Дай мне тебя согреть

Знай, я буду согревать твой холод внутри Смотри, он уже уходит

Ваня Дмитриенко — Дыши

***

Сергей Лазарев давно и почти безболезненно свыкся с мыслью, что старые сказки о родственных душах — не более чем жестокая выдумка для наивных глупцов и красивый рыночный миф. В его собственном мире, выкрашенном в серые тона, с самых ранних лет зияла лишь глухая, колючая пустота: пока другие дети с восторженным трепетом делились отголосками чужой радости, семилетний Серёжа давился исключительно собственными эмоциями — горькой обидой, глухой злостью и непониманием, застывающим на губах ледяной коркой. Мать, конечно, пыталась его согреть, бережно перебирая темные вихры и нашёптывая, словно древнюю легенду, что его человек попросту еще не родился или слишком мал для этого незримого диалога душ. И маленький Серёжа, цепляясь за эти слова как за спасательный круг, верил. В свои десять он подолгу лежал без сна в темноте спальни, вслушиваясь в тишину внутри себя, исступленно ожидая того дня, когда его предначертанному исполнится шесть. Он отчаянно надеялся, что первым отголоском чужой жизни станет радость — ведь в день рождения иначе и быть не может — клятвенно обещая самому себе, что когда-нибудь найдет этого человека и заслонит его от любых бед. К пятнадцати годам томительное детское ожидание истлело, оставив после себя лишь горстку теплящихся углей. Пусть его судьба будет младше на девять лет, пусть им не о чем будет говорить поначалу, лишь бы этот сводящий с ума ментальный вакуум наконец разорвался хоть каким-то чувством. Но чуда не происходило, и к двадцати годам глухое мёртвое молчание на том конце незримой связи превратилось в изощрённую физическую пытку. Эта пустота высасывала последние соки, грозясь поглотить его целиком. Осознав неминуемую гибель собственного рассудка от бесконечного вслушивания в тишину, Сергей принял самое страшное и разрушительное решение в своей жизни. Он запретил себе чувствовать. Он методично и с холодной жестокостью хирурга ампутировал собственные эмоции, выжег калёным железом любые ростки надежды и накинул на своё сердце тяжёлый свинцовый панцирь. Раз на той стороне не было никого для разделения радости или боли, то эти человеческие слабости теряли абсолютно всякий смысл. К двадцати пяти годам ледяная броня срослась с кожей окончательно, а сам Лазарев довёл свой пугающий навык до безупречного совершенства. Выбрав путь артиста, где сцена требовала искрящейся страсти, а публика жаждала душевного надрыва, он научился виртуозно имитировать жизнь. Сергей стал гениальным лжецом. Он мастерски отыгрывал всепоглощающую любовь, рвал голосовые связки на надрывных балладах и ослепительно улыбался в объективы камер, не ощущая при этом ровным счётом ничего. Внутри него под красивой дорогой оболочкой расстилалась бескрайняя вымороженная арктическая пустошь. Эта глухая мерзлота не могла породить даже самой слабой искры настоящего тепла. Он заменял истинную близость дешёвым суррогатом одноразовых связей и изматывающей работой, твёрдо решив превратить внешнюю картинку своей мёртвой жизни в ослепительно яркий глянцевый фасад. Ему было двадцать восемь, когда глухая ночь безликого гостиничного номера внезапно разорвалась на части. Это не было болью. Это было обжигающее, пульсирующее, незаконно яркое чужое счастье, хлынувшее под кожу кипящим золотом и заставившее грудную клетку болезненно сжаться от переизбытка чувств. Его было так много, оно искрилось и билось о рёбра с такой неистовой силой, словно пыталось расплавить всю ту многолетнюю броню, в которой привык прятаться Сергей. В первое мгновение, ослеплённый жестоким контрастом температур, Лазарев всерьёз подумал о сердечном приступе прямо здесь, посреди гастрольного тура, и принял это с обретённой покорностью смертника. Он свернулся на постели в тугой комок, подтягивая колени к груди и натягивая одеяло до самого подбородка, отчаянно пытаясь то ли заглушить это пугающее щемящее чувство, то ли навсегда запечатать его под кожей для обогрева в самые холодные ночи. Чужое счастье не затихало, рассыпаясь по онемевшим нервным окончаниям спасительными искрами, и именно в этот момент двадцативосьмилетний мужчина осознал пугающую истину. Его родственная душа всё-таки существовала. С одним лишь горьким фатальным изъяном: этому сгустку света едва-едва исполнилось шесть лет. Искать одного конкретного ребёнка в этом огромном жестоком мире было бы чистым безумием и нарушением закона, а значит, ради одного взгляда в глаза своей предначертанной судьбой половинки Лазареву предстояло пережить ещё двенадцать долгих лет ожидания. Впрочем, он и так слишком долго пробыл на самом дне своего одиночества, и его выстроенный лёд вполне способен выдержать ещё немного времени, не так ли?

