how you doin'?

Когда отец едва ли не силком затащил его в Беркли на факультет права, ему оставалось только закатить глаза и «затянуть лямку» во всех смыслах – учеба обещает быть преснее вареного брокколи. Едва ли он ступил бы на порог подобного заведения по собственной воле, все было хорошо: полированная зеркальная тачка, красотки на любой вкус, сегодня – одна, завтра – другая и бессчетное количество хрустящих «Франклинов» в карманах курток, сшитых на заказ. Ключевое слово: было. Отец взбеленился и поставил типичный для родителя избалованного деньгами подростка ультиматум: «либо ты идешь получать образование, либо протягиваешь ладошку на Парк-авеню». Он ненавидел оба варианта, но Парк-авеню сильнее, поэтому позволил впихнуть себя, куда пожелает родительская душа. В тот день в классе не было одиночных парт (какая досада – за такие-то деньги), поэтому он, заявившись с похмелья, в помятой рубашке и торчащими волосами, плюхнулся туда, где было свободно. Все более-менее прилично выглядящие люди были заняты такими же приличными людьми. Он кинул быстрый оценивающий взгляд на соседа (этого хватило, чтобы поставить на нем крест). Высокий, тощий, лупоглазый, напоминающий рисунки Тима Бёртона, такой же мрачный, темноволосый, немногословный. «Ясно. Тухляк». Он вытянул руку с расплывчатой поддатой ухмылкой: — Трев. Трев Шиверс. Лупоглазый юноша смотрел на него секунды три, как на дикого зверя. Черные ресницы хлопнули, словно за спиной у парня раздалась вспышка камеры. Он неловко и боязно протянул Тревору худую, белую, как сметана, ладонь. — О-Озмунд М-Мо-Мортер… Тревор облизнул сухие губы. Бошка раскалывалась. «Святая дева Мария, ты еще и Озмунд». Годы прошли быстро и от разгульного повесы остались лишь приятные воспоминания. Может, то была магия случая, какая настигает нас в самых неожиданных и казалось бы, ничего не значащих ситуациях, превращая их в то, что изменит нашу жизнь навсегда. А может, то было пустое совпадение, одна лишь капля, ничтожный процент в огромном море вероятностей. Мальчишки, полные противоположности друг друга, стали мужчинами, подчерпнув друг от друга самое хорошее. Так бывает редко, но бывает. Тревор набрался серьезности и открыл в себе деловую хватку, интерес. Он перестал «прожигать» деньги и вложил капитал в трастовый фонд. Сменил расслабленные джинсы на премиальные костюмы тройки и удобные туфли из кожи. Трев стал тем, кого не стыдно позвать на бранч, не боясь, что от того будет разить кислым перегаром полуночи. Этого всего не было бы, не сядь он тогда со странным, молчаливым мальчишкой, с еще более странным именем Озмунд. Озмунд научился быть «своим» в комнате, полной чужаков, от вида которых раньше у него тряслись коленки и потели ладошки. Его улыбка вызывала теперь моментальное расположение, а не желание натянуть ему на зубы брекеты. Он завел себе несколько приятелей, несколько девиц то тут, то там. Он мог спокойно сесть в кафетерии с незнакомым ему человеком и к концу двадцатиминутного перерыва – у него «в кармашке» был новый очарованный приятель. Этого всего не было бы, не сядь он тогда с взбалмошным, отвязным, свободным от всех рамок и приличий мальчишкой, с самым обычным именем Тревор. Они сидели на ступеньках одного из кампусов, передавая друг другу по очереди «Макинтош», делая мелкие быстрые затяжки. Тревор дергал ногой в нетерпении и поглядывал на часы. — Ну, вот уже двенадцатый час! — Он огляделся вокруг, достал из кармана мобильник. — Подстава, чтоб их черти драли! Был бы нужен, оторвали бы с руками и ногами, а, Озми? — Трев кинул быстрый взгляд на товарища рядом. — Дай-ка, дай-ка мне еще разок затянуться. Озмунд молча протянул ему черную тонкую тлеющую сигарету. Его глаза внимательно следили за нервным и дерганным Тревором. Шиверс торопливо втянул спасительного никотину. — И че мне делать-то, а…? — Он поджал губы и направил взгляд куда-то вдаль, прищурившись. — Я ж всем отказал ради этой работы…— Трев покачал головой, сожалея о скоропостижности собственного решения. — Всем отказал. — Они не позвонят. — Да ежу, блять, понятно! Тревор подскочил со своего места, расхаживая туда-сюда. Озмунд остался неподвижным на крыльце. Шиверс растирал лицо руками, зарываясь пальцами в волосы и слегка сжимая их в руках. — Ладно! — Трев задержал ладони на щеках, наконец, останавливаясь. — Пойду к Робинсу в контору: отец обещал замолвить словечко, если будет совсем туго. Озмунд сделал глубокую затяжку. Черные глаза следили за приятелем почти неотрывно. — Хочешь сидеть в душной коморке в Нью-Йорке, играя роль? — А у тебя есть варианты получше? — Огрызнулся Трев. — Есть. — Валяй, — Тревор устало махнул рукой. Терять было нечего. — Хочешь, я дам тебе целый город? Усилия, приложенные Брайаном на то, чтобы вести машину ровно, оказались тщетны. Он тут же похоронил идею о Портленде, стоило ему увидеть красноречивый жест Дейла боковым зрением. Прокси сжал руль, чувствуя знакомое «шипение радио» в своей голове, подкрадывающееся, как крадется к мыши голодный кот. Сейчас и его самого вот-вот сцапают. Голова прокси начала работать подобно маленькому генератору, когда свет отключили во всем доме. Энергия то есть, но вот хватит ли ее на что-то путное? Хотя бы на спасение жизни? Дейл щебетал и щебетал, подобно наивной маленькой канарейке, моргая карими глазами-бусинками, но Брайан уже не слышал его. Не слушал. Голос Дейла растворялся белым шумом где-то на задворках сознания, гулкий и неразборчивый. Может, к лучшему? Отчаяние накрыло его медным тазом, который Брайан был не в состоянии поднять. Всякий раз, стоило прокси увидеть проблеск света, намёк на выход…все оказывалось миражом, очередным коридором бесконечного лабиринта. Брайан Томас чувствовал себя мышкой в опытах бихевиористов, бегающей туда-сюда, пока тем не надоест. Когда надоест Безликому? Каким-то внутренним чувством, Брайан понимал: с наступлением того дня, ему точно не поздоровится. То будет конец. Во всех возможных смыслах. Тогда ему точно не придется чувствовать еще большую вину и страх, чем сейчас. Он старался видеть плюсы, старался уходить от душащей шипастой боли, но прокси уходил шагами больной старой черепахи, боль настигала его гепардом и разрывала плоть на части. Сцапали. Слишком большой поток неконтролируемых мыслей, вопросов, догадок, лишенных логики, лишенных здравого смысла, лишенных фактической подоплёки – все это завертелось кубарем в его голове, заплясало танцем «крысиного короля» туда-сюда по стенкам разума, больно ударяясь о череп. «Что будет с Рут?» — единственное, что успел выцепить Брайан Томас, прежде чем зажмуриться, в попытке прогнать назойливую резь. Это лишь мгновение, ничего не случается в мгновения, ведь так? Он закрыл глаза и разум, вместе с его телом, перенесся в иное место. Брайан судорожно вдохнул лесной, свежий воздух. Проморгался. Ни Дейла, ни машины, ни шоссе… Вокруг одни деревья, окруженные тьмой. Картина, знакомая настолько, что, если бы ему выкололи глаза – он воспроизвел бы ее без труда из тех внешних средств, что ему остались. Небо, темно-синим куполом укрывающее его. Этот пейзаж нервировал и успокаивал одновременно. С одной стороны: он знал здесь каждый кустик, но с другой – никогда не угадаешь, а не прячется ли за этим кустиком некто, способный перегрызть тебе глотку? Брайан пошел в неизвестном направлении вглубь, пошел лишь потому, что его новая разломанная и изувеченная природа не позволяла ему существовать одному. «Так не бывает», — думал он, взращивая семена сомнений дальше и дальше. Человек всегда один. Мы приходим в этот мир одни – и уходим тоже. Не может быть такого, чтобы кто-то был искалечен и изуродован, лишен полноценной самости. Нуждающийся и обреченный. Он получил свой приговор без права обжалования. «Бывает, — прорычала в ответ Тьма, обнажая клыки и обвивая его голову темным склизким щупальцем, грозясь вот-вот размозжить череп с хрустом. — Всё бывает». Сила бессмысленна без Разума. Разум ничтожен без Силы. Прокси шел, ведомый своим странным чутьем, уже научившийся доверять ему достаточно, чтобы не задавать никаких вопросов. Ответы приходили к нему выборочно, по воле Того-Кто-Наблюдал-За-Деревьями. Брайан научился не терзаться больше нужного, он обрёл власть, о которой мечтают многие, секретное знание, которого, увы, лишены все те, кого миновала великая милость Безликого — прокси сделал свое сердце каменным. Но и камни, какими бы крепкими они были, подвластны разрушению и безжалостности времени. Что толку говорить о душе? Брайан продолжал идти, пока вдалеке не показалось что-то размытое и режущее глаз красное. Животное и рвущееся наружу, пробивающееся сквозь непроглядную тьму: и как только Брайан смог разглядеть? Пятно было искореженным, сгорбленным, дергающимся. Чем ближе он приближался, тем больше убеждался: пятно было силуэтом. Силуэтом в красном, — прокси шел к нему. Тьма вела его за невидимую и крепкую нить, подстегивая обострившееся любопытство. Он знал эти леса, и знал хищников, что обитают здесь в людских шкурах. Знал, что никто не облачался в красное. Из многих соображений. Расстояние неумолимо сокращалось, как нечто, предписанное свыше. В каком-то смысле, так и было. Ближе и ближе, мурашки «вылуплялись» на его руках, а дыхание замедлялось. Он безошибочно узнавал черты, знакомые и выученные наизусть. Ему не составило труда распознать в сгорбленной на звериный манер, одичавшей и утерявшей всякие человеческие повадки в миг, в фигуре, утратившей саму природу, фигуре…Худи уже видел такое. Худи захотел