OOPS? Try again, silly!!!

***

Первый день Севен запомнил белыми стерильными обоями и запаха дешевого растворимого кофе, который, казалось, въелся в каждую частичку этого офиса. Его встретил Эллиот. Менеджер отдела улыбался так широко и открыто, что у Севена на миг мелькнула глупая надежда: «Может, здесь всё будет иначе?». Эллиот был сама доброжелательность — помог заполнить бумаги, показал место отдыха, даже по-дружески хлопнул по плечу, назвав «новичком». В его тоне звучала почти материнская забота и беспокойство о благополучном трудоустройстве. — Не переживай, — говорил Эллиот, поправляя непослушные яркие волосы. — Первое время сложно всем. Если что-то пойдёт не так — скажи мне! Я помогу. Севен тогда глупо кивнул, чувствуя, как теплеет очерствевшая апатичная душа. Он так устал бегать. Ему так нужна была эта стабильность, офис с кондиционером и зарплатой раз в две недели. Спектр, их генеральный директор, появился лишь мельком. Высокий, молчаливый, он стоял в дверях своего кабинета и просто смотрел. Смотрел, как Севен сжимает в руках новый пропуск, как дружелюбно делится всем, будто они первый день знакомы. На губах Спектра застыла легкая, едва заметная улыбка. Он смотрел не на сотрудников — , на эмоции, настроение, что плыли по офису — сладкие, как сироп. Глаза директора встретились с глазами Джона. Тот сидел на диване и ехидно улыбался. — Свежее мясо, — усмехнулся Ноли, подошедший к коллеге сзади, облокотившись на спинку дивана. Он сказал это достаточно громко чтоб услышал сам новичок. «Это просто шутка», — подумал Севен. «Я должен держаться. Работа есть работа». Он не знал, что это затишье — самая страшная часть бури. Всё началось с чайной ложки.

Кофейный душу рвет аромат

Кофе, который Севен принёс Ноли, был идеальным. Он проверил температуру, сахар — всё. Но двуликий, принимая чашку, задумчиво покрутил её в руках, а затем «случайно» уронил ложку. Она со звоном упала на пол и откатилась под стол.

Трясется и гудит агрегат

— Ой, — весело сказал Ноли, сверкая очками. — Ой, будь другом, подними.

Духота так мает, злая,

Севен послушно опустился на колени, ощущая, как выглаженные брюки натягиваются. Он полез под стол, пальцы нащупали метал. И в тот же миг Ноли, резко наклонившись, вцепился ему в волосы. Севен охнул от неожиданной, острой боли, его голову дернуло вверх — к самому краю стола, к чашке.

Пот по мне ручьем бежит...

— Чувствуешь? — ласково произнес Ноли, все еще улыбаясь, но глаза его были холодными и пустыми. — Слышишь эту кислятину? Это не кофе. Это помои. Ты вообще пробовал, когда заваривал? Или думал, что если я просто коллега, то мне можно подсунуть отработку? Севен открыл рот, чтобы сказать, что он проверял. Что кофе хороший. Но Ноли оттолкнул его от себя так грубо, что бывший хакер поскользнулся на гладком линолеуме и сел на пол, больно ударившись копчиком.

На работе догораю

— Переделай, — велел Ноли, отворачиваясь и щелкая мышкой. — И в следующий раз делай как надо. А не как тебе нравится.

К коже жалкий пристает стыд...

У Севена дрожали руки, когда он поднимался. Вокруг никто ничего не заметил. Или сделали вид, что не заметили. Второй эстафету принял Джон.

— Ну, что скажешь?

Он стоял у кулера, когда Севен проходил мимо с подносом, на котором стояли четыре чашки для коллег. Шед просто протянул ногу, и Севен, не удержав равновесия, рухнул на пол. Горячий кофе выплеснулся, обжигая запястья, а глиняная кружка с логотипом фирмы разбилась вдребезги.

— Так нельзя со мной!

— Осторожнее, — лениво протянул Джон, глядя на него сверху вниз. В его взгляде не было даже веселья. Только брезгливость. — Ай-яй-яй, ты ещё и заказ перепутал. Я просил американо, а ты притащил капучино. Ты хоть читать умеешь?

— Ну, что скажешь)?

Севен сидел в луже, и колени его саднило. Он поднял глаза на Шеда и… замер. В коллеге было что-то неправильное. Что-то знакомое, но стертое без следа. — Ты... — начал было Севен, но в горле пересохло.

— Вам же все равно...

Шед скорчил гримасу мудрого наставника. — Я — твой старший специалист. А ты — мальчик на побегушках. Понял? Переделай. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Третьим был Билдер. Он просто взял чашку, поднес к губам, сделал глоток и поморщился. Без театральных жестов, без криков. Он поставил чашку на стол и спокойно сказал:

— Где тебе пробиться?

— Горчит. В следующий раз на пару секунд меньше заваривай. Севен выдохнул. Почти с облегчением. Но это был лишь обман. Билдер, не поднимая глаз, подвинул к нему стопку бумаг высотой сантиметров в пятнадцать.

Ты же третий сорт)!

— Это всё к субботе. Вторник, — он глянул на настольный календарь, — завтра. Значит, у тебя четыре дня. Не подведи. В ту ночь Севен не спал. Он сидел за своим столом, когда все разошлись, и печатал, печатал, печатал отчеты, пока буквы не начинали плыть перед глазами. Он размышлял о хорошо забытом прошлом. Хакер. Тот, кто взламывал базы, сливал данные, поджигал...

Чмо и тупица

Он зажмурился.

«Нет, я не я. Я — это я. Теперь я другой».

Но где-то в груди тлел огонек. Чувство унижения, которое он так старательно заливал водой, лишь разгоралось сильнее. Накосячишь ты во всем. В дверях кабинета за его спиной бесшумно стоял Эллиот. Он смотрел на сгорбленную спину Севена, на его дрожащие пальцы на клавиатуре, и чувствовал, как в груди разрастается тепло. Он сделал шаг вперед, и его голос, прозвучавший за спиной Севена, был почти ласковым: — Ещё работаешь, новичок? Севен вздрогнул и обернулся. Эллиот улыбался той самой лживой улыбкой. Но в этот раз, в полумраке офиса, улыбка казалась оскалом.

Накосячишь ты во всём!

— Я… я закончу через час, — пробормотал Севен. Эллиот подошёл ближе, положил руку на плечо Севена, и сжал его до боли.

Эй, стажер)

— Хорошо. Но знаешь... если ты опоздаешь с этими отчетами, Спектр очень расстроится. Он не любит неудачников. Ты же не хочешь снова искать работу? В его голосе звенела сталь. Севен, чувствуя, как рука Эллиота оставляет на плече синяк, обреченно кивнул. — Я справлюсь, — сказал он одними губами, не глядя на менеджера. В таком темпе прошло три недели. Они слились для Севена в одну бесконечную бессонную ночь.

Налей мне кофе! Вновь и вновь...

Ноли заставлял его переделывать кофе по пять раз, каждый раз находя новый повод прикоснуться к нему — то толкнуть, то уронить что-то, то схватить за запястье, смеясь и заглядывая в глаза. — У тебя взгляд загнанного кролика, — говорил он с интересом. — Забавно.

И миг без капли невыносим...

Боже, больше нет сил...

Шедлетски просто игнорировал его существование, когда не нужно было делать подножку, но каждый раз, когда их взгляды пересекались, у Севена по спине бежал холодок. Джон смотрел на него так, будто именно новичок что-то ему сделал.

— Ну ка, шустрей неси!

Билдер был беспощаден в своей равнодушной требовательности. Сроки сжимались, бумаг становилось всё больше, и Севен перестал замечать, когда наступает ночь. Он спал на рабочем стуле, просыпаясь от того, что кто-то из охраны тряс его за плечо. А Эллиот... Эллиот был хуже всех. Он улыбался. Он был добр. Он приносил Севену бутерброды, когда тот забывал поесть, и говорил: «Ты должен заботиться о себе, новичок». А через минуту, когда они оставались вдвоем, в его голосе сквозил яд: — Ты, кажется, ошибся в первой странице. Всего одна цифра. Спектр уволит тебя за это, знаешь? Я мог бы сказать ему. Я всегда могу сказать ему. Так что беги и переделывай. Не разочаруй. Севен послушно опускал голову. Внутри него, где-то глубоко, в той части, которую он пытался убить, клокотала лава. Каждое слово Эллиота, каждый его «дружеский» жест был как искра. Севен видел во сне огонь. Он просыпался в холодном поту, сжимая простыни, и слышал крики. Свой крик. И чужой. В пятницу Севен снова принес кофе. Эллиот сидел за своим столом, просматривая документы, и не поднял головы. Севен поставил чашку. Кофе плеснулся на блюдце — руки тряслись, как у алкоголика.

Ну что ты, хватит хныкать,

— Опять не так? — устало спросил Эллиот, даже не глядя. Он взял чашку, пригубил и поморщился. — Сев. Севен, Севен... Ты ведь даже не отдохнул, да? И поэтому все портишь.

Ты справляешься на пять,

Он поднял на него глаза. В них была та самая колкость, приправленная фальшивым сожалением.

Гордись собой!

— Если бы ты был хоть чуточку умнее, ты бы понял, что эта работа — твой единственный шанс. Никто не возьмет тебя, Севен. Никто. Ты — пустое место. И я, как менеджер, просто обязан указать тебе на это. Иди. Переделай. И если я еще раз увижу этот ужас в чашке...

Смотри не ной)

Эллиот говорил, наслаждаясь. Он видел, как Севен сжимает кулаки, как дрожит его нижняя губа, и хотел подтолкнуть. Хотел сломать его полностью.

Чашка, за чашкой, за чашкой, за чашкой...

— ...я лично напишу рапорт. И ты снова останешься ни с чем. Как тогда. Как всегда. «Как тогда».

Держишься пока, но едва...

Это были обычные слова. Эллиот не имел в виду тот случай. Он просто хотел унизить. Но для Севена эти слова прозвучали как приговор.

Мы всем отделом, ставим на провал)!

Как напоминание о том, что он и так всегда оставался ни с чем. Что он пытался быть другим, но его все равно топтали. Что внутри — огонь, а снаружи — лишь слабость. Внутри что-то щелкнуло. Он взял чашку. Горячий кофе обжег пальцы. Эллиот, заметив это движение, даже улыбнулся, ожидая, что Севен сейчас подчинится и уйдет. Севен разжал пальцы. Чашка упала. Кофе залил стол Эллиота, брюки менеджера. Керамика разбилась о столешницу с оглушительным звоном. — Эх Севен, похоже рапорт ждёт, — начал было Эллиот с накатанным сарказмом. — не... — Заткнись. Севен не узнал свой голос. Тихий, хриплый, отдающийся в ушах гудением. Эллиот замер. — Что ты сказал? — Я сказал, заткнись, — повторил Севен, и в его голосе прорезался тот самый огонь. Руки больше не дрожали. Глаза, покрасневшие от недосыпа, смотрели прямо на Эллиота. Ночные кошмары, бесконечные отчеты, ожоги от кофе на запястьях, и голос Эллиота, который врезался в мозг, как сверло. — Ты... ты думаешь, я мальчик на побегушках? — сказал он тихо, делая шаг вперед. — Ты не смеешь, — прошипел Эллиот, вставая. Его глаза горели ненавистью. — Ты смеешь выебываться? После того, что сделал с моей жизнью?! — Я не знаю, кто ты! — закричал Севен. — Так я напомню! Эллиот схватил его за воротник и с силой отшвырнул к стеллажу. Севен врезался спиной в металлический шкаф, бумаги посыпались на пол, и они вцепились друг в друга — уже не сотрудники, не начальник и подчиненный, а два зверя, которых загнали в один угол. Эллиот пытался ударить, кричал сквозь зубы о поджоге, о пепле, об ожогах. Севен, избитый, отвечал ударами — он видел перед собой лишь маску, за которой пряталась его прошлая жизнь. Они покатились по полу, между столов, сшибая клавиатуры и кружки. — Ты сжег всё, что у меня блять было! — орал Эллиот, и в голосе его были слезы. — Мои коллеги, пиццерия, здоровье моего собственного отца! Отвечай какого черта ты еще имеешь право что-то отвечать!? — Я НЕ ПОМНЮ! — рычал Севен, захлебываясь кровью из разбитой губы. — Я не хочу помнить! Он оттолкнул Эллиота, и тот рухнул на пол. Севен навис над ним, и в его глазах плескалось безумие. Он видел красный свет, слышал треск пламени, чувствовал запах гари — и Эллиот под ним казался частью того кошмара. Вокруг толпились люди. Ноли стоял с чашкой в руке и нервно улыбался. Шед смотрел недоумением и презрением на Севена. Билдер пошел звать босса. Гость, принесший бумаги, застыл с открытым ртом. Джейн Доу у кулера — в ужасе закрыла лицо руками. Только когда с охраной их разняли. Два здоровых мужика оттащили Севена, и он еще пытался вырваться, пока его держали, и кричал, срывая горло: — Я не хочу! Не хочу быть им! Слышишь?! НЕ ХОЧУ! Я — СЕВЕН, Я — ДРУГОЙ! Эллиот, поднимаясь с пола, глотал воздух ртом. По лицу текла кровь. Он смотрел на обезумевшего Севена и... впервые за долгие годы не чувствовал ненависти. Только пустоту. Выжженную, как его дом, пустоту. Ноли похлопал его по плечу, а Шед пошел за аптечкой.