***

Ваня Дмитриенко свою предначертанную судьбу искренне не понимал и, признаться честно, долгое время воспринимал её как персональное, изощрённое проклятие. Сколько он себя помнил, его всегда преследовал промозглый, вымораживающий до самых костей фантомный холод. И эта зима не зависела от времени года. Пока в разгар июльской жары другие дети с визгом плескались в прогретой речке, подставляя мокрые лица палящему солнцу, маленький Ваня сидел на раскалённом песке, до самого носа кутаясь в колючий шерстяной плед. Холод зарождался не снаружи, он гнездился глубоко под рёбрами, стягивая лёгкие ледяной коркой, от которой стучали зубы. На его наивные, полные детской обиды вопросы о том, почему ему всегда так зябко, мама лишь гладила его по плечам и с грустной улыбкой объясняла механику родственных душ: где-то очень далеко жил человек, связанный с Ваней незримой нитью, и этот человек был настолько раздавлен собственным одиночеством, что его сердце давно покрылось толстым слоем инея. И тогда четырёхлетний Ваня, с упрямством и верой, свойственными лишь маленьким детям, принял решение. Он станет для этого далёкого отшельника персональным, самым ярким солнцем. Мальчик учился генерировать радость с отчаянием утопающего: он смеялся громче всех, мчался на велосипеде с самых крутых горок, зажмуриваясь от встречного ветра, и впитывал каждую каплю восторга, изо всех сил стараясь протолкнуть эту горячую энергию на ту сторону связи. Он верил, что сможет пробить толщу чужого льда своим теплом. Но к десяти годам детский энтузиазм начал захлёбываться в глухой, равнодушной пустоте. Сил не хватало. Случались ночи, когда Ваня лежал в своей комнате, укрытый тремя тяжёлыми одеялами, и беззвучно плакал от тотального, физически болезненного истощения. Он вливал литры раскалённого солнечного света в бездонный колодец чужой апатии, не получая взамен ни единого ответного импульса. Его «солнце» просто тонуло в этой мёртвой мерзлоте. В тринадцать лет бессилие предсказуемо мутировало в слепую, обжигающую подростковую ярость. Бунтующий разум отказывался принимать такие правила игры. Как можно, сука, существовать годами в этом вакууме и даже не пытаться спастись?! Ваня быстро сообразил, что ненависть обжигает внутренности ничуть не хуже радости. Это была злая, лихорадочная эмоция, оставляющая на кончике языка горький привкус пепла, но она работала во благо его цели — она должна была обжигать кого-то по ту сторону связи. И тогда парень, злясь на несправедливость вселенной, брал в руки гитару и с остервенением бил по струнам, стирая пальцы в кровь. Он выплёскивал свою агрессию в музыку, словно пытаясь оглушить, встряхнуть этого упрямого страдальца на другом конце провода, заставить его почувствовать хоть что-то, кроме этой вечной зимы. Но ненависть — слишком хрупкая броня. К шестнадцати годам ядовитый костёр злости перегорел, оставив после себя пронзительную, пугающе взрослую ясность. Вектор Ваниного гнева окончательно сместился с самого человека на те обстоятельства, что заставили его так жить. Осознание пришло внезапно: никто в здравом уме не выберет добровольное погружение в ледяной ад. Стоя на своих первых концертах, впитывая рёв пока ещё небольшой толпы и сумасшедший, сбивающий с ног жар чужого обожания, Ваня особенно остро чувствовал этот гротескный контраст. Вокруг него бушевало пламя человеческой любви, а внутри, в самой сердцевине грудной клетки, всё так же зияла чёрная, замороженная дыра его соулмейта. И именно тогда, сжимая в руках микрофон, Ваня дал себе безмолвную, железобетонную клятву: он выжмет из этой индустрии всё. Он станет настолько успешным, громким и узнаваемым, что его голос будет звучать из каждого утюга. Он перевернёт этот космический шарик вверх дном, прочешет каждый город, но найдёт этого невыносимого, сломанного отшельника. Найдёт, чтобы собственными руками, и физической силой — если потребуется — выковырять его из этой ледяной ракушки и заставить наконец вспомнить, каково это — дышать полной грудью.

***

Сергею Лазареву минул сорок один год. Подумать только — четыре десятилетия, погребенные под безнадежными, сковывающими дыхание льдами глухого одиночества и боли. Он, конечно, пытался выстроить иллюзию нормальности, связывая свою жизнь с теми, кто так же отчаялся в поисках предначертанного, но каждый такой союз оборачивался неизбежным крахом, безжалостно отщипывая от его и без того израненной души последние крохи того, что еще смело называться живым. Со временем, помимо самого Одиночества — такого родного, привычного, обволакивающего плечи тяжелой шалью — его верной и неотступной спутницей стала Боль. Они шли с ним рука об руку, словно безмолвные стражи, поддерживая заледеневший, хрупкий каркас его тела в те самые моменты, когда собственные человеческие силы окончательно иссякали. Ночами, спрятавшись от чужих глаз за плотными шторами гостиничных номеров, он всё так же лежал без сна, впитывая отголоски чужой жизни: звенящее, обжигающее до слез счастье; щекочущую нос, светлую надежду; уютным, горячим комком урчащую в груди благодарность. Его родственная душа, судя по всему, была самым искренним, светлым и непорочным существом на этой прогнившей планете, иначе у Лазарева не находилось ни единого логического объяснения тому, почему этот неизвестный человек практически на постоянной основе генерирует в мир исключительно положительные, согревающие эмоции. Случались, впрочем, и крошечные, но пугающе острые огрехи в этой идиллии. Случайно это было или нет, но в тот непростой период, когда по всей сети хищным пожаром гуляли видеоролики с его эпичным, отчаянным прыжком с третьего этажа Стены в небезызвестном шоу, а в комментариях ядовитой рекой лилась желчь о том, что Лазарев — зазнавшийся, потерявший берега мудак, абонент на том конце их душевного диалога внезапно сорвался. Невидимый собеседник буквально выжигал нутро Сергея своей собственной, неконтролируемой злостью, яростно защищая кого-то невидимого, а затем долго и мучительно остужал этот пожар горькой, саднящей обидой.

