Тридцать дней июля (2)

Ночной лагерный воздух встретил их сырой, спасительной прохладой. После удушливой, пропахшей перегаром четвёртой палаты здесь, на улице, казалось, можно было наконец-то дышать. Луна тускло освещала песчаную дорожку, ведущую мимо столовой к дальнему концу территории, где заброшенные корпуса утопали в густых зарослях сирени и сосен. Канада аккуратно вёл Украину под руку, практически забирая на себя весь его вес. Парень шёл, глядя исключительно себе под ноги, низко опустив голову в объёмном капюшоне толстовки. Каждый шаг отзывался в его теле тупой, унизительной болью, но он упрямо переставлял ноги, желая уйти как можно дальше от места, где его жизнь была сломана. Они дошли до старой, наполовину разобранной деревянной беседки у самой границы лагерного забора. Сюда никогда не доходили вожатые во время ночных обходов — место считалось глухим и скучным. — Сюда, — тихо выдохнул Канада, помогая Украине подняться на покосившийся деревянный настил. Он усадил его в самый тёмный угол беседки, защищённый от ветра полусгнившей перегородкой. Украина сразу же сжался, подтянув колени к груди и обхватив их руками — в точности так, как пару часов назад на лестнице клуба сидел пьяный, несчастный Тайланд. Круг замкнулся. Только теперь на месте сломанного человека был он сам. Канада сел на корточки прямо перед ним. В темноте карие глаза иностранца блестели от сдерживаемой, душащей ярости, смешанной с бесконечной нежностью. Он осторожно протянул руки и взял холодные, дрожащие ладони Украины в свои, согревая их. — Украина… посмотри на меня, — умоляюще прошептал Канада. Парень медленно поднял голову. Капюшон слегка съехал назад, обнажая бледное лицо с тёмными кругами под глазами и запекшейся кровью на рассечённой губе. В его зелёных глазах не было злости. В них была только мёртвая, выжженная пустыня. — Ты ненавидишь меня? — вдруг очень тихо, сдавленно спросил Украина. Голос его звучал чужой, сиплый. — За то, что я… за то, что со мной это… — Нет! Господи, нет, никогда в жизни! — Канада перехватил его руки крепче, прижимая их к своим губам. Из его глаз наконец покатились слёзы, которых он так долго стыдился. — Ты ни в чём не виноват. Слышишь меня? Этот ублюдок… я уничтожу его, клянусь тебе. Я найду способ. Но ты… ты для меня всё. Самое дорогое, что у меня есть в этом проклятом лагере. Украина всматривался в его лицо, и на долю секунды в его пустом взгляде промелькнула искра прежнего тепла. Горечь, которая разделяла их на дискотеке, исчезла. Больше не имело значения, кто и как проявляет свои отношения перед другими. Весь остальной лагерь перестал существовать. — Не уходи, — едва слышно попросил Украина, сильнее сжимая пальцы канадца. — Пожалуйста. Просто будь тут. Если я останусь один… я сойду с ума. — Я здесь. Я никуда не уйду, — Канада поднялся, сел на лавку рядом и крепко, надёжно прижал Украину к своему боку, укутывая его полами своей куртки. Они сидели вдвоём в заброшенной беседке, слушая, как шумит ветер в верхушках вековых сосен. Канада перевёл дыхание, чувствуя, как под тёплой тканью его толстовки Украина всё ещё судорожно, ломано вздыхает. Ветер за пределами беседки становился холоднее, бросая в щели старых досок горсти сухой сосновой хвои. Ночной лагерь, погружённый в глубокий сон, казался сейчас чужим, враждебным государством, от которого они едва успели сбежать. Канадец осторожно пошевелился, боясь причинить парню лишнюю боль, и сильнее натянул на него полы своей ветровки. — Замёрз? — тихо спросил он, прижимаясь губами к макушке Украины, скрытой под плотным капюшоном. Украина едва заметно покачал едва живой головой. Ему не было холодно снаружи — весь этот лед шёл откуда-то изнутри, из самого низа живота, растекаясь по венам ядовитой, парализующей стужей. Он сильнее вжался в надёжное, широкое плечо канадца, пряча пальцы в рукавах огромной кофты. В этот момент его гордость, его вечное стремление казаться сильным и независимым перед всем отрядом рассыпались в пыль. Ему было просто жизненно необходимо, чтобы его держали. Не отпускали. Защищали от той темноты, что осталась в четвёртой палате. — Он ведь… он ведь проспится к утру, — вдруг глухо, безжизненно заговорил Украина. Его