***

Кабинет Спектра был слишком тихим. Севен сидел на стуле с опущенной головой. Лед приложенный к губе, уже оттаял и стекал по подбородку. Эллиот стоял у стены, скрестив руки на груди, не глядя ни на кого. Спектр сидел во главе стола, переплетя пальцы домиком. Его лицо ничего не выражало, но Севен чувствовал: воздух в кабинете был плотным, как желе. Спектр почти светился в темноте, впитывая их гнев, их стыд, их отчаяние. Ему было вкусно. — Ну, — мягко сказал Спектр. — Что же у нас тут? Драка в рабочее время. Угрозы. Ущерб имуществу. Он перевел взгляд с одного на другого. — Севен, — его голос звучал как шелест страниц. — Ваш отдел подавал на вас жалобы с первого дня. Я мог бы уволить вас. У меня есть все основания. Севен зажмурился. — Но я не стану, — Спектр улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Мы не хотим скандала. Я, как хороший босс, знаю что вам поможет — крепкие объятия, разве не прелесть? Севен открыл глаза. Странное, болезненное облегчение. Жив. Он будет жив. Он сможет дышать. Эллиот с недоумением и натянутой улыбкой посмотрел на начальника, но ничего не сказал. Севен, украдкой взглянув на него, увидел, как побелели его костяшки. Эллиот дрожал. Не от страха. От бессильной ярости. — Что касается вашей личной истории... — Спектр усмехнулся, и на миг в его глазах мелькнуло нечто голодное. — Вы оба приносите пользу компании. А значит — вы остаетесь. Обнимашки. — Верно, — натянуто улыбнулся Эллиот, подходя к Севену. — Думаю у нас было слишком большое недопонимание. Ну давай, Сев! Севен ужаснулся, но подчинился. Объятия были холодными и крепкими, хакеру казалось что ему пытаются сломать рёбра. — Ну вот! — чрезмерно жизнерадостным голосом произнес Спектр. Вышли они из кабинета молча. Севен прислонился к стене и медленно сполз по ней, садясь на пол. Он был пуст. Выжат. Голова раскалывалась от боли, но в груди... в груди впервые было тихо. — Эй. Он поднял голову. Эллиот стоял над ним. Он смотрел на Севена сверху вниз, но в его взгляде больше не было ненависти. Только усталость. — Ты... — хрипло начал Эллиот. — Ты правда не помнишь? Севен покачал головой. — Я не хотел помнить, — прошептал он. — Лица... огонь... не хочу это помнить. — Ты был тем, кто убил меня, — тихо сказал Эллиот. — Морально. Меня больше нет. Есть эта оболочка. Она работает, чтобы платить за квартиру. Я тебя презираю. — Знаю. — Знаешь, я понял, что мы оба мертвы. Просто разная степень разложения. Он развернулся и пошел прочь. Севен смотрел ему в спину. — Эллиот, — окликнул он. — Прости. За всё. Блондин остановился, не оборачиваясь. — Прощение — это роскошь, — сказал он. — Ты будешь носить это с собой. Он исчез за углом. И впереди — новая неделя. Новые чашки кофе. Новые драмы. Но Севен об этом уже не думал.