***

Ване Дмитриенко было девятнадцать, когда под слепящими софитами «Новой Песни Года» ему вручали заветную награду. Он только-только сменил свой бунтарский, подростковый облик: безумное выбеленное облако кудрей уступило место родному, гладко зачесанному русому оттенку, а уютные, безразмерные свитера, в которых он привык прятаться от внутреннего холода, сменились не менее теплыми, но куда более строгими и взрослыми пиджаками. И вот сейчас он стоял на одной сияющей сцене со своим… кем? Кумиром? Едва ли это слово могло вместить в себя все грани того трепета и уважения, которые испытывал юноша. Сергей Лазарев безусловно восхищал его — своей фанатичной, граничащей с одержимостью преданностью карьере, своей маниакальной, до срывов голоса, борьбой за справедливость и — чего уж греха таить — своими такими яркими, пусть и недосягаемыми, эмоциями. Порой, лежа без сна в своей холодной постели, Ваня с тоскливой горечью жалел, что его соулмейтом не может быть Лазарев, потому что… он бы этого, наверное, хотел. Ему казалось, что в этом мужчине всегда кипит столько неукротимой жизни, что, будь он его родственной душой, Ваня рос бы не в вечной, убивающей всё живое мерзлоте, а во вполне осязаемом, уютном тепле счастья или хотя бы тихой, звенящей усталости после концертов. Сергей Лазарев же про Ваню Дмитриенко не думал абсолютно. Виртуозная, отточенная годами имитация эмоций съедала слишком много драгоценного внутреннего ресурса, поэтому забавный, нескладный парнишка с белым облаком кудрей вылетел из его головы так же стремительно, как и все остальные, не занимая там никакого, даже мало-мальского места. И поэтому, когда этот мальчишка, который куда-то дел своё фирменное обесцвеченное облако с головы, вдруг прямо со сцены, глядя ему в глаза, начал сбивчиво, захлебываясь словами, бормотать о том, как он им — Сергеем — восхищался, о том, что никто так яростно не стоит за молодые таланты, и о том, что они с сестрой смотрели «Ну-ку» и искренне, до боли в сердце переживали за его — Лазаревские! — нервы — Сергей впервые за долгие годы позволил своей ледяной, непробиваемой броне дать трещину, пуская по венам чистейшее, горячее, как расплавленный свинец, смущение. Да, им восхищались многие, возводя на пьедестал. Да, о том, как ценят его борьбу за справедливость, не говорил только ленивый, стремясь получить одобрительный кивок. И да, никто и никогда не делал это с такими горящими, распахнутыми навстречу глазами и трясущимися от волнения руками, в которых не было ни капли фальши. — Ванечка… — выдохнул тогда в микрофон Лазарев, чувствуя, как щеки предательски, по-мальчишески вспыхнули от этой незыблемой, абсолютной веры в него, которую он, казалось, совсем не заслужил. — Спасибо тебе большое, подари, пожалуйста, нашим зрителям еще одну свою талантливую песню. Ваня, стоя под прицелами телекамер, лишь выдохнул, радуясь тому, что не испугался, не сбежал и сказал мужчине то, что давно хотел, как вдруг дыхание перехватило спазмом. Ледяной обруч, прочно, словно удавка, обвивающий его шею на протяжении всей его сознательной жизни, вдруг ослабил свою мёртвую хватку. Сердце пропустило гулкий удар, и сквозь безжизненную ледяную пустошь под рёбрами проступило что-то робкое, тёплое, едва ощутимо звенящее от напряжения. «Ну нихуя себе, оно живое?! — пронеслось у Вани в голове панической мыслью, пока он, стоя перед тысячным залом, пытался осознать чужую, такую непривычную эмоцию. К своим девятнадцати он почти смирился с тем, что его соулмейт мёртв, потому что все исследования, прочитанные им в ночи, твердили в один голос: если твоя родственная душа погибла — твоя собственная навеки будет скована льдом и фантомной болью, не имея возможности найти свою половинку в этом мире. — Что же случилось? Кто же так тебя смутил, что ты вырвался из своей вечной мерзлоты?» Нормально ли то, что в тот момент он испытывал ядовитую, разъедающую внутренности ревность в отношении человека, у которого не знал даже половой принадлежности, не говоря уж о цвете глаз или звуке голоса? Ответа у Вани не было, но вот ревность — была. Она царапала рёбра изнутри острыми когтями, вступая в диссонирующий конфликт с чужим, таким мягким и трепетным смущением, и Ваня, продолжая улыбаться камерам, абсолютно не знал, как с этой чужой, ворованной эмоцией справляться. Он стоял на одной сцене с Лазаревым, и ненавидел того неизвестного, кто прямо сейчас заставил его ледяного призрака почувствовать себя живым, даже не подозревая, что источником этого тепла был он сам. Сергей же, поспешно отступив за кулисы и скрывшись в спасительном полумраке гримерки, прижался лбом к прохладному зеркалу, но выдохнуть не успел. То, что он ощутил в следующую секунду, заставило его замереть: трепетное, вибрирующее на самых кончиках пальцев чужое волнение, которое фоном сопровождало его последние минуты, вдруг в одно мгновение сгорело, сменившись ослепляющей, ядовитой вспышкой ревности. Лазарев нахмурился, пытаясь в своей ледяной логике найти объяснение тому, какая жизненная драма могла вызвать столь полярный эмоциональный шторм на том конце провода. Картинка в голове складывалась горькая и до банальности простая: может быть, она — его родственная душа — дрожала, собираясь с последними силами, чтобы задать своему возлюбленному тот самый, главный вопрос о вероятности их связи, но этот жестокий возлюбленный прямо перед её лицом поцеловал кого-то другого? Другой версии, способной оправдать этот резкий, ломающий рёбра скачок от робкого волнения к жгучей ревности, придумать не удавалось. И ему, разумеется, даже в голову не могло прийти, что источником этой бури стал он сам. Лазарев был твердо убеждён: та жалкая, почти незаметная кроха мальчишеского смущения, которую он позволил себе испытать на сцене рядом с талантливым пареньком, была слишком ничтожна, чтобы пробить толщу расстояния и времени. Эта эмоция была маленькой, короткой, почти случайной искрой, в то время как захлёстывающие его самого чужие чувства всегда были такими объёмными, всепоглощающими и огромными, что мужчине казалось — через этот мистический канал способно пройти только что-то такое же великое, яркое и разрушительное, а не его минутная, ничего не значащая слабость.

***

Последующие недели потянулись вязкой, серой чередой, заставляя Ваню всё чаще с горькой усмешкой думать о том, что то мимолётное, трепетное смущение ему попросту причудилось. Невидимый абонент на том конце провода снова ушел в глухую оборону, не подавая ни единого признака жизни, и Дмитриенко, лежа без сна в своей холодной постели, гадал: не мог же его соулмейт трагически скончаться от передозировки смущением, правда? Это было бы слишком нелепой шуткой даже для такой жестокой сценаристки, как Судьба. Первого января, когда вся страна доедала салаты, Ваня собирался на съёмки «Новогоднего Миллиарда». Этот день должен был стать праздником, но обернулся изощрённой пыткой. На протяжении нескольких часов он делил тесное пространство студийного диванчика с Сергеем Лазаревым — таким невыносимо, ослепительно живым, что рядом с ним собственный внутренний холод ощущался в сто крат острее. Ваня позволил своей старой, застарелой обиде на мироздание поднять голову и вступить в молчаливый, мрачный сговор с чужой, вечной мерзлотой одиночества, что жила у него под рёбрами. Ну почему, почему Лазарев не мог быть его соулмейтом?! Ваня бы смирился с тем, что это мужчина. Он бы смирился с тем, что этот мужчина старше его на целую жизнь, на пропасть лет и опыта. Он бы правда принял это с благодарностью, потому что сейчас, глядя на то, как этот сгусток кипящей энергии с такой щемящей теплотой рассказывает про своих детей и их уютные новогодние традиции, или как он, сверкая глазами, отпускает пошлые, искрящиеся шутки в сторону их третьей соведущей — Ольги Бузовой — Ваня чувствовал себя пустым сосудом. Ему казалось, что он больше не был способен генерировать свет. Ему хотелось не улыбаться на камеру, а выть от бессилия и плакать от злых насмешек Судьбы, которая, как известно, обожала плевать в душу своим самым преданным подопечным. Мысленно, скрепя сердце, Ваня попросил прощения у своего предначертанного человека. Он просил прощения за то, что на один этот короткий, но бесконечно длинный вечер он перекрывает кран, лишая того привычного, обжигающего потока ваниного счастья, и позволяет себе непозволительную роскошь — просто… погрустить, утопая в зависти к чужой полноценной жизни. Но когда объявили его выход, и Ваня шагнул к микрофону, чтобы исполнить свою первую песню в эфире, реальность вдруг дрогнула. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, вдруг завибрировало что-то… чужое. Это чувство было похоже на пузырьки шампанского — оно клокотало, щекотало нервы, заставляя ладони мгновенно вспотеть, а сердце пропустить гулкий, тревожный удар. Парень по привычке, выработанной годами, облизнул пересохшие губы, пытаясь распробовать вкус и понять суть этой новой, незнакомой эмоции, которой его родственная душа вдруг решила его наградить. И с удивлением осознал: это было… предвкушение? Трепетное, сладкое ожидание чуда, которое сменилось почти осязаемым, тёплым, как шерстяной плед, одобрением, стоило Ване допеть песню до середины. Сразу две эмоции? Подряд? И одна из них — безоговорочно хорошая? Ваня не мог даже представить, в какой невероятной ситуации вдруг оказался его человек-сосулька, что заставило его ледяной панцирь дать такую трещину, но от внезапного, ослепляющего осознания, что Его Человек, кажется, начинает оживать — густая, липкая горечь обиды была вмиг смыта волной искрящегося, пьянящего счастья. И в этот момент Ване стало совершенно, абсолютно не важно, что оживает тот без его помощи, что кто-то другой, возможно, стал причиной этой оттепели. Главное — он наконец-то чувствует. Главное — там, на другом конце, есть что-то, кроме утягивающего в свои черные тиски одиночества. Это было тем единственным, сокровенным, что Ваня из года в год, с детским упрямством загадывал под бой курантов, с того самого момента, когда впервые узнал об этой волшебной традиции, обещавшей исполнение желаний. И спустя девятнадцать лет его желание, кажется, наконец-то начало сбываться. А Сергей Лазарев, в свою очередь, наконец-то позволил себе роскошь поразмыслить об этом нескладном мальчишке, чей талант на поверку оказался пугающе подлинным. Он ни за что не признался бы в этом даже самому себе в глухую полночь, но с того самого мгновения, как парень высказал ему в лицо те сбивчивые, искренние комплименты, мысли о нём нет-нет да и пробивались сквозь привычную внутреннюю мерзлоту. Ваня вызывал в нём нечто до боли похожее на давно забытый интерес. Это было живое, неподдельное любопытство: на что ещё способно это чистое, щенячье фанатское обожание, которым мальчишка так щедро окатил его на недавнем мероприятии? Впрочем, полностью отдаться этим непривычно тёплым размышлениям о парнишке в забавном красном костюме ему не позволяла чужая, обжигающая лёгкие тоска. В кои-то веки эта отравляющая горечь исходила не от него самого. Сергей, сидя на жестком диване под прицелом объективов, просто не мог перестать задаваться вопросом: отчего его предначертанный, его вечно солнечный, невидимый спутник захлёбывается такой едкой, беспросветной грустью в самый светлый день года? Эта мучительная полярность разума, вынужденного разрываться между призраком страдающего соулмейта и вполне осязаемым, сидящим рядом Ваней, заставила ледяную броню отчуждения вновь пойти глубокими трещинами. Когда Дмитриенко уверенно шагнул к микрофону, Сергей, презрев собственные многолетние запреты, позволил себе испытать мимолётный, почти азартный интерес предвкушения. И когда мальчишка безупречно отработал партию, не сбившись ни на йоту с ритмического рисунка и фразировки, неподдельное, густое одобрение скользнуло по венам Лазарева тёплой, согревающей вуалью. И ровно в это же неуловимое мгновение чужая щемящая тоска внутри него бесследно растворилась, взорвавшись тем самым привычным, искрящимся под кожей счастьем. Ледяной разум Сергея тут же зафиксировал пугающую, неестественную закономерность: его родственная душа удивительным образом бросалась в крайности, генерируя абсолютно полярные эмоции именно в те редкие секунды, когда сам мужчина позволял себе минутную слабость почувствовать хоть что-то. Испугавшись этой мистической, зарождающейся связи с невидимым абонентом, Лазарев с титаническим усилием воли загнал свои эмоции обратно в стальные тиски, безжалостно подавляя любое их проявление, чтобы избавиться от этой призрачной связи. Но именно в этой искусственно созданной, спасительной пустоте созрело непреклонное решение: он хочет узнать Ваню Дмитриенко поближе. Узнать не как очередного талантливого исполнителя, а как живого человека — и пусть вся эта роковая, изматывающая душу соулмейтская ерунда горит синим пламенем. В конце концов, к своему сорок первому году жизни Сергей успел окончательно свыкнуться с мыслью, что обрести покой с предначертанной судьбой ему не суждено. Так почему бы не бросить вызов мирозданию и не попытаться ещё раз выстроить своё счастье с кем-то совершенно иным? С тем, кто стоял сейчас перед ним на залитой светом сцене — запредельно яркий, осязаемый и до одури живой, словно под тонкую кожу этого упрямого мальчишки было бесшовно вшито само солнце.

***

Ваня Дмитриенко решительно отказывался понимать, в какую запутанную, злую шутку мироздания стремительно превращалась его жизнь. Тот невидимый, далёкий человек-сосулька, с которым его намертво связала жестокая Судьба, вновь безвозвратно отступил в пучину своей персональной арктической пустоши. Он сомкнул над головой тяжелые, непроницаемые льды, не позволяя юноше ощутить даже бледной тени тех искрящихся, пульсирующих жизнью эмоций, что так трепетно плескались в нем в первый день января. Лишь изредка, с трудом продираясь сквозь этот отчаянный, сковывающий легкие холод тотального одиночества, Ваня улавливал нечто, отдаленно напоминающее глухую злость. Эта чужая, диссонирующая эмоция свербила на самых кончиках пальцев мелкими, колючими искрами, но исчезала так стремительно, что парень всё чаще уверял себя, будто ему попросту показалось. И, разумеется, его отчаянно ищущий ответы разум никак не мог связать эти мимолетные вспышки чужого раздражения с собственными минутами слабости. Ведь колючий мороз сменялся обжигающей злостью ровно в те редкие мгновения, когда Ваня позволял себе непозволительную роскошь: открыть мессенджер и горько пожаловаться Сергею Лазареву на своего невыносимого, замороженного соулмейта. Сам Лазарев ворвался в повседневность Вани совершенно неожиданно, но остался в ней пугающе приятной, согревающей константой. Всё началось с сущей ерунды вскоре после того тяжелого новогоднего эфира: мужчина просто написал ему, бросив пару искренних, ободряющих слов о новом сниппете. За первым сообщением последовало второе, завязалась непринужденная беседа, и постепенно их общение, словно весенний ручей, пробивающийся сквозь сугробы, становилось всё более глубоким, доверительным и невероятно теплым. Правда, был в этих разговорах один негласный, строго охраняемый запрет. Стоило Ване хоть немного свернуть на скользкую тропу и попытаться осторожно выведать малейшую деталь о родственной душе самого мужчины, как Лазарев демонстрировал поразительный, поистине шпионский талант. Он виртуозно уводил разговор в совершенно иное русло, возводя между ними невидимую, но абсолютно непробиваемую стену. Спустя пару месяцев таких изящных уклонений Ваня попросту бросил эти бесполезные попытки докопаться до истины, решив без остатка отдаться тому комфорту, который дарило их общение. Находиться в поле внимания Лазарева оказалось удивительно легко и целительно. Мужчина щедро делился своей кипящей, светлой энергией, заставляя Ваню искренне смеяться даже в те особенно темные, беспросветные ночи, когда чужой лёд с садистской жестокостью вспарывал грудную клетку изнутри. Эта ослепительная разница между живым, горячим Сергеем, который всегда был на расстоянии одного сообщения, и мертвой мерзлотой предначертанного человека в конце концов сломала парня. И однажды Ваня, доведенный до предела, желая хоть на секунду избавиться от этой всепоглощающей чужой боли, от которой на глазах предательски вскипали слёзы, просто сорвался. Он начал писать Серёже, бездумно выплескивая в чат всю свою накопленную годами обиду на эту слепую, несправедливую Судьбу, посмевшую приковать его живое, отчаянно бьющееся сердце к равнодушному куску льда. Получив в ответ на свою первую, робкую исповедь не снисходительное молчание, а горячую, искреннюю поддержку, Ваня, словно измученный жаждой путник, припавший к животворному источнику, уже не мог остановиться. Он начал жаловаться на своего соулмейта всё чаще и чаще, без оглядки доверяя эти горькие мысли экрану телефона. В этих сообщениях, отправленных глубокой ночью, бушевали настоящие бури: то он искренне, до скрипа зубов злился на то, что его предначертанный оказался воистину непробиваемым, бесчувственным чурбаном, добровольно замуровавшим себя в склепе; то, наоборот, ломался под тяжестью собственного отчаяния, горько страдая и изливая Лазареву душу о том, как невыносимо, до судорог в пальцах он хочет найти этого человека и отогреть, спасти его от самого себя. И Ваня, ослеплённый этой обретенной близостью с Сергеем, совершенно не замечал зловещей, пугающей закономерности. Чем чаще он позволял себе эти отчаянные, полные тоски и боли порывы откровения, чем больше слов он тратил на жалобы о своем холодном призраке — тем чаще, тем яростнее на кончиках его собственных пальцев в ответ кололась мелкими, ядовитыми иглами чужая, обжигающая злоба. Сергей Лазарев стремительно и неотвратимо погружался в ослепительное чувство к этому забавному мальчишке. Ваня излучал столько первозданного пульсирующего света, что мужчине порой казалось абсолютно возможным обогреть целые промерзшие кварталы современного мегаполиса одной лишь его лучезарной улыбкой. Лазарев влюблялся глубоко и безнадежно, но с пугающим упорством продолжал удерживать свои собственные чувства в толстой ледяной корке отчуждения, категорически не желая позволять невидимому абоненту по ту сторону мистической связи ощутить эту спасительную, возрождающую к жизни влюбленность. Мужчина и сам до конца не понимал природы собственной жестокости и истинных причин, заставляющих его с маниакальным упорством наказывать свою предначертанную душу. Он безжалостно вымораживал этого неизвестного спутника во льдах своих искусственно заблокированных эмоций. Возможно, в подобном поведении крылось нечто глубоко детское, являя собой иррациональное проявление застарелой обиды за потерянные годы. Сергей слишком долго существовал в глухом эмоциональном вакууме, десятилетиями задыхаясь от пустоты, и теперь инстинктивно жаждал возмездия, желая заставить связанного с ним человека пройти через тот же самый ад беспросветного, убивающего всё живое холода. Однако одну единственную эмоцию подавить не удавалось никакими титаническими усилиями воли. Злость просачивалась сквозь микроскопические трещины в его ледяном панцире, обжигая внутренности и отравляя кровь темным бурлящим ядом. Он злился на Дмитриенко за отчаянную, слепую наивность, с которой юноша продолжал свято верить во всю эту сказочную соулмейтскую ерунду, изводя себя напрасными надеждами на чудо. Он испытывал жгучую, испепеляющую ярость к истинной родственной душе мальчишки за чудовищную несправедливость происходящего, ведь этот таинственный безликий незнакомец заставлял такого солнечного ребенка проходить через настоящий ледяной ад, день за днем безжалостно ломая его внутренний свет. И сильнее всего прочего Лазарев злился на самого себя за то, что так отчаянно, до болезненных судорог под ребрами жаждал присвоить себе человека, предначертанного жестокими законами мироздания кому-то совершенно другому.