голос, сиплый и сорванный, утонул в шорохе сосен. — Проспится, Канад. И сделает вид, что ничего не было. Начнёт ржать в столовой, толкать меня плечом на линейке… Как мне на него смотреть? Как мне ходить с ним под одним флагом? Канада сжал зубы с такой силой, что в ушах зазвенело. Внутри него снова поднялась та самая тёмная, разрушительная ярость, которую он с трудом подавил в корпусе. Ему стоило огромных усилий не сорваться с места, не побежать обратно и не закончить то, что этот пьяный ублюдок начал. — Тебе не придётся на него смотреть, — твёрдо, сдерживая дрожь в голосе, пообещал Канада. — Завтра утром я поговорю с Серёгой. Скажу, что у нас в палате невыносимо, что Росс пьёт и буянит. Я добьюсь, чтобы меня или его перевели. В крайнем случае — мы просто уйдём на веранду клуба или на лодочную станцию. Я не оставлю тебя с ним в одной комнате больше ни на одну секунду, слышишь? Украина молча кивнул, уткнувшись носом в чужую ключицу. Лавандовый запах от толстовки Канады сейчас был единственным, что удерживало его в реальности, не давая окончательно провалиться в удушливые воспоминания о запахе дешёвого самогона и тяжёлого, грязного тела сверху. — Спасибо… — едва слышно выдохнул Украина, и пара запоздалых, горячих слёз всё-таки скатилась по его бледной щеке, мгновенно впитываясь в плотную ткань канадской кофты. Они сидели, намертво вцепившись друг в друга, пока небо над дальним краем леса не начало едва заметно, серо-синеть, предвещая скорый и неизбежный рассвет. Небо над макушками сосен медленно наливалось холодным, свинцовым цветом. Предрассветный туман выползал из низины у реки, окутывая заброшенную беседку плотным молочным кольцом. Становилось по-настоящему сыро, но ни Канада, ни Украина не двигались с места, словно любое движение могло разрушить тот хрупкий, болезненный покой, который они нашли в этой темноте. Украина дышал ровнее, но его тело оставалось неестественно жёстким, как натянутая струна. Он неотрывно смотрел на серые доски пола беседки, сквозь которые пробивалась жухлая трава. — Канад, — тихо позвал он, и этот шёпот показался оглушительным в утренней тишине лагеря. — Да? — Канада чуть ослабил хватку, давая парню возможность вздохнуть, но ладонь так и оставил на его плече, бережно поглаживая сквозь плотный флис. — Не уезжай сразу, когда смена закончится, — Украина поднял глаза. В предрассветных сумерках они казались не зелёными, а почти чёрными, глубокими и полными затаённой мольбы. — Нас привезут на вокзал в город… Все побегут по автобусам, Росс уедет к себе… Побудь со мной там. Хотя бы пару часов. Мне нужно… мне нужно знать, что этот лагерь остался позади, а ты — настоящий. Что всё это не привиделось мне в палате. У Канады перехватило горло. Он прижал парня к себе ещё сильнее, утыкаясь носом в его холодное ухо. — Я не уеду, — горячо прошептал канадец, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этой беззащитности всегда гордого Украины. — Я сдам этот чёртов лагерный билет, я останусь в городе столько, сколько потребуется. Мы снимем комнату, где угодно, подальше от всех. Ты отмоешься, выспишься. Никто тебя там не тронет. Я обещаю тебе. Украина слабо, почти неощутимо кивнул. Слова канадца немного утихомирили ту панику, что грызла его изнутри. Город казался спасением, далёким безопасным островом. Где-то со стороны главного корпуса раздался первый, ещё робкий крик лагерного петуха, а следом за ним глухо хлопнула входная дверь — это Серёга или кто-то из поваров вышел на кухню. Лагерь просыпался. Скоро должна была заиграть ненавистная, бодрая музыка из репродукторов, призывающая всех на утреннюю зарядку. Украина судорожно сжал пальцами край толстовки Канады, на секунду зажмурившись. Наступал день, когда ему придётся вернуться в строй, надеть маску спокойствия и сделать вид, что ничего не произошло. Музыка из лагерных репродукторов хриплым аккордом разорвала утреннюю тишину. Бодрый марш, призывающий всех на зарядку, заставил Украину вздрогнуть всем телом. Время вышло. — Тебе нельзя туда возвращаться сейчас, — Канада мягко, но настойчиво заглянул под капюшон парня. — Слушай меня. Иди к старому клубу. Там, за сценой, есть каморка с реквизитом, она всегда открыта. Там тепло, и туