к нему с улыбкой, но выражение лица Волдеморта застало его врасплох. Глаза Гарри расширились еще больше. Гарри неуверенно спросил: “Разве ты не должен любоваться видом?” “Да”. Волдеморт выдержал пристальный взгляд Гарри. И Гарри, пораженный, замолчал, стоя там, как зачарованный, хотя именно он был тем, кто околдовывал. Он вздрогнул, когда Волдеморт, все еще держа Гарри за руку, притянул его к себе, пока они не оказались рядом, так близко. - Знаешь, - заговорил Волдеморт в наступившей тишине, наконец взглянув на звезды, - в молодости меня часто спрашивали, что привлекло меня в Темных искусствах. Они предположили, что это была сила, или соблазн бессмертия, или какой-то ложный инстинкт самосовершенствования. Но это не было ни одним из этих соблазнов. Волдеморт снова посмотрел на Гарри сверху вниз. “Это было то, что я мог видеть. Ночь открывает звезды, Гарри. Мы не можем видеть их днем. Только в темноте можно увидеть красоту определенного рода; только в кромешной тьме можно постичь некоторые истины.” Гарри смотрел на Волдеморта с тем же удивлением, с каким смотрел на окружающий пейзаж. “О”, - запинаясь, произнес он. “Я... я никогда не думал об этом с такой точки зрения”. -Немногие так думают. По ночам, конечно, водятся звери, и пожирателей много. Неосторожный путник может заблудиться в тенистом лесу или быть поглощенным самими тенями. Но есть достопримечательности, Гарри, которые можно увидеть только ночью. Такие достопримечательности, как эти. Они не менее изысканны из-за того, что темные. Гарри задумался над признанием Волдеморта. Он мог бы легко опровергнуть доводы Волдеморта или подвергнуть их сомнению, но он этого не сделал. Он просто воспринял их такими, какие они были, а затем неожиданно сказал: -Я думал о твоем шоколаде. Волдеморт напрягся. - Расслабься, в этом не было ничего плохого. Только… было грустно, что ты не смогла попробовать свой любимый шоколад. Я имею в виду, что он был прямо перед тобой, но ты все равно не могла заставить себя его съесть. Это и есть определение несчастья, не так ли? -Нет, сиротский приют Вула был воплощением нищеты. Волдеморт печально улыбнулся. -Кроме того, что скажут пожиратели смерти, если их лорд объестся маггловских сладостей? -Разве запретный плод не самый сладкий? Гарри уставился на Волдеморта, его глаза были странно прищурены. - Никто не должен знать. Тебе не обязательно говорить им, ты можешь просто... получить то, что хочешь. При этих словах Гарри почувствовал, как у Волдеморта что-то сжалось в животе, словно в знак предупреждения или опасности. Но дыхание Гарри смешивалось с его дыханием, создавая горячие влажные дуновения у губ друг друга, и все, что мог сделать Волдеморт, - это смотреть на Гарри как загипнотизированный. - Ну, в общем, - пробормотал Гарри, - с днем рождения. И он приподнялся на цыпочки, чтобы поцеловать Волдеморта в щеку. Нежно, как лепесток. Едва заметно. Но, тем не менее, это был поцелуй. Это было самое мягкое ощущение, которое Волдеморт когда-либо испытывал, но оно потрясло его, словно стеклянный стакан, сбитый со стола. Это был только вопрос времени, когда он разобьется вдребезги. И все же падение было таким экстатичным. Волдеморт почти хотел наказать Гарри за это, потому что это было несправедливо. Это была засада. Волдеморт был застигнут врасплох. Его сердце скрутилось, как веревка в петле, и душило его. Это было прекрасно, и это было невыносимо, и это причиняло боль. Когда Волдеморт застыл на месте, Гарри отстранился и усмехнулся ему в лицо. “О, боже”, - сказал Гарри. -Я сломал тебя? Я сломал лорда Волдеморта. Я думаю, он не знает о силе. За этим непонятным заявлением Гарри ткнул его в бок. -Эй. Твои пожиратели смерти убьют меня, если я сломаю тебя окончательно. Вернись ко мне, хорошо? Привет? Земля принадлежит Волдеморту? Волдеморт действительно вернулся. В конце концов. Но участок кожи, который Гарри поцеловал, все еще горел, как клеймо, и Волдеморт поклялся всегда помнить об этом. Это был первый поцелуй, который Гарри подарил ему.