***

В одну из тех душных, плавящих асфальт июльских ночей, когда раскаленный за день мегаполис тяжело дышал сквозь открытые окна, Ваня Дмитриенко сидел на просторной кухне Сергея Лазарева, судорожно обхватив побелевшими пальцами уже пятую по счету кружку с обжигающе горячим чаем. Эта странная, иррациональная рутина давно стала для них привычной: мужчина успел привыкнуть к тому, что стоит только парнишке переступить порог его дома, как законы физики переставали существовать. Сергею приходилось включать подогрев полов в самый разгар лета и стаскивать со всего дома всевозможные пледы и теплые вещи в пределы одной комнаты, чтобы создать для этого вечно мерзнущего мальчика хоть какое-то подобие спасительного оазиса. И вот сейчас Ваня сидел перед ним, по самый нос закутанный в объемную домашнюю толстовку Лазарева. Эта вещь с чужого плеча смотрелась на худом теле так непозволительно уютно и правильно, что создавала жестокую, дразнящую иллюзию: этот светлый, искренний мальчик мог бы принадлежать Сергею, если бы не триклятые, садистские насмешки слепой судьбы. Ваня отчаянно жаловался на то, как смертельно он устал от этой выматывающей связи родственных душ, от этого вечного фантомного холода, но при этом с упрямством обреченного мученика категорически отказывался вступать в отношения с кем-то, кто не являлся его предначертанным соулмейтом. Он едва ли не хныкал, очаровательно, по-детски надувая свои пухлые губы, в то время как Сергей, глядя на него сквозь поднимающийся от кружки пар, мог думать лишь об одном: как невыносимо, до зуда на кончиках пальцев, ему хочется этого мальчишку целовать. Как ему хочется освободить его истерзанную, припухшую нижнюю губу из болезненного плена зубов и пройтись языком по всем микроскопическим ранкам, бережно зализывая чужие увечья, словно преданный зверь. Как ему хочется скользнуть языком в этот рот, ощутив на вкус удивленный, рваный вздох ответа. Как ему хочется всем существом почувствовать, как это обманчиво хрупкое, дрожащее от фантомного холода тело доверчиво прижимается ближе и ближе, в отчаянной, слепой надежде вытравить свой внутренний лед о вполне реальное, осязаемое горячее тело рядом. Но Сережа бы никогда не позволил себе даже пальцем коснуться этого чужого солнца. Потому что, как бы его ни выкручивало наизнанку от острой, режущей боли и желания зацеловать эти губы, он не имел на это абсолютно никакого морального права. Потому что это солнце, по всем жестоким законам вселенной, предназначалось для обогрева кого-то другого. Кого-то, кто был, по всей видимости, так же глубоко травмирован, разбит и искалечен жизнью, как и он сам. И от этого кристально ясного осознания невозможности любых действий в сторону Дмитриенко — острая, жгучая боль, похожая на удар раскаленного хлыста, полоснула по ребрам изнутри, заставляя мужчину судорожно сжать губы в тонкую линию и с титаническим усилием воли отвести тяжелый взгляд от парня, утопающего в его толстовке. Чего Сергей никак не ожидал — так это того, что в ту же самую секунду, синхронно с его внутренним спазмом, Ваня буквально сложится пополам, словно от физического удара под дых. Мальчишка жалобно, тонко всхлипнул, роняя голову к коленям и судорожно прижав ладони к груди, туда, где сердце билось о ребра в паническом, рваном ритме. — Сука... да что с ним, блять, не так?! — сквозь стиснутые зубы прошипел парень, сжимаясь в тугой комок и кулаком стирая колючие слезы чужой боли со своих щёк. — Как он вообще ещё жив, если его настолько раздирает?! Это было… странно. По меньшей мере пугающе странным было то, каким образом вселенские шестеренки совпали так, что острая, режущая боль самого Лазарева в ту же секунду нашла зеркальный, сокрушительный отклик в теле сидящего рядом парня. Могло ли быть такое, что таинственный соулмейт Вани, находящийся где-то, возможно даже на другом краю земли, тоже сейчас страдал от чего-то столь же невыносимо острого, как и сам Лазарев, терзаемый невозможностью коснуться запретного плода? Или?.. Мужчина почувствовал, как земля уходит из-под ног, оставляя его в подвешенном состоянии тотальной растерянности перед этим невозможным совпадением. Он лихорадочно пытался найти в своей рациональной, привыкшей к логике голове тысячу и одну причину, по которой нити судеб могли так причудливо переплестись в один узел боли. И, если быть до конца честным, он почти заставил себя поверить в спасительную ложь о том, что родственную душу Вани в этот самый момент просто кто-то сильно обидел, вызвав такую эмоцию. Почти, потому что одновременно с неистовой, скрипучей работой его мозга, парень вдруг распрямился, словно пружина, нервно и часто облизывая пересохшие губы — как он сам однажды смущенно объяснял, он делал это инстинктивно, пытаясь буквально попробовать на вкус чужую, незнакомую эмоцию, которую транслировал в его тело соулмейт. Глупая, наивная детская привычка, ведь эмоции не имели ни вкуса, ни запаха — только физические ощущения — но Ване этот ритуал почему-то помогал разложить хаос внутри по полочкам. Вот и сейчас это кудрявое чудо, всё ещё дрожащее от остаточных спазмов, непрерывно скользило розовым языком по своим губам, забавно и сосредоточенно хмуря брови, словно дегустатор сложнейшего вина. — Я по-настоящему не понимаю этого человека… — сдавленно, с ноткой искреннего недоумения пробормотал парень, поднимая на Лазарева взгляд, полный поиска ответов на неразрешимые загадки. — Он… растерян? У меня в груди всё вибрирует, дрожит, как будто он пытается что-то… осознать или понять… да сука! Этот человек минуту назад чуть не подох от боли, а сейчас он, блять, просто растерян?! Бамс. Примерно так, оглушительно и неотвратимо, прозвучал удар в гонг истины в голове Сергея Лазарева, начисто вымывая оттуда все лишние мысли, сомнения и страхи, оставляя после себя только звенящее, кристально чистое осознание того, что его соулмейтом, его вечным солнцем и его погибелью, кажется, всё это время был Ваня Дмитриенко. Мужчина начал панически отматывать пленку памяти назад, силясь вспомнить тот самый момент, когда он впервые ощутил чужое, искрящееся под кожей счастье, перевернувшее его мир — и ледяной пазл сложился, когда он понял, что это произошло в октябре. Ваня Дмитриенко отмечает свой день рождения в октябре. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Сергей, боясь спугнуть это хрупкое открытие, сконцентрировался на ощущениях, приходящих с той стороны невидимой связи, чтобы убедиться, что его родственная душа сейчас действительно обижена, расстроена и совершенно ничего не понимает в происходящем. И эти эмоции — густые, вязкие, полные детской обиды и взрослого непонимания — действительно сплелись внутри Сергея в какой-то странный, болезненный, но до одури родной комок. Это заставило его рвано выдохнуть, признавая поражение перед Судьбой, и, повинуясь единственному верному инстинкту, пересесть ближе к парню, чтобы наконец взять его ледяные, дрожащие ладони в свои — обжигающе горячие — замыкая этот электрический круг. И в это самое мгновение, когда он сжал озябшие ладони — ледяная броня Сергея, которую он кропотливо, кирпичик за кирпичиком, выстраивал десятилетиями, с оглушительным, но слышным лишь им двоим треском рухнула, осыпаясь к его ногам бесполезной алмазной крошкой. Лазарев, повинуясь какому-то дикому, необузданному импульсу, решился на эксперимент, граничащий с безумием — он распахнул шлюзы, позволяя лавине своих истинных чувств хлынуть через незримый канал связи. — Ваня, — его голос, хриплый и низкий, пробился сквозь шум крови в ушах парня, и только сейчас Дмитриенко смутно осознал, что Сергей сидит перед ним на корточках, крепко сжимая его безвольные ладони в своих. — Вань, что ты чувствуешь? Ваня, оглушенный, смятый и раздавленный этим внезапным цунами чужих эмоций, потерялся в пространстве и времени. Он не понимал, где кончается он и начинается тот, Другой. Ему было страшно до дрожи, больно до крика и одновременно так невыносимо, так сладко хорошо, что хотелось умереть прямо здесь. Его, привыкшего к арктической пустоши, завалило чужими эмоциями, как лавиной. — Сереж... его... его так много... — сбивчиво бормотал Ваня, зажмуриваясь до цветных пятен, пытаясь сбежать, спрятаться от этого шторма, но тщетно. Чужие