отвернуться. Если бы мог. Худи захотел уйти, нет, сбежать. Если бы мог. Он слышал звуки, малоприятные. Громкое ревностное чавканье и хруст, скольжение чего-то хваткого о склизкое, мокрое месиво. Прокатывание, измельчение мягкой и влажной материи о зубы. Его желудок тут же свернулся в тугой узел, к горлу молниеносно подкатило неприятное ощущение, заставляющее закрыть глаза. Хлюпанья и причмокивания становились все громче и громче с каждым медленным шагом, сгорбленная фигура приобретала четкость. Брайан застыл, чувствуя, как парализуется, замерзает, собственное тело. Как все внутри заледенело и замерло. Как игла благоговейного ужаса коснулась каменного сердца и раскрошила его в труху. Как он не может двинуться дальше, напуганный и зачарованный, заставший хищника за трапезой и опасающийся стать следующим. — Рут…? Чужой, хриплый и тихий голос позвал чужое имя. Нет, он одернул себя, нет, то была не Рут! Рут такое не ест. И сердце его тяжелой наковальней ушло в пятки, когда голова медленно, нехотя поднялась на зов, а с ней и зеленые глаза. Ее зеленые глаза. Радужка, сочащаяся неоновым ядом. На женских губах волчьей ягодой расцвела широкая улыбка. Мелкие тонкие пушковые прядки у лица слиплись от пота и крови, обрамляя ее неестественно-бледное лицо багровым венцом. Вся она была измазана: хаотичные, рваные яркие пятна вокруг рта и на подбородке, нос и щеки, мелкие следы на лбу, оставшиеся, когда она неряшливо утирала лицо руками…руками… Брайан проморгался, делая быстрый отрезвляющий вдох. Который, в общем-то, не помог. Руками по локоть в крови, жадно запущенными в распоротую тушу с изуродованным лицом —невозможно было понять, кто это был. Кто-то явно лишенный благословения Госпожи Удачи. Ее руки свободно утопали в багряном море. Он не видел их: розовые внутренности скрывали ее запястья и пальцы, ворошившие все, до чего Бишоп могла дотянуться. Рут сидела на сырой, черной земле, подогнув под себя колени, облаченная в тонкую алую тунику, обнажающую плечи и выступающие ключицы. Брайан знал: она не носит красный. Ее ноги – босые, в царапинах и ссадинах, покрытые толстым слоем грязи. Волосы собраны наверх как попало и разлохматились от того, что она… Охотилась? Брайан смотрел на нее, затаив дыхание и не в силах отвести взгляд от кровавой картины. Ему в самую душу глядело порождение Тьмы, широко улыбаясь, обнажая запачканные клыки. Она не прервала зрительного контакта, позволяя Худи рассмотреть, восхититься ее работой. Она терпеливо и благосклонно дождалась, пока шок спадет, пока слюна желания наполнит его рот. Рут взяла в обе руки нить кишок, плотно обхватила и подняла, как поднимают трофей. Брайан мог покляться, что ее хищные глаза горели в темноте зеленым диким огнем. Брайан был бы лжецом, если бы сказал, что этот огонь совсем не манил его. По бледным рукам медленно стекали темные, вязкие капли. Запах металла и сырой плоти, едва уловимый, будоражил его, мужчина почувствовал кислую тошноту у самого горла, опасливо грозящуюся вот-вот выйти наружу. Дикое и темное воплощение смотрело на него в ответ, ожидая. Брайан видел в ее глазах вековой голод и древнюю, неутолимую жажду. Она улыбалась, но та улыбка походила на оскал, обрамляющий звериную пасть. — Ешь. Прорычала она низким утробным голосом. Его человеческое естество воспротивилось. Если бы не его ноги, предательски приклеившиеся к земле, не дававшие ему уйти. Может, дело было не в ногах? Может, он сам не хотел уходить? Волчьи глаза буравили взглядом распоротое брюхо…Он засомневался на мгновение, но увидел у ее ног ошметки кожи. Дикарка в красном теряла терпение стремительно, она не делилась. Не любила делиться. Она была ужасна, она была первородным грехом и голодом, никто из ее окружения не узнал бы ее. И вместо того, чтобы сбежать, сверкая пятками, Брайан опустился напротив. Разве он хуже? Да, все убежали бы. Он не убежит. В хаосе и истинности, облаченная в алый, с кровью, стекающей по подбородку, как у неприученного есть аккуратно ребенка, она была прекраснее всего на свете. Сила бессмысленна без Разума. Разум ничтожен без Силы. Его разум пропел Мантру Истины, Рут торжественно поднесла к его губам окровавленные свежие кишки, обвивавшие тонкие белые руки нитью бледно-розового «жемчуга». Нужно было есть быстрее, пока мясо не испортилось. Брайан улыбнулся ей в ответ. Нельзя ее расстраивать, верно? Обхватил угощение. Кровь запачкала его руки. И распахнул пасть. Утро выдалось туманным и тихим. Легкий мороз пробежался по улочкам, покрывая брусчатку тонкой корочкой легко ломающегося льда. На окнах осел полупрозрачный кружевной иней. В воздух ощутимо прокрадывался нарастающий северный холод. Рут пила кофе на кухне. Брайан уехал рано утром, затемно, когда она еще спала. Женщина растерла предплечья руками, распространяя тепло по замерзшему, от внезапного падения температуры, телу. Дом казался застывшей инсталляцией в холодном утреннем полумраке. Без Брайана она и забыла, как одиноко тут бывает, несмотря на яркие цвета вокруг — они не могли заменить глубокой грусти и тоски, с которыми сталкивался каждый, кто был здесь. Словно это безвкусное, но ставшее уже по-своему родным место, притягивало тех, кто был одинок. Она. Брайан. Альма. Джек. Джереми. Озмунд. Джеймс. Все они странным образом или возвращались сюда, или обитали вокруг какое-то время, сами не зная почему. Что такого таили в себе стены, с цветными обоями? Разве была какая-то особенная прелесть в износившемся, старом и выцветшем ковре? Или в бесчисленном несочетающемся декоре (сойдет, если не всматриваться)? Рут безрадостно усмехнулась собственным мыслям: ведь этот дом таил в себе куда большее, чем она предполагала, только приехав сюда. Странное чувство не покидало ее, цепляясь, подобно репейнику. Мама часто говорила ей, что у женщин хорошая интуиция и повзрослев, Рут Бишоп нашла в этом некоторую правду. Однако, ей была куда предпочтительнее уверенность, в том, что конкретно она сейчас чувствует и чем вызвано возможное неспокойствие. И вот тут женщину ждала загвоздка: все складывалось так хорошо, что даже…напрягало. Безликий ушел в молчанку на несколько дней – с того самого инцидента с Кейт, ни Рут, ни Брайан не слышали «ни слова». Не то, чтобы их это расстраивало, однако попривыкшие к своеобразным комментариям, прокси насторожились. У всего была своя причина, они оба знали это, как знали и то, что другого шанса может и не быть. Тощий Человек мог запросто не выпустить их за пределы города, как это уже было в провальной самодеятельности Рут. Не то, чтобы они задумали что-то дурное. Но кто знает, возможно визит на могилу Джеймса совсем не обрадует Безликого? Учитывая то, на какой ноте им пришлось расстаться. И все же, Рут странным образом верила, что именно в Джеймсе кроется разгадка всего, что происходит вокруг. Именно Джеймс мог знать то, что даст им с Брайаном «фору» на победу…кого? Культа? Безликого? Рут прикусила нижнюю губу. Лучше разобраться с меньшим из зол. Все-таки, культ составляли люди (некоторые даже знакомые ей), что вполне упрощало задачу. Да и Безликий уже несколько десятилетий не питал «симпатий» к подобному фан-клубу, расформировав его и создав новый. Куда входили она и Брайан. Мысли без начала и конца мало радовали ее, и она решила не заострять на них свое внимание: мало ли что вызывает беспокойство, правда? Женщина списала все на плохой сон и возросшую, с воплощением их плана, нервозность. Рут собралась, нужно было одеться практично и тепло. Неизвестно, на сколько планировалось это мероприятие. «А сколько обычно уходит на поиски мертвецов?» Знакомый бархатный рокот кольнул ее голову тысячами игл, и женщина закрыла глаза, массируя виски. Недолго музыка играла. Точнее, недолго длилась тишина. «А, вот и ты. Я скучала». Рут поморщилась, подавляя в себе желание зарычать от досады. Наверное, Брайана тоже «оповестили», подумала она. Если бы она только знала, как. «Столько, сколько нужно», — ответила женщина куда-то вглубь своей головы, уже зная, что никогда не получит ответа на свои ядовитые ремарки. Было дико от того, что тишина в голове напрягала и настораживала, тогда как ранее – то было обыденностью, которую не замечаешь, до той поры, пока Безликий не одарит тебя. Она взяла с собой термос с горячим чаем на случай, если замерзнет. Надела джинсы и плотно зашнурованные кроссовки – которые не жалко запачкать и отмывать от прилипшей земли и грязи. Куртка наверх и собранные в высокий хвост волосы – чтобы не мешали. Озмунд ждал ее у границы чащобы и города. Медленно подтягивались другие добровольцы, зевая и растирая замёрзшие конечности, дуя на ладони, выпуская клубы пара изо рта. Возле леса уже собралось несколько человек, разбившихся по группкам и болтающих о том, о сём. Бишоп приметила знакомые лица, быстро поздоровавшись коротким кивком головы. Настроение у собравшихся было не то, чтобы радостное. Люди слегка хмурились, переминаясь с ноги на ногу, кусали и облизывали сухие губы, оглядывались то в одну сторону, то в другую. То была необходимость, жест, который не терпел отлагательств – они и так достаточно ждали. В глубине души, Рут поймала себя на возникшем странном уважении к Озмунду. Его не было в городе, когда Барбара «пропала», и все же – так быстро организовать поиски, словно, все, что ему требовалось – это щелкнуть пальцами и…отчасти, так и было. Женщина быстро напомнила себе, по какой причине желания господина Мортера исполняются столь охотно. И все равно, это не могло не вызывать некоего трепета. Она подумала о том, каково это: иметь влияние, столь сильное, способное собрать так много людей разом. И пусть какая-то часть (большая или меньшая) этой власти была окрашена алым, кровью чужих детей — это все еще была власть. По меркам поисковых отрядов, это нельзя было назвать толпой, но по меркам Лаленбурга – это было достижение. В основном взрослые и несколько подростков собрались в это ранее морозное утро. Рут слабо улыбнулась, окидывая взглядом компанию молодежи, разливающую горячий чай по стаканчикам. Было трогательно, что они пришли в такой час. Чета Мур, разумеется, тоже была среди собравшихся. Мейси стояла, закутанная в платок, разговаривая с какой-то женщиной негромко и кивая головой. Женщина позволила себе пару раз дружески коснуться плеча миссис Мур, Джон стоял рядом, мрачнее тучи – мало что изменилось с их первой встречи, подумала Рут. Блеклые, спрятанные под дрожащим покровом слез, пустые и бесцветные глаза матери, озлобленный на весь мир и себя, в первую очередь, отец, — яркие образы. Женщина не выкидывала их из своего разума и сердца в первую очередь из уважения к их трагедии. Причиной которой была она сама. Хотя, их вид был вполне уместен для родителей, потерявших («похоронивших»,—подсказала Тьма, рычащим шепотом) единственного ребенка. Городок казался Рут отдаленным и отрешенным поначалу, но сейчас, приятное сомнение закралось в ее душу, стоило Бишоп увидеть неравнодушных к чужой беде людей. Кто-то тоже принес чай, кофе, бумажные стаканчики, несколько пачек крекеров, крендельков, свежей, горячей выпечки. Кто-то позаботился о пледах и полиэтиленовых дождевиках. Кто-то раздавал фонарики и ленточки – подвязывать деревья. Рут напомнила себе посрывать их под покровом ночи: «Безликий и ко» навряд ли оценят подобное дизайнерское решение. Люди стояли, сплотившись небольшим кружком, обмениваясь фразами, будничными и ленивыми. — Ну чего, скоро там? Холодно… — Да, вот уже пойдем скоро. — Еще минутку подождем, — вдруг кто подойдет. — Подай-ка мне вон то печенье…вкусное. Где брала? — Сама спекла. — Не знаю, как вы, но мы еле встали. У меня давление падает от этой погоды. — Ой, и не говори. С годами все хуже. Рут задержала на них взгляд, слегка хмуря тонкие брови. Сердце испуганно пропустило удар. Кипенно-белые черепа, облаченные в черноту и грязь, в пачканные кровью балахоны. Ее сердце резко забилось, затрепетало. Женщина огляделась вокруг, беспомощной маленькой девочкой – повсюду звериные маски, в кровавых одеждах, говорящие о погоде и счетах за электричество. Звериные маски щелкали пустыми ртами, лишенных клыков. Рут была уверена, что меж собой они передавали друг другу заточенные до острия бритвы кинжалы, не чай. Прошло слишком мало времени, чтобы картина забылась, рассыпалась песком где-то в памяти. Женщина распахнула губы — крик отчаяния и ужаса никак не шел наружу, когда такой знакомый «черный балахон» в козлиной маске занес нож, она уже ринулась к ним, движимая рефлекторными механизмами своего тела, уже… — Рут? Собственное имя помогло вынырнуть из плена мрачных грез. Подошедший Озмунд аккуратно коснулся ее плеча, возвращая в реальность. Нет, не было никаких культистов в ритуальных одеждах…по крайней мере, сейчас. Только горожане. Те же, что были и мгновение назад. «А есть разница?» Спросил Тот, Чей шепот был знаком до боли в костях черепа. Рут пожалела, что не может залезть в свою голову и достать его оттуда. Настанет день, когда Бишоп среагирует и…что ж, представить реакцию людей не трудно. Женщина, отвечающая самой себе — такой быстро найдут местечко в мягкой комнате с белым интерьером. Воображение играло с ней в непредсказуемые и жестокие игры, не руководствуясь никакими правилами. Бишоп помассировала пульсирующие виски. «В холодное время года с ритуалами туго», — напомнила женщина себе, поворачиваясь к Озмунду с дежурной и заготовленной заранее улыбкой. — Доброе утро. — Все в порядке? — Он обеспокоенно, но не выходя за рамки приличий, оглядел ее. — Мне показалось, будто вы… Рут позволила себе отмахнуться. Мало ли, что ему показалось. Чем ближе она подпускала его к себе – тем хуже для нее самой. Рут держала эту мысль в своей голове так крепко, словно та была прибита гвоздями. Она знала, что Озмунд опасен. Что он не тот, за кого себя выдает. Как и она сама. Было противно, что Бишоп позволила себе так легко очароваться его вежливостью, но пелена недолго укрывала ее глаза. В миг, когда Брайан рассказал ей про иконы без лица и кое-что еще, куда страшнее, чем авторская живопись их матери. — Я не знала, что тут кормят. Озмунд усмехнулся, и усмешка эта вышла до больного добродушной. Почти настоящей. Рут не могла расслабиться рядом с ним. Каждое мимолетное движение, каждое сокращение мышц на точеном бледном лице подвергалось ее дилетантскому анализу. Нет, талантом профайлера Рут явно не обладала, как не пыталась. Ее мысли крутились вокруг слов Джека и ощущений Брайана — Озмунд воняет. Она совсем не чувствовала этого, напротив, тонкий аромат мужского одеколона хорошо сочетался с его опрятным видом. И ей отчаянно хотелось понять: что такого они нашли в его запахе, что заставляло их выражаться так резко? «Должно быть, смерть», — подумала она. Разве смерть может пахнуть приятно? Навряд ли. «Дурная кровь воняет», — вторила Тьма, вонзая клыки ей в мозг и пуская яд в сознание. Рут не поняла значение этого выражения, как и половину того, что ей удавалось получить «оттуда». Все приобретало смысл слишком поздно и, если Бишоп хочет научиться брать преимущество в ситуациях, ей лучше овладеть языком этих странных символов. Как можно скорее. — На сытый желудок как-то лучше ищется, согласны? — Согласна… «…что вы ни черта не найдете». Женщина повернула голову и среди небольшой толпы ее взгляд выцепил хорошо знакомую бритую макушку. На сердце странным образом полегчало. «Джереми!» Она едва сдержала порыв подойти. Рут так давно не видела его. Не было…времени. Мальчишка пришел не один: рядом, покуривая и что-то бормоча, стоял Гарольд. Их взгляды пересеклись, Рут улыбнулась и помахала ему, Джереми кивнул в ответ. Цепкие омуты глаз Озмунда проследили за ней и за тем, кому была адресована ее улыбка. — Рад видеть, что вы освоились. — Без Джереми было бы тяжелее, — призналась Рут и только потом осознала, что только что слетело с ее языка, в миг, когда сердца коснулась горечь тоски. Если бы Озмунд только мог знать, сокрытое за этой фразой, хотя, учитывая истинные мотивы, его неведение было только к лучшему. Бишоп вовремя одумалась и прикусила язык: не хватало еще раскрыть ему все ее слабые места и поставить мальчишку под удар. Чем меньше этот человек знал про нее, особенно правды, – тем, несомненно, было лучше. Она подобралась, застёгивая молнию выше, словно можно было спрятать душу за курткой, как за броней. — Ваша сестра не придет? Лицо Озмунда слегка помрачнело, тёмные брови сдвинулись на переносице. Его широкая челюсть очертилась от напряжения, стала жестче. Слова вышли быстрыми и заточенными лезвиями. — Нет. Она не выходит. «Отлично!» — подумала Рут с неведомым спортивным азартом, едва сдержав победную ухмылку. Она нечаянно, по глупости и неосторожности, раскрыла ему свою карту, но вместе с тем нащупала кое-что явно болезненное. Совершенно случайно. Навряд ли в том была виновна ее «искусная» манипуляция, скорее — слабость Озмунда. Слишком большая слабость. Один-один. Горожане не оставили без внимания их явно выделяющийся тандем. Рут заметила, что остальные не подходят к ним, то ли из-за страха перед Озмундом, то ли из-за непринятия ее самой. Люди кидали быстрые взгляды, шептались, передавая друг-другу тихий рокот и прикрывая рты руками, словно такая была эстафета. Женщина не знала, что так зацепило их внимание, и кто шептался: праздные горожане или преданные культисты? Она нахмурилась, ругая себя за то, что не может распознать их мимолетный шепот. Брайан бы распознал. Безликий не торопился комментировать, хотя, с удивлением для себя, Бишоп отметила, что Его реплики как раз могли бы натолкнуть ее на необходимую тропу размышлений. Древнее существо, что подчинило ее себе нельзя было назвать милосердным в классическом понимании этого слова, однако, Рут не сомневалась, что и у Него были свои мотивы. Нужно только научиться понимать Его. Как понять Того, Кто стоит выше человеческой природы? Рут знала только одну такую ипостась, и имя ей – Господь. Но, как известно, и Его пути неисповедимы. Озмунд и его предки перестали быть милы Тощему Человеку и оба прокси ломали голову над хронологией, причиной и следствием. Рут задумалась: «могла ли Кейт быть в курсе этой истории?» Учитывая ее положение, вполне могла, но, разумеется, не сказала бы. В любом случае, сейчас это было не столь важно, и Рут отдала Озмунду должное: для «сближения» он выбрал очень безопасную и формальную территорию. Женщина хорошо помнила их первую встречу (забудешь такое!), тихий шелест слов близнецов, слишком точных для случайностей. Какова вероятность такого? Ничтожная. Никаких вольностей, однако придется зрить в оба, зная его, не исключены различного рода «капканы» и двойные послания. Рут не горела желанием разгадывать загадки. Однако игра продолжалась. Игра, в которую ни Озмунд, ни Рут искренне не желали играть. Правила приличия обязывали «ломать комедию», но, кто знает, как выглядело бы их взаимодействие, когда упали бы все рамки? — Вы так помогаете, Озмунд. Это не может не вызывать уважения. Он поджал губы, искренне не видя в этом особой исключительности. — Миссис Мур давно помогает нашей семье. Я считаю своим долгом помочь ей. Помочь…любому из жителей. Согласитесь, лучше держаться вместе? Рут кивнула, удивленная его позицией. Женщина слегка нахмурила брови, когда он отвернулся: искала терновый подвох. Ее насторожило слово «помогает». Разве так говорят про обычных… (Бишоп нахмурилась, припоминая: кем она там была?) экономок? Да и много ли известно миру «людей у власти», кто столь альтруистично смотрел на мир? Рут попыталась припомнить: не вышло. А Христос был не в счет. Это исключение, а не правило. И что-то подсказывало женщине, что потомок основателей был вторым, никак не первым случаем. Они вошли в лес. Знакомый аромат терпкой свежей хвои окутал людей. Осевший мороз открывал в чащобе нечто новое, углублял до черноты, облагораживал и без того красивый зеленый цвет. Изумрудно-зеленый. Ели и сосны распушились, распахивая свои объятия. Объемные иголки скрывали голые стволы других деревьев и уродливо выпяченные, извилистые, толстые корни. Земля, припорошенная тонким пухлым снежком, словно бисквит, аккуратно присыпанной сахарной пудрой руками умелой хозяйки. На ней оставались отчетливые, бугристые следы подошв, стоило только сделать шаг. Снег тут же таял, оставляя рельефный чернеющий отпечаток. Голова почти не болела, наоборот, природа казалось более живой, более располагающей, чем статичный, сереющий и увядающий город. Замерший и тихий, он остался где-то позади: вскоре, стена вечной зелени поглотит однотипные домишки, возвращая людей туда, откуда они ушли миллионы, миллиарды лет назад. Напоминая им о единении. О чем-то большем, чем ужин за искусственно-цветным экраном и пресной пище, разогретым на скорую руку полуфабрикатом, из чего-то, отдаленно напоминающего мясо. О чем-то большем, чем деньги и пороки, возникающие из-за них и благодаря им. О возвращении. О неизменности, несмотря на парадоксальность времени. О вечном. Годы и века сменяют друг друга, меняются деньги, растут или падают цены, люди остаются порочны и просят о прощении. Только деревья продолжают расти, только снег продолжает покрывать землю. Что сейчас, что сто лет назад. Никто не стремился уходить далеко, и Бишоп напряглась: не хотелось завести всех этих людей в лапы Кейт или самого Хозяина Леса. Они, несомненно, оказались бы рады, столь щедрому гостинцу, возможно, Рут «отстегнули» бы премиальные, однако женщина пока не планировала унести жизни доброй половины города разом. Озмунд Мортер подал голос, меряя холодную землю небольшими «пробующими» шагами. Что ж, никто не запрещал вести милую светскую беседу параллельно с поисками. Вопрос в том, что этот человек понимал за милой светской беседой? Женщина знала, что ответ может ей не понравится. Как и все, что так или иначе касалось потомка основателей. — Ваш приятель, видимо, занят. — Верно: Эд смотрит машину. Ответ слетел с ее уст молниеносно и буднично, Рут похвалила себя за убедительность лжи. Раньше ей пришлось хотя бы потренироваться пару раз, чтобы фраза, вроде этой, слетела с ее языка так непринужденно и легко. Все меняется, и она тоже. — А вы? — Чего? — Вы заняты? Рут не поняла, что именно скрывалось под этим вопросом. Она потупила взгляд, поворачиваясь в сторону Озмунда, надеясь, что его выражение лица даст ей подсказку. Не вышло. — Н-нет… Промямлила она неловко, надеясь, что это устроит его. — Может, составите нам с сестрой компанию? Мы так устали ужинать вдвоем. Она не смогла отказаться. Рут сама подписала себя на все это еще тогда, в администрации, когда вызнавала про возможный визит и прочее. Брайан ведь говорил ей, он же говорил: «не лезь». Полезла – вот и получи. Поздно отступать. Ужин с Озмундом и его сестрицей-отражением, в треклятом, разваливающемся доме, что может быть лучше? Их небольшой поисковой отряд бродил по лесу добрых пару часов, заглядывая под каждый кустик, каждый ствол. Рут старательно имитировала деятельность, избегая взглядов в сторону родителей Барбары и в сторону Джереми. Было стыдно. В глубине души Рут Бишоп была рада, что хоть перед кем-то она еще способна чувствовать стыд. Значит, еще не все потеряно? Верно? Она очень старалась найти интерес в разглядывании земли, словно там могло бы быть что-то важное. Останки Барбары, например. Наконец, было решено сделать небольшой привал. Отогреться и перевести дух. Решить: есть ли смысл заходить дальше, глубже в дебри? Снег был совсем некстати. Да и горожане совсем не ищейки, — искали то, чего нет и в помине. Какой сыщик такое найдет? Рут посчитала, что будет совсем невежливо не поздороваться. Женщина улучила момент, когда Джонатан Мур отошел к компании мужчин на перекур и подошла к его жене. Снежок тихо хрустел под ее осторожными шагами. Ей не хотелось сталкиваться с отцом Барбары наедине, казалось, что Джон прочтет ее, как открытую книгу. Увидит в ее глазах то, что не должен видеть. Мейси была ослеплена горем. Она видела лишь пелену собственных слез и дрожащий, расплывающийся мир. Для Рут вынести это было куда легче, хотя, имей она хоть какой-то выбор, то не выбирала бы совсем. Меланхоличное выражение лица матери Барбары вновь тронуло ее сердце и Рут сожалеюще улыбнулась: — Миссис Мур…добрый день. Помните меня? Мейси Мур тихо кивнула, быстрыми движениями утирая покрасневшие глаза. Мокрые дорожки не прекращавшихся слез не успевали высохнуть на ее лице. Выцветшие глаза смотрели в никуда, сквозь людей, сквозь деревья и ветер, высматривали единственную и драгоценную дочь. Словно она вот-вот выбежит навстречу, зазвенит ласковым колокольчиком и разгонит нависшие свинцовые тучи. Было жаль разочаровывать ее — тучи никогда не уйдут и солнце больше не вернется в эти края. Мейси шмыгнула носом, покрасневшим на кончике и у крыльев. Торопливо приложила мятый платок, уже принявший форму ее сжатой руки. Проморгалась, влажные ресницы оставили несколько мелких капель у ее глаз и исчезли на сеточке «гусиных лапок». — Все красавицы бегут с этого места без оглядки, — миссис Мур оперлась ладонью о ствол дерева. Тонкая улыбка, пропитанная горькой грустью, задела Рут. — Почему? — Аккуратно спросила Бишоп. Она не смогла сдержать галопом пронесшегося любопытства. — Тускло тут. — Мейси поджала губы и повела плечами. Она старалась держать лицо, старалась, да никак не выходило. — Марси тоже сбежала впопыхах. Вот она есть – а вот уже и нет. Рут нахмурилась и насторожилась. Возможно, она лезла не в свое дело, а возможно, Мейси Мур было так плохо, от того, что ей было не с кем поговорить об этом. Просто не с кем поговорить. Когда подкрадывается горе, то повседневная жизнь уходит куда-то на далекие задворки за сцену, совсем не обещая вернуть прежние краски и ощущение приятного постоянства. Ты слишком занят, слишком истощен и слишком измучен, чтобы заметить это. Ты слишком долго возвращаешь это в свою рутину обратно, как растение заново проращивает стебли, после того как их обрубили под корень. Рут была должна ей, после того сумбура, что она устроила в их доме. «Пора переставать портить здешним жизнь», — сказала она себе уставшим и хриплым тоном Брайана. Ей не хватало его, странно, но это было так. Она все хмурилась и хмурилась, направляя свое «чутье» на то или иное явление, вот только без толку. Как было бы хорошо, окажись здесь Брайан: она бы не гадала над каждым словом этого трижды проклятого змея Озмунда, она бы знала, как себя вести, она была бы не одна – волчица в овечьей шкуре, среди блеющих послушных горожан, она бы видела его глазами и тогда… Не совершила бы ошибок. Совсем как раньше, когда она была нормальной. Когда она была человеком. — Кто такая Марси, миссис Мур? — Марси. Марселинн. — Губы Мейси Мур произнесли это имя с тихим придыханием. — Мама…Мама Джереми. — Рут тихо и понятливо хмыкнула, стараясь не выдавать искреннего удивления. Ни Гарольд, ни его внук никогда не произносили при ней этого имени. Никто в городе, кроме одной разбитой матери, не произнес этого имени. Возможно, в их маленькой семье оно стало чем-то вроде табу. Рут не судила: в каждой семье есть такое имя. Тихий, слегка хрипящий простудой, голос Мейси Мур дополнил: — Красивая, живая. Как танцующий огонёк. Жаль, что уехала…мальчику без нее совсем тяжко. Мейси продолжала тяжело дышать, опираясь на дерево. Блеклые глаза со светлыми ресницами ухватились за видную среди толпы черноволосую фигуру Озмунда. Ее печаль странно быстро улетучилась, растаяла снежинкой о теплую ладошку, стоило ей только заметить его. Она немного приоткрыла губы, удивленная и обрадованная одновременно. — Ох, господин Мортер все же остался. — Да, мы пришли вместе. — Кивнула Рут и глаза Мейси заинтересованно сверкнули, смотря на нее по-другому. Нет, ей показалось…— Вы давно работаете там, миссис Мур? — Сейчас пока не работаю – болею вот, а так давно…давненько. Еще родителей их застала. — Выходит, несколько лет? — Да, несколько лет. — Мейси закивала и закуталась в шарф плотнее. — Хорошие они. Мистер Мортер очень понимающий, очень благовоспитанный, совсем как его отец. Таких сейчас мало. К тому же, не женат. Помню вот, приболела, хуже, чем сейчас, но моложе была и деньги нужны были. Думаю, ничего, перенесу как-нибудь. А мне, ну сами видите, на второй этаж взбираться…ой, словом, тяжесть непомерная. Я и Марси тогда взяла с собой…Хозяева одобрили. У нас с ней еще тогда детей не было, так что где-то…может лет пятнадцать-шестнадцать назад? Я думала, вместе легче, веселее. Вот только, недолго она там задержалась. Не поладила с хозяином. — С Озмундом? — Нет-нет, с отцом. С Ричардом. Потом, конечно, наладилось