эмоции не спрашивали разрешения — они плескались в нём, наслаиваясь друг на друга девятыми валами, накрывая с головой. Внутри горячей смолой растекалась чужая влюбленность; под ребрами, щекоча легкие, вибрировало смущение; а кончики пальцев колол острый, игольчатый страх. Ваня неосознанно, ведомый инстинктом, подался навстречу к единственному источнику тепла в этой комнате — к Лазареву. Мужчина тут же подхватил его, прижимая к себе, и начал успокаивающе поглаживать по вздрагивающей спине. И от этого простого движения буря внутри вдруг начала затихать, словно его соулмейт, почувствовав эту надвигающуюся истерику своей предначертанной пары, силой загнал своих демонов обратно в клетку. Ваня жалобно, по-детски всхлипнул, цепляясь дрожащими пальцами за футболку Сергея, прижимаясь ближе. И пусть раздирающий душу холод впервые за всю его жизнь отступил окончательно, но парня всё равно била мелкая, противная дрожь. — Вань, — Лазарев бережно, но настойчиво отстранил его от себя ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо. Парнишка открыл глаза, замечая, как карие омуты напротив буквально впились в него, читая, как открытую книгу. Он видел, как взгляд Серёжи жадно скользил по его мокрым от слез щекам, по искусанным губам, и чувствовал, как внутри, в самом центре груди, прорывается одна единственная, чистая эмоция: распускающаяся теплыми, золотыми лепестками влюбленность. — Что он чувствует сейчас? — В.. влюбленность... — запинаясь ответил парень, окончательно теряясь в пространстве от того, что взгляд мужчины напротив транслировал то же самое чувство, что и передавалось ему по внутреннему, сокровенному каналу связи. А когда Лазарев вдруг подался вперед и накрыл Ванины губы своими — внутри у парня будто бы взорвалась сверхновая звезда, ослепляя и оглушая. Он слышал от друзей, что первый поцелуй с родственной душой ощущается так, будто бы внутри всё наконец встаёт на свои законные места, но он никогда не думал, что это будет вот так. Он целовался для клипов, он целовался в своих наивных подростковых отношениях с его, как он надеялся, родственной душой — и это всегда было пусто, пресно и бесконечно холодно. А сейчас эмоций внутри было так много, и они все были такие горячие, обжигающие душу почти до волдырей, и Ване так хотелось просто свернуться в клубочек и урчать у ног мужчины, как прирученный зверь, который нашёл свой дом. Особенно остро вспыхнуло под кожей это желание, когда он ощутил, как язык Лазарева властно скользнул по его губам, и Ваня послушно приоткрыл рот, пуская его внутрь, позволяя их языкам встретиться в мокром, тягучем танце. И от этого простого, но такого необходимого контакта внизу живота взорвалась оглушительная волна огня, которая растеклась по венам, мгновенно отогревая озябшие за девятнадцать лет клеточки тела. Ваня едва ли не на колени к мужчине заполз, желая почувствовать его ближе, ещё ближе, вплавиться в него, и не смог сдержать тихого, почти скулящего стона, когда горячие ладони Сергея нырнули под толстовку и футболку, касаясь обнаженной кожи на пояснице. Сергею Лазареву было сорок два, когда он наконец-то обрёл свою потерянную половину, когда его собственные, годами сдерживаемые чувства вступили в неистовый, оглушительный резонанс с чужими эмоциями, рождая нечто новое — невообразимо прекрасное, похожее на рождение новой вселенной. И самой восхитительной, пьянящей иронией судьбы было то, что его соулмейтом оказался тот самый мальчишка, на которого он действительно, с постыдной для своего возраста жадностью, пускал слюнки последние полгода. Пазл сложился, картина мира обрела целостность, и всё, казалось бы, складывалось идеально, как в финале доброй сказки, если бы этот самый мальчишка вдруг резко, с влажным звуком не разорвал поцелуй. В ту же секунду по их только что закрепленному, обнаженному каналу внутренней связи в вены Лазарева раскаленным свинцом скользнула ослепляющая, белая ярость, а следом ему в лоб прилетел вполне ощутимый, звонкий и болезненный шлепок ладонью. — Ай! За что?! — непонимающе нахмурился мужчина, инстинктивно отшатываясь и потирая ушибленное место, всё ещё ошеломленный этим резким перепадом температур. — Ты! — прошипел Ваня, и в его голосе звенели слёзы. Парень, словно ошпаренный, сполз с чужих колен, но не ушел, а навис над сидящим мужчиной, начиная неистово, с отчаянием утопающего колотить ладонями по его широким плечам и груди. Каждый удар сопровождался вспышкой обиды, которая теперь била Сергея изнутри не слабее, чем руки парня снаружи. — Как. Ты. Мог. Быть. Таким. Сосулькой?! — цедил Ваня сквозь зубы, и в его глазах, потемневших от шторма, плескалось море невыплаканной боли. — Ты же всегда такой… яркий! Живой! Ты же по-настоящему горишь на сцене так, что глаза слепит! Как ты вообще это сделал?! Как ты смел всё это время притворяться мёртвым?! Ваня продолжал выплескивать, выкрикивать, выбивать из Сергея всю свою накопленную годами горечь. Это была расплата за тот вечный лёд, в котором он был вынужден расти, за ту беспросветную стужу, которой он не просил и не заслужил. Он бил Лазарева в грудь, и с каждым ударом Сергей физически ощущал, как через их связь в него вливается чужая память о бесконечных ночах, проведенных в попытках согреться под тремя одеялами; о детских слезах бессилия, когда маленькому Ване казалось, что он бракованный, раз ему всегда так холодно; о той зависти, с которой подросток смотрел на влюбленные пары, чьи души пели в унисон, пока его собственная выла в пустоту. Лазарев не защищался. Он сидел, оглушенный этим потоком чужого страдания, которое теперь стало их общим, и с ужасом осознавал масштаб той катастрофы, которую он устроил, пытаясь защитить самого себя. Он думал, что замораживает лишь собственное сердце, но на деле — он годами медленно и методично убивал своим холодом того, кто был создан, чтобы его любить. Яростная, отчаянная буря, бушевавшая в груди мальчишки, постепенно теряла свою сокрушительную силу, разбиваясь о глухое, полное раскаяния молчание Лазарева. Удары ладоней становились всё слабее и реже, сменяясь судорожными, рваными вздохами, пока обессиленные руки Вани окончательно не замерли на широкой, тяжело вздымающейся груди мужчины. И ровно в этот миг на выжженном пепелище чужой обиды, глубоко под саднящими рёбрами Лазарева, начала распускаться удивительная, всепрощающая нежность. Она прорастала сквозь многолетние трещины в его ментальном льду крошечными золотыми побегами, заполняя собой каждую пульсирующую пустоту, бережно исцеляя те самые раны, которые Сергей так долго и маниакально прятал от целого мира. Ваня подался вперёд, и осторожно, словно держа в руках величайшую, хрупкую драгоценность, опустил свои подрагивающие ладони на колючие от щетины щёки мужчины. Он приблизился настолько, что их сбивчивое дыхание смешалось в один горячий поток, и едва ощутимо, дразняще невесомо коснулся чужих губ своими, словно спрашивая немого разрешения остаться здесь навсегда. — Не замораживайся больше, пожалуйста… дай мне тебя согреть, — тихо, почти одними губами попросил парень, глядя в потемневшие карие омуты напротив. В этом открытом, обезоруживающе честном взгляде не осталось ни капли былой ярости, лишь чистая, безусловная любовь и то самое великое, абсолютное прощение, ради которого человеку стоило пройти через любой земной ад. — Никогда. Ты согревал меня всю мою жизнь, Вань. Прости за то, что не отвечал тебе тем же, — глухо, с глубоким внутренним надрывом отозвался мужчина, чувствуя, как от этой звенящей нежности к горлу подступает горький, но очищающий ком. Он вновь приник к этим искусанным, припухшим губам, целуя мальчишку уже не с отчаянной, голодной жадностью, а с осознанной, зрелой и бесконечной преданностью. В этот сакральный момент их разрозненные, истерзанные долгими годами ожидания эмоции окончательно рухнули друг в друга. Они сплетались в незримом танце, сливаясь в одно пульсирующее, невообразимо яркое и согревающее чувство абсолютного покоя. Многолетняя ледяная броня растаяла без следа, превратившись в живую воду, а внутренний вакуум наполнился таким густым, осязаемым светом, что казалось, будто сама сошедшая с оси планета наконец-то с облегченным, долгим вздохом вернулась на свою законную, правильную орбиту.