у нее все. Встретила своего этого и родила мальчика. — Кого встретила? — Рут затаила дыхание. — Не говорила, представляете! Не любила о нем говорить, а может и правильно: городок-то у нас маленький, сплетни только так и разлетаются. — Мейси облизнула губы и вытерла платком кончик носа, тихо шмыгая. Все-таки, сплетни – хороший обезбол. Жаль, недолгий. Она понизила голос, так, чтобы никто точно не услышал. — Знаете, Марси помоложе меня была…сильно помоложе. Рут собиралась было что-то еще спросить, да только ее отвлек звук нарастающей перепалки. Женщины быстро обернулись: Джереми, с разъяренными горящими глазами, толкнул Озмунда в грудь. До этого ухмылявшийся мужчина моментально помрачнел и шагнул на него. Подоспевший вмиг Джонатан Мур аккуратно и спешно увел Озмунда под руку, Гарольд оттащил внука за шкирку, усаживая (толкая) на упавшее бревно. Рут тут же подскочила к мальчишке, напуганная. — Ты что творишь? Джереми, только успокоившийся, подорвался с бревна и поддался вперед. Словно бык, увидевший красную тряпку. Рут выставила руки, удерживая его. Если бы не «дар», женщина навряд ли помешала бы ему. Он едва не сшиб ее с ног. Дело было не в силе, а в неожиданности. Юношеский пыл мог дать фору любой супер-способности. — А че он! — Джереми кричал через ее плечо, вытянув шею. Рут старательно пихала его обратно. — Только пиздеть и можешь, говноед! — Юноша! — Джонатан Мур послал в сторону мальчишки строгий взгляд. Озмунд мрачновато и скользко ухмыльнулся, насмешливо бросая в толпу мужчин что-то про «белое отребье». Рут не расслышала. К его счастью. Люди разделились на два лагеря. Точнее: большинство окружили Озмунда, осуждающе и вместе с тем сочувственно поглядывая на Джереми. Рут и Гарольд прикрывали его, удерживая от необдуманных действий. Никто не слышал, что они сказали друг другу, но судя по довольному лицу главы города, злорадно наслаждающимся моментом, Бишоп быстро поняла, кого на самом деле «довели до ручки». Колкие и липкие взгляды, предназначавшиеся только двоим, коснулись и самой Рут. «Так не бывает», — с обреченной тоской подумала она, сплоченность горожан уже перестала вызывать трепет и вызывала лишь нарастающее возмущение. «Бывает, — Тьма дала ответ, касаясь ее мозга холодной и острой иглой. — Всё бывает». Ей отчего-то стало до неприятного обидно: неужели никто больше не хочет встать к мальчику, успокоить его, привести в чувство? Женщине думалось (и ее род деятельности, несомненно, наложил на это определённый отпечаток), что это взрослый человек должен быть «голосом разума», и даже если так сложилось, что подросток вспылил – не стоит провоцировать его сильнее. Не стоит идти на него в ответ, засучивая рукава без крайней необходимости. Какой в том толк? Джереми – мальчишка, малолетка, даже не закончивший девятый класс. Озмунд явно сплоховал, выбирая себе оппонента. Очень понимающий, очень благовоспитанный, «совсем-как-отец» потомок основателей сейчас стоял и едва ли не скалился, демонстрируя ровный ряд верхних зубов и упиваясь моментом. «Благовоспитанность так и прёт», — подумала Рут разочарованно. Разве так себя должен вести взрослый человек, мужчина? Радоваться, ухмыляться тому, что разозлил парнишку, так еще и прилюдно? Есть люди, рожденные с манерами, с тактом. А есть те, кто их на себя нацепил. Рут быстро поняла, к какому кругу принадлежит Озмунд. — Иди сюда, иди! — Джереми продолжал бесноваться, впиваясь взглядом в одну злосчастную фигуру. — Хоть раз, сука, по-мужски себя поведи, чмошник! Горожане осуждающе качали головами: — Гарольд, ты следил бы за мальчиком…— негромко, но снисходительно пробормотала какая-то женщина. — За мужем своим следи, Эшли! — Гаркнул в ответ хозяин бара, женщина зарделась и ушла в толпу. Рут вздохнула: если это не прекратить, то поиски Барбары превратятся в мордобой. Озмунд, к ее искреннему и глубокому удивлению, не предпринимал решительно ничего. «Урод», — подумала она, крепче сжимая плечи Джереми и переводя на него глаза. Гарольд отошел в противоположный конец леса, чтобы успокоиться самому. Возраст давал о себе знать, несмотря на то, что старый хозяин бара старался. Судя по всему, он доверял Рут достаточно, чтобы оставить ее наедине с Джереми. Такое бывает: взрослые тоже устают. — Послушай меня, — ей пришлось тряхнуть его, чтобы он обратил на нее внимание среди всеобщей какофонии голосов. — Послушай. Ты сейчас ничего не добьешься. — Джереми быстро и часто дышал, его зрачки бегали по ней. Он открыл рот с шумным вдохом, собираясь перебить ее, но Рут качнула головой. — Послушай. Он провоцирует тебя. — Рут смягчила хват на его напряженных плечах. — Что он тебе сказал, что? Она готова была сама пойти и на понятном языке объяснить Озмунду, что тот сделал не так. Только после того, как Джереми успокоится. — Да ниче он не сказал! — Джереми психанул, дернувшись вперед и шумно выдыхая. — Неважно. — Хорошо, не говори. — Рут примирительно кивнула. — Не реагируй на него. Он этого и хочет, видишь, как улыбается. — Да гандон он! Конченный. — Не спорю. — Шепот слетел с губ и пар ее горячего дыхания остудил Джереми. — А че вы с ним тогда?! — Прошипел он в ответ, щуря темные глаза. — Что? — Зачем с ним пришли? Рут знала, что не должна, что Брайан не одобрил бы, что это только усложнит все, но…Бишоп не выдержит хранить от Джереми еще один секрет. Не после того, что они пережили в ее доме. Женщина зашептала вновь, ее белые костяшки покраснели от холода, пальцы занемели. Ей было все равно, лишь бы он услышал ее, лишь бы не смотрел на нее так…Так словно Рут предала его. Ведь она не предавала. — Джереми, я скажу тебе, но только тебе, только по секрету и только если ты успокоишься. Умеешь хранить секреты? Джереми магически считал тягучую трясину отчаяния и печали, скрытую в зелени ее глаз и коротко кивнул: — Умею. Они ушли глубже в лес, подальше от взглядов и перешептываний. Рут знала, как это все выглядит со стороны, любопытные, злые и настороженные глаза прожигали их спины. Пускай так будет, пускай. Джереми сполз вниз по рельефному, шершавому стволу дерева, вытягивая длинные ноги вперед и проходясь ладонями по бритой голове. Рут задержала взгляд на его бледном лице – пурпур синяков пробрался глубже, разросся, как сорняк. Он почти не спал. Интересно, о чем он думал, ворочаясь бессонными ночами в холодной и жесткой постели? Интересно, искал ли он ее, куколку в розовом, рыскал ли раненным волком по округе, надеясь учуять хотя бы запах ее «Москино Бабл-Гам»? Пялился ли в экран сотового часами, зависал на ее страничке, где время выхода из сети так и не изменилось за прошедшие дни? Смотрел ли на фотографии, где карамельные локоны подсвечивались золотом, где улыбка, лишь улыбка, могла заставить его сердце биться быстрее? Хорошо, что Мейси Мур говорила тихо. Его сердце наверняка разбилось бы и заныло от боли, как вечно незаживающая рана. Но вовсе не от того, что «все красавицы бежали с этого места». А от того, что они обе были единственными, настолько дорогими, бесценными…обе были настолько далеко, за гранью достигаемого. От того, что он больше никогда не увидит ни одну из них. Рут понимала, что Джереми убил бы Тревора голыми руками, расскажи она ему. «Хоть что-то я сделала правильно», — подумала женщина, делая глоток обжигающе-горячего чая. «Я сделала это для тебя и для нее тоже. Я сделала это для себя». Рут повернула голову, находя стоящего к ней спиной Озмунда, решившего устроить аудиенцию прямо в лесу. Горожане облупили его, задавая бытовые вопросы один за одним. Господин Мортер, естественно, благосклонно отвечал. Женщина тихо усмехнулась, грея замерзшие руки о теплый термос. «И сделаю еще». Тишина была недолгой, Рут собиралась с мыслями. Обычно дети признавались ей в чем-либо: прогулял, не сделал домашнее задание, специально наелся кофе, чтобы подскочила температура. Ей не приходилось объясняться перед кем-то младше и…уязвимее. Но это не значит, что она не хотела. — Мне от него…кое-что нужно, к сожалению. — Призналась Рут тихо и сокрушенно. Без лишних деталей вроде: «Безликий монстр из леса убил Барбару, да, представляешь, так бывает, монстры существуют и ломают маленьких девочек как спички», «я стала частью этого монстра и, если я попытаюсь сбежать, – вы все умрете», «Озмунд и Джулия потомки основателей, но не только города», «есть причина, по которой у вас так понижена демография – она тебе не понравится» и так далее. — Приходится играть по его правилам. Пока. — Ясно. — Мальчик безрадостно хмыкнул. За те дни, что она не видела его, Джереми как будто бы стал еще выше. — Надолго? — Не знаю, надеюсь, что нет. — Любите его? Его отчаянно выпаленный, прежде чем он успел подумать, вопрос, слегка застал ее врасплох. Рут покачала головой, усмехаясь – ни один ответ за сегодня не давался ей так легко и искренне: — Нет, Джереми, совершенно нет. — Она постучала по свободному месту рядом с собой. — Иди, присядь. Иди сюда, иди. — Он придвинулся ближе, обессиленно утыкаясь лбом в ее плечо и закрывая глаза. Рут обернула вокруг него руку, аккуратно поглаживая. — Я скучала по тебе, знаешь? Он тихо промычал. — Я тоже. — Возьми чай, согрейся. Губы синие совсем. Юноша взял с ее рук термос. Сделал глоток и благодарно кивнул. — Ты как в этом вышел из дома вообще? — Рут взяла меж пальцев ворот его распахнутой кожанки. — На улице минус, где твоя куртка? Он молча пил чай, Рут вздохнула, стягивая с себя вязаный колючий шарф и обматывая его вокруг голой мальчишеской шеи, бормоча что-то про шапку. Джереми позволил молочному запаху мыла «Дав» обволочь его, позволил ее ворчанию остаться где-то в памяти, как нечто новое, неизвестное и почему-то приятное. Он почти подумал о том, чтобы одеваться теплее, чтобы она похвалила его. Чтобы она не переживала о нем. — Как в школе? Как математика? — Лучше, школа – отстой. Только штаны просиживаю. — А где не просиживаешь? — В мастерской. Там интересней. И деньги платят. — Учись лучше. Потом больше заработаешь, без диплома мало кто хорошо платит. — Я устал, мисс Бишоп, — тихо признался он, кружа чай в жестяном стакане. — От чего устал? — мягко спросила Рут. — От этого…всего. Серо, грязно, сыро. Пропитые заплывшие рожи в баре. Одно и то же. Каждый день. — А чего хотел бы? — Солнца. Много солнца. Больше зелени, а не этих колючек. — Джереми легонько пнул от себя шишку. — Хочешь к солнцу? — Угу, — промычал он вновь. — Давай…давай, если дедушка разрешит, я отвезу тебя, как закончу со своими делами. Хочешь? Поедешь со мной? — Не шутите? Она выставила вперед мизинец. — Честное мизинчиковое. Джереми обхватил ее палец своим, впервые за все утро, улыбаясь. — Тогда поеду. Гарольд и Джереми вскоре ушли, видимо, с них на сегодня хватит. Остальные тоже стали расходиться. Никто не рисковал заходить дальше. Сочувствующая толпа провожала Мейси и Джона, не то, чтобы это помогло, но все было лучше бездействия. Шествие сворачивалось, люди прощались, обнимаясь и расходясь каждый в свою сторону. Рут продолжила идти одна – несмотря на их уговор с Брайаном, на ее секретную миссию, ей так не хотелось сейчас идти рядом с Озмундом. Женщина увидела достаточно, чтобы ее потряхивало от одного его присутствия. Однако он нагнал ее. Словно нарывался. Меньше всего на свете, Рут хотелось говорить с ним и чувство такта таяло, как масло на огне. Клыки прорезались, чесались и просились вонзиться в плоть. В его черных глазах плескалось море яда, то же, где он утопил Джереми. Рут не оборачивалась и не знала, что следующая волна настигала ее саму. — Мне так жаль, что вам пришлось видеть весь этот…позор, — зашептал он с гнилой сладостью в голосе, — однако, Рут, все тут вертится у меня один вопрос… Ее молчание и стиснутые челюсти он воспринял, как дозволение говорить дальше и только улыбнулся. Притворно-вежливый тон проехался по ее ушам зубцами вилки по пустой стеклянной тарелке, противным скрипом мела о доску. — Вам знакомо слово «груминг»? Слова подстегнули ее спину плеткой и женщину физически передернуло. Рут пропустила вдох. Омерзение, ярость, шок – все это взорвалось внутри нее по щелчку, вулканом, лава полилась по венам вместо крови и пар испускаемой ненависти застилал ей глаза. Женщина сжала челюсти вновь, оставшиеся крупицы самоконтроля едва помогали. Рут облизнула губы, вспоминая горячую кровь Тревора во рту. «Я убивала и за меньшее. Твоего друга, кстати». Может, Безликий будет благосклонен, позволив ей вскрыть его наглую глотку? Вырвать, сжать и растоптать поганый язык? Женщина остановилась, ее зеленые глаза опасно, по-змеиному, сузились. — Мне знаком мужчина, погрязший в долгах и неспособный вытащить наследие своей семьи из задницы. Она отчеканила ему через плечо, широкими шагами быстро увеличивая расстояние и оставляя гнетущую паузу за спиной. Нет смысла продолжать. Озмунд не пошел за ней. К ее счастью. Рут вернулась в дом, громко хлопнув входной дверью, наконец выпуская гнев. Раньше такого не случалось. Да, в жизни бывали и взлеты, и падения, но она могла сдерживать себя, Рут знала, на каком моменте стоило «выдохнуть». Женщина стягивала куртку, уже открывая рот, готовая поделиться с Брайаном тем, как прошла эта милая акция и только потом обнаружила, что вернулась в ту же тишину, от которой ушла этим утром. А гадкое чувство все не уходило. «Наверное, прячет получше». Вот только, прятать было нечего. Когда прокси разлепил глаза, все вокруг плыло, двоилось и…воняло. Брайан нахмурился, чувствуя под скулой плотно надутую подушку безопасности и повернул голову – обаятельный попутчик был без сознания, с разбитого лба шла кровь. Из-под капота убитой в хлам машины, искореженной, как жестяная банка, шел серый и противный дым. Осколки разбитого лобового стекла лежали у него и Дейла на коленях, в капюшоне горчичного цвета худи. Брайан отстегнул ремень и попробовал выпрямиться. Тело заныло, отозвалось скрипом плохо смазанных дверных петель. Прокси понадеялся на свою дарованную регенерацию, но он — не Рут. Как на собаке не заживет. По крайней мере, не так быстро, как того требовала ситуация. Рваным и нервным движением Брайан отворил дверь, вываливаясь на помятую траву и землю. Ему потребовался миг, чтобы просто прийти в себя, под немым укором серого неба. Он осмотрел себя, вытер руки о штаны, на всякий случай, и только после этого растер лицо. Поднялся и подобрал с земли отлетевшие от удара зеркала заднего вида. Собственное отражение глядело на него искорёженной карикатурой. Была бы его воля – он бы никогда не смотрел на себя в зеркало. Висок и челюсть порозовели и опухли, каждое прикосновение давало током. Будет синяк — меньшее, из зол. Считай, вообще не задело, зная, какими могли быть последствия. Все еще можно было исправить.Трещина, расколовшая зеркало на две половины, проходила по диагонали. Две половины смотрели на него в ответ. Брайан вглядывался в темные провалы разбитого стекла, рассеивая взгляд. Кто был виновен в том, что Дейл Дарлинг сейчас обмяк без сознания, спасенный, разве что долбанным ремнем безопасности? Худи? Или Брайан? Он открыл дверь пассажирского сиденья. Нужно было доставать Дейла осторожно – везде было стекло. Брайан отстегнул его ремень, аккуратно вытаскивая ничего не соображающего Дарлинга, обхватив того за туловище. Дейл был ненамного выше Брайана и весил примерно также. Затем прокси достал его рюкзачок, усадив Дейла возле дерева на участке, лишенном стекла. Мужское тело обмякло, опираясь на ствол, подобно тряпичной кукле. Брайан постоял так пару минут, буравя желтыми глазами черную землю. На рукав худи мягко приземлилось и тут же исчезло что-то маленькое, блеклое. Брайан поднял глаза. С неба шел снег. Прокси сплюнул на землю, быстрыми шагами сокращая и без того небольшое расстояние между собой и Дейлом. Поднял опущенное вниз лицо, хлопая того по щеке пару раз. Ничего. С тяжелым вздохом, Брайан поднялся, придерживая ушибленную поясницу. Упер руки в туловище и глядя в чащу произнес: — Все, не едем мы никуда. Его не трогай только. Я все сам сделаю, проблем не будет. Обещаю. Рут подскочила с дивана, когда дверь заднего входа тихо, почти неслышно скрипнула. Миллиарды мыслей и в два раза больше логичных и не логичных доводов, исходов событий, пронеслись в ее голове за несколько часов. Рут не выспалась и не могла сомкнуть глаз, не дождавшись его. Часы тикали, время шло, а его…все не было. Женщина вся извелась и готова была накинуться на него. Если это его очередная шутка, проверка, Бог знает что, то она…Тихий, испуганный вдох сорвался с полураскрытых губ, зеленые глаза распахнулись. Рут не решилась сделать к нему шаг, так и оставшись стоять на расстоянии вытянутой руки. Неловкая и запуганная, замершая, как лань в свете дорожных огней. Он смотрел на нее, не решаясь сдвинуться. Нечто невидимое сдерживало прокси, не позволяло зайти дальше. Нечто сомкнуло его губы и опустило волчьи глаза в пол. Неужто, стыд? Грязный, понурый, взъерошенный, на скуле пестрел алым порез, переходящий в черно-фиолетовый «фонарь», руки тоже в каких-то пятнах и крови, испачканные и закатанные рукава худи. От него воняло дымом, гарью вперемешку с потом. Коричневый полу растаявший снег прилип к ботинкам вместе с землей. Никто не решался первым разбить повисшее напряжение. Оба молчали. Слова застряли в горле, мысли совсем спутались. Женщина выгнула брови «домиком», сердцем чуя неладное. — Что…ты…— она покачала головой, закрывая ладонью рот. — Где…машина…? Он пристыженно молчал, сверля взглядом пол и собираясь духом. Тишина стала ощущаемой, гнетущей. Давила плотным вакуумом. Сейчас он скажет ей…вот сейчас…скажет…Только сделает вдох. Скажет. Рваный вдох. Скажет. — Одевайся. Приглушенно выдавил прокси, не в силах, впервые не в силах, смотреть на ее изуродованное страхом лицо. В спешке, Рут напялила только куртку, выбегая из дома налегке, даже не погасив свет. Они шли, едва не срываясь на бег, на улице хлестал холодный ливень, в далеке мурчали раскаты приближающейся грозы. Только выпавший утром снег из махрового и тонкого, стал вязким, серым. Брайан ничего не сказал ей, не проронил ни слова, пока они метались по пустым улицам. Рут ничего не понимала, но шла, позволяя холодным каплям заползать ей под одежду, падать с лица. Прокси оставался молчаливым и тогда, когда они прошмыгнули мимо охраны и стойки регистрации Лаленбургкского госпиталя. Им крайне повезло, недостаток финансирования не дал установить в коридорах камеры. Вода стекала с ее темных и длинных волос. Брайан остановил ее напротив полуоткрытой двери палаты. Они вошли и Рут, охнув, позабыв про все на свете, тут же метнулась к койке, где с закрытыми глазами лежал Дейл. Мелкие ссадинки на его лице были заботливо заклеены плотными пластырями. Он мирно и крепко спал, чистый и переодетый в больничную рубашку, укрытый одеялом. Желтый свет ночника на прикроватной тумбочке мягко рассеивал небольшую и крайне просто обставленную палату. Она резко обхватила его ладонь своей, мокрой и холодной. Капли падали на больничное одеяло, оставляя пятна. Ее большой палец нервно вырисовывал мягкие круги на большой и теплой, обмякшей руке Дейла. — Что с ним? Он жив? Что ты сделал?! — Зашипела Рут, стискивая зубы и оборачиваясь на прокси. Брайан закрыл дверь на щеколду и задвинул жалюзи. В тусклом свете ночника ее лицо выглядело таким худым и изнеможденным – Дейл ужаснулся бы, увидев ее. Дейл совсем бы ее не узнал. — Мне жаль, — признался Брайан тихо. — Он не должен был появляться. Я встретил его на шоссе, он ловил попутку, а потом я…Я потерял управление…Ты знаешь, как это бывает. Рут молчала какое-то время, напряженно глядя в пол. Как же все…невовремя. Она не знала, как смотреть Дейлу в глаза, после стольких дней молчания. Она пропала без объяснения, обрубила все мосты, все связующие их ниточки. Как ей казалось, Дарлинг просто затаит на нее обиду, съедет, заблокирует ее…Что угодно. Что угодно, только не попрет к черту на куличики. Женщина сделала глубокий вдох. Возможно, в самом начале, еще до того, как споры Тьмы разрослись в ней, до того, как горячая кровь подарила ей неизведанное наслаждение, от которого Рут бежала, но невозвратно возвращалась, возможно, она была бы рада его видеть, но теперь… Теперь все было яснее некуда. Между ней, новой ней, и Дейлом, тем же самым Дейлом, не могло быть решительно ничего. Хорошо, что он спал. Плохо, что он спал здесь. В самом неподходящем месте на земле, в самый неподходящий момент. — Машины больше нет? — Тихо и хрипло спросила Бишоп, другой рукой поглаживая щеку Дейла. На самом деле, она знала ответ. Нужно было заполнить пустоту, иначе она что-нибудь сделает…От накативших эмоций хотелось разбить голову об стекло. Так, чтобы мозги стекли вниз к полу, а осколки вонзились в лицо. Впервые в жизни, Рут почувствовала столь острое желание разорвать себя на части голыми руками. — Машины больше нет. Брайан молчал, упираясь глазами в ее сгорбленную спину, в ее дрожащее, сотрясаемое тихими рыданиями тело. Рут, не переставая, качала головой из стороны в сторону, отрицая. Гром смешивался с ее обреченным едва слышным плачем. Худи не мог, просто физически не мог смотреть на нее. Брайан чувствовал, как воздух наполняется электричеством – колючим и бьющим по коже. Черт, если бы он мог, то отвез бы Дейла туда, откуда тот причалил. Прокси слышал все отголоски ее мыслей, громче, чем-то либо. Вина, боль и страх окольцевали их сердца. Брайан сжал челюсти, стыдя, ругая себя за то, что поневоле был частью ее утрат и ее горя. За то, что почувствовал все то, что чувствовала она. За то, что не отгородил себя от этого, оставляя ее боль лишь ей одной. Он знал, он все знал, как и то, что времени мало. Нет, дело было не в медперсонале, вовсе нет. Все знали, в чем…в ком было дело. Прокси рискнул шагнуть к ней и, втянув через зубы воздух, неловко коснуться ее руки. Она не обернулась. — Любишь его? Рут ответила на выдохе: — Больше жизни. — Тогда ты сделаешь, как я скажу. — Рут медленно повернула в его сторону тяжелую голову, барахтаясь между реальностью и чем-то абстрактным, далеким. — Если не хочешь хоронить его. Хочешь? Рут отрицательно мотнула головой, кусая губы, чтобы не завыть от боли. Она зажмурила глаза, слезы все равно стекали по покрасневшим щекам. Мелкие шмыганья и рваные вдохи касались его ушей. Брайан возненавидел эти звуки тут же. За то, что они пробивались куда-то сквозь огрубевший слой. Туда, куда он считал, он знал пробиться невозможно. — Мне жаль, — зашептал Брайан, наклоняя к ней голову. Его глаза в свете ночника стали совсем жёлтыми, медовыми. Потеплели. Вот только Рут не заметила. — Я делал, блять, все, но вот он здесь. Даже не пересек границу города — уже чуть не сдох. Чуть. Безликий не будет церемониться. Знаешь, что с ним будет, с твоим Дейлом, попади он в Его лапы?! Знаешь?! Знаешь, что с тобой будет?! Рут мотала головой, закрывая, жмуря глаза вновь, позволяя солёным и горьким слезам литься по подбородку и падать на кровать. Она не могла позволить Дейлу остаться здесь, стать тем, кем она стала. Делать то, что она делала. Она любила Дейла за его свет и возненавидела бы себя навсегда, если бы позволила своему эгоизму погасить его. Брайан продолжал, его горячий, наполненный гневом и сожалением, шепот резал ей уши, попадая именно туда, где болело больше всего: — Вынесешь смотреть как он страдает? Будешь стирать кровь с его рук? Напичкаешь таблетками, чтобы спал ночами? Защитишь от Кейт, от Джека, от ебанного Озмунда? От всех? Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Такая жизнь не для него. Для кого угодно, только не для него. Дейл был славным, добрым. По-настоящему добрым. Его любили дети, даже самые маленькие, едва научившиеся ходить и агукать, они шли к нему, принимали в свои незамысловатые игры, не хныкали, когда Дейл брал их на руки. Кошки спали у него на коленях и терлись об его ноги, вытягивали голову и закрывали глаза, позволяя почесать за ушком. Собаки вставали на задние лапы, виляли хвостом и обнюхивали его. Он никогда не грубил, даже если был сильно зол или раздражен, не срывался на других, много ел и всегда просил добавки. Не спал допоздна, пересматривая старые ситкомы, заедая чизбургером. Громче всех орал на бейсбольных матчах, подскакивая торпедой, рассыпая вокруг себя попкорн. Постоянно пел в машине, постукивая по рулю в такт радио. Оставлял на чай, больше, чем нужно, открывал жестяные крышки от пива зубами. Ночами он обнимал ее, так крепко, что не нужно было включать обогреватель в их плохо отапливаемом доме. Закидывал на нее ногу, занимая почти всю кровать. Целовал ее, обхватывая ее щеки, гладя ее кожу большими пальцами. Шептал нежности в ушко, когда она стояла у плиты. Помогал проверять тетрадки, иногда рисуя от себя смайлики или приписывая фразы. Съедал за раз банку мороженого, прикладывая холодную ложку к ее бедру. Дергал ее за косичку и закатывал глаза каждый раз, когда кто-то из его друзей спрашивал о ролевых играх на школьную тематику. У него постоянно отрывались пуговицы: он крутил их между пальцами, когда думал и швы ослабевали. Рут пыталась научить его шить, но его пальцы были слишком большими, и Дейл был слишком нетерпелив, что не смог даже вдеть нитку в ушко иголки. Рут шмыгнула носом, качая головой. Когда рыдания немного унялись, она посмотрела на Брайана: — Ч-что…что я должна…сделать? «Правильно думаешь: должна», — подумал Брайан. «Знаю, не хочешь. Должна». Брайан опустился на корточки, смотря на ее заплаканное лицо сверху-вниз. Его руки дернулись, желая обхватить ее щеки и притянуть к себе и Брайан сжал всю свою волю в кулак, чтобы держать их при себе. Слова обоих вылетали быстро, зелень ядовитого плюща смешалась с медовым золотом. — Любое…любая связь с тобой – опасна. Он не из местных, это усложняет все. Ему нечего здесь делать. Только ты держишь его тут. Хочешь, чтобы он жил? Хочешь? — Хочу. — Тогда сотри его воспоминания о себе. Все. До единого. Она замерла. Раскат грома пришелся аккурат по ее разломанной душе. Молния способна расколоть дерево. Слова Брайана произвели на нее идентичный эффект. Их шушуканье привлекло внимание, должно было привлечь, и пациент медленно открыл глаза. Он сфокусировал карие глаза, тут же улыбаясь. Брайан быстро ретировался в тень, стыдливо пряча глаза. Дейл Дарлинг протянул к сгорбленной, укрытой полумраком, знакомой фигуре руку. Собаки, сбежавшие в лес, возвращались к волчьим повадкам. Хозяева могли узнать собаку, но собака не узнавала, не признавала хозяина. Его нежный шепот царапал кровоточащее сердце. — Рут…я так…скучал…я так хотел… — Дейл… — она всхлипнула, качая головой. Ей хотелось заткнуть его, убрать его с глаз долой, убрать подальше. Каждое слово, каждый взгляд, каждое касание было невыносимым. Грудная клетка стиснулась до неописуемых размеров и давила на органы. — Господи, Дейл… Его карие глаза были теплыми, незаслуженно-теплыми для кого-то вроде нее. Груз совершенного наковальней, ящиком чистого свинца свалился на плечи, заставляя Рут согнуться сильнее. — Почему…почему ты плачешь, детка? Я помогу тебе, и мы вернемся домой… — Быстрее, Рут. — Брайан подстегнул ее. Пластырь с раны срывают за секунды, мгновения. Этот случай не был отличным. Напротив, прекрасная в своем ужасе иллюстрация примера. Она обхватила лицо Дейла холодными потными ладонями. Ее голос дрожал надломленной расстроенной скрипкой. Дейл Дарлинг являл собой само воплощение жизни. Рут ожесточилась, но не настолько, чтобы позволить чему-то настолько чистому исчезнуть по ее вине. Пока. Пока не стало слишком поздно. Пока она не захотела ревностно оставить его себе, только себе. Его тело будет родным и теплым, но будет ли оно греть? Будет ли он любить ее? Он не давал клятвы «в болезни и в здравии, в радости и в горе». В грехе и невинности.