***

А где-то высоко над ними, далеко за пределами человеческого понимания, Судьба, которую они оба на протяжении долгих лет искренне и небезосновательно считали жестокой, бессердечной сукой, лишь ласково и снисходительно улыбалась. Она с материнской гордостью смотрела на лучшую, самую совершенную из всех созданных ею пар, зная наперёд, что эта бесконечная, вымораживающая зима была жизненно необходима им обоим лишь для того, чтобы научиться по-настоящему беречь этот обжигающий свет. Пройдёт совсем немного времени, и эти двое с замиранием сердца осознают, насколько филигранно, до мельчайших граней сложного характера, до каждой бытовой привычки и творческой мысли они действительно совпадают друг с другом, словно две идеально подходящие половинки древнего, магического амулета. Но всё это грандиозное открытие, все нежные слова и совместные рассветы ждали их где-то впереди, в том светлом будущем, где больше не было места холоду. А пока они просто продолжали самозабвенно целоваться, сидя прямо на прогретом полу посреди просторной кухни Лазарева, в окружении нелепо раскиданных тёплых пледов, жадно вдыхая запах друг друга и навсегда согреваясь об это обретённое, выстраданное, но такое правильное счастье.

Я мог бы тебя описать всей философией времени

Полюби мой холодный испуг в ещё неокрепшем доверии

И чувствами гладь мою спину, словно я нежность материи

Будь маяком или морем в моём вдохновении

©Ваня Дмитриенко, стих.