Он полюбил ее нежные руки. Те же руки, покрытые слоем чернеющей грязи и алой крови, с обломанными ногтями и синюшными взбухшими венами сейчас держали его лицо. Он обожал ее зеленые, спокойные и кроткие глаза. На него лихорадочно глядели дикие, ядовитые, чужие, звериные, обрамленные красной каймой — другие. Пока она не утащила его за собой, в подземное царство вечной мерзлоты и пустоты. Пока не обратила в новую веру, заставив склонить голову перед новым Богом, темным и молчаливым, Богом без Лица. Рут качнула головой, закусывая губу до такой силы, что зубы оставили глубокий, ноющий след. Она зашипела, тихо и отчаянно, чувствуя, как что-то, в ее быстро колотящемся сердце, отрывается. Медленно, но, верно. Дышать было тяжело, грудь сдавило то ли слезами, то ли горький каменный ком встал поперек тонкой шеи. Женщина все пыталась сглотнуть, но ее горло лишь лихорадочно сжималось, выталкивая крики боли наружу. Рут подавляла их, получая на выходе жалостливые писки. Глаза болели от выплаканных слез, она пыталась утирать их какое-то время поначалу, промокшим и влажным рукавом. Тело неконтролируемо тряслось, руки сжимали ткань джинсов, в надежде, что это поможет стабилизироваться. — О, Дейл, мне так жаль…прости меня, прости… — Что? Детка…нет, все в порядке, я просто… Сама мысль о том, что Безликий будет раздирать дейлов разум хлестнула ее. Она взяла его лицо в свои ладони, интуитивно зная, что нужно делать и как. Брайан говорил ей, что прокси могут стирать воспоминания, но…прокси его профиля. Должно быть, здесь большую роль играла эмоциональная связь, глубокая и искренняя. Одна на миллион. Рут уничтожала ее своими руками. Уничтожала во благо, чувствуя под своими руками его мягкую, теплую кожу. «Нет, мой милый Дейл. Мой Дорогой Дейл Дарлинг…ты будешь жить, пусть и без меня, так даже лучше. Взгляни – разве я, она? Та, что ты полюбил? Ты смотришь на меня и не видишь ничего родного, потому что ничего больше нет. Прежняя Рут умерла. Ты можешь поискать ее останки в лесу, но ничего не найдешь. Никто ничего не найдет. Такова судьба прокси, и я приняла ее». Неотрывно глядя в его глаза, Рут зашептала: — Ты забудешь меня. Забудешь навсегда, безвозвратно. Забудешь все время, что мы были вместе. Ты будешь помнить меня, будешь, но лишь как девочку из твоего колледжа, с которой ты общался лишь раз на вечеринке, но лишь раз и только. Ты забудешь мое имя, забудешь мой запах, мой голос и мои касания. Ты не будешь больше ждать меня, удалишь мой номер, случайно попавший в твой телефон и все переписки, всех фотографий никогда не было. Женские вещи в твоем доме – вещи твоей сестры Роуз, она какое-то время жила с тобой, потом съехала. Так ты будешь думать и это не изменится никогда. Ты вернешься домой первым же рейсом, соберешь свои вещи и отправишься в Филадельфию. Ты позвонишь своему отцу и скажешь, что передумал, что все годы в журналистике – это бессмысленно. Скажешь, что хочешь работать на телевидении и помиришься со всей семьей, скажешь, что был неправ. Будешь жить. Жить не оглядываясь. Жить счастливо. Ты будешь жить счастливо, Дейл Дарлинг. Каждый момент, каждый миг твой жизни… Его веки тяжелели с каждым дрожащим словом. Карие глаза затуманились, зачаровались, как по волшебству. Мужское тело совсем обмякло. Рука, протянутая к ней, повисла, падая с борта кушетки. Рут закончила, притягивая его к себе, касаясь холодными, побледневшими губами лба, оставляя мелкие нежные поцелуи. Дейл впал в долгий сон вновь, его дыхание стало тихим и ровным. Женщина слушала, чувствуя спокойное биение сердца. Сердца, в котором больше никогда не было и не будет ее самой. Брайан проглотил похвалу, зная, что сейчас она скорее всего пропишет ему в живот и протянул ей то, что должен был отдать в доме. — Твоё. Она смерила его холодным, полным ненависти взглядом, резким движением лап выхватывая у него с рук красную коробочку. В следующий миг, подстегиваемая, задыхающаяся от боли и накатившего ужаса, она вылетела пулей, дверь за ней громко захлопнулась. Брайан нашел ее в буреломе спустя три часа. Гроза продолжала бушевать. Гром и молнии пели панихиду ее любви, когда Брайан насильно заталкивал Бишоп в глотку презент Джека. Рут брыкалась и вопила, шипела разъяренной кошкой, пинала его ногами. Ему пришлось привязать ее. Она расцарапала ему все руки, заплевала лицо, покрыла всеми известными ругательствами. Ее крик двоился, троился, множился бесконечное количество раз в голове прокси, ударяясь беспокойным эхом о стенки разума. «Я ненавижу...! Я ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу тебя! Тебя…тебя…тебя! Ненавижу!» Следующим утром Брайана, так и не сомкнувшего за ночь глаз, разбудил мягкий стук в дверь. Мужчина поднялся с пола, потирая глаза. Он не добрался до своего жалкого ночлега в виде дивана, отключившись прямо на полу. И разумеется, не потрудился одеться или, хотя бы взглянуть на себя в зеркало, перед тем как открыть. Он перешагнул через свои скинутые джинсы и смятое худи. Почесал поясницу, другой рукой прикрывая зевок. Поправил трусы. Быстро моргая и щурясь, распахнул дверь. На пороге стоял Озмунд и прокси едва сдержался, чтобы не скорчиться, словно съел что-то кислое. «Бля, старина, съеби». — Доброе утро, — сказал он, потирая сонные глаза и опираясь на дверной косяк. — Чем обязан? Озмунда Мортера, одетого, как всегда, с иголочки («по-пидорски», выражаясь словами Брайана), крайне смутил внешний вид мужчины, даже натолкнул на некоторого рода мысли, учитывая розовеющие царапины на его предплечьях и выше. Он прочистил горло, тактично уводя черные глаза в сторону. — Будьте добры, позовите… Брайан был не в настроении играть роль джентльмена. Он не выспался, не выпил кофе, не поел…Да, прокси размяк, окруженный благами цивилизации. Плевать, что он там подумает, этот Озмунд. Реально – плевать. Нет, похуй. Похуй, что он там подумает. Брайан лениво почесал у виска, выдыхая раздражение в холодный воздух. Протяжно зевнул. — Не, не выйдет. Главу города опешила его развязность: — Прошу прощения? Брайан равнодушно повел широкими плечами, скрещивая мясистые руки на груди. — Грипп. Слегла с температурой. Сейчас спит. Вам бы тоже не заразиться. Что-то срочное? Что-то происходило в голове Озмунда. Брайану казалось, что он слышал, как быстро крутились у того шестеренки в голове, но сейчас, больше всего на свете ему нужна была тишина. И пару часиков старой доброй дремы. Кажется, дело Озмунда к Рут могло подождать, раз уж тот смирился, понимающе кивая. То ли воспитание, то ли опасение помешали ему задать так и крутящиеся на языке вопросы. Что-то подсказывало: сожитель Рут не ограничится парочкой колкостей. Колоть, скорее, будет у Озмунда в животе. Этого ведь никому не хотелось, правда? Прокси не был доволен, что Озмунд зачастил к ним, однако…деваться уже некуда. Было видно, что глава города совсем не купился на его ленивую и грубую отговорку с гриппом, вот только, к счастью для Брайана, Озмунд был не в том положении, чтобы препятствовать. — Нет, подождет. Я позже загляну. — Ваше право. Будьте здоровы. — И вам всего хорошего. Стук повторился вновь, минут через десять. Когда мужчина только опустился на свой хлипенький диванчик, уже привыкшей к противной острой пружине. Брайан подавил раздраженный рык и встал, закатывая глаза. Сегодня, видимо, отмечался день «заеби меня». — Че он хотел? — Пробубнил надутый и раздраженный Джереми, абсолютно игнорируя внешний вид того, кто ему открыл. Выпроваживать очередного визитёра было легче. Брайан цокнул языком. — Ниче не хотел. Иди. Нянька твоя на больничном. Мальчишка кивнул, но потупил глаза и зачем-то потоптался на пороге: — Я не к ней…я к вам, вообще-то. Теперь настала очередь Брайана удивляться. Светлые брови слегка приподнялись. — С чего вдруг? — Вы же Эд? Киношник? Брайан кивнул. «Чтоб меня, я». Прокси не ожидал, что о его выдуманной профессии станет известно каждому встречному. Мальчишка помялся на пороге, роясь в карманах кожаной куртки. Мужчина начал замерзать. Не хотелось, в случае чего, подхватить реальный грипп. — Зайди уже. Когда входная дверь за Джереми закрылась, юноша выудил мятый лист с написанным именем телекомпании. — Знаете их? Брайан понятия не имел, что это такое. — Конечно. Он испытующе поднял глаза на юношу. Рут убьет его, если «по его» вине ее драгоценный Джереми вляпается в какую-то сомнительную авантюру. — Зачем тебе? — …надо. — Они давно закрыты, приятель. Не ликвидный, так сказать, товар. Сечешь? — Джереми мотнул головой. — Снимали всякое…рейтинги упали и т.д. и т.п. Рядовая история. Сотрудники разошлись, кто куда. — Прокси облизнул губы, прощупывая почву, почесал щетинистую щеку. —Ты кого-то конкретного ищешь? — Да…нет… не знаю…Пойму, когда найду. — Мальчик замямлил и провел рукой по бритому затылку. Откровенничать с едва-знакомым типом не было частью его утренней рутины. «Ясно. Сбежавшая мамочка покоя не дает». Разгадать мотивы, терзающие душу Джереми было проще простого. Мужчине даже не нужно было использовать свои способности, чтобы почувствовать глубину юношеской просьбы. Брайан старательно протянул пару минут ради приличия, делая вид, что раздумывает. Если этот сраный город так хочет, чтобы он поиграл роль, что ж, он поиграет. Наконец, прокси заговорил, добавляя своему тону расслабленный профессионализм. — Не думаю, приятель. Мы, люди за камерой, неприметный народец. Потому и стоим по ту сторону. Не все горят желанием не то, что лицом, — именем светить на телеке. Модно так. Типа: инкогнито, понял? Я одного знал, он только с именитыми работал. Ты это брось. Я бы рад помочь, да только нечем. Имени-то нет. А вот этого, — он указал головой на бумажку, — считай никогда не существовало. На том они и распрощались. Мальчишка явно имел какие-то надежды, получить хотя бы направление, хотя бы намек…Никак не полное обрубание всей его «гениальной затеи». Джереми побрел обратно, отказавшись от сигареты, столь любезно предложенной Брайаном-Эдом. Мальчик все никак не принимал того, что некоторые вещи, даже очень, жизненно важные ускользали от нас безвозвратно. Даже против нашей воли. Поздней темной ночью, несколько долгих дней спустя, она проснулась. Веревки слетели вместе с кроватной рамой. Брайан тут же влетел на поднявшийся шум. Она потирала затекшие запястья, темная злоба затаилась в ее глазах. На языке у мужчины откуда-то появился знакомый вкус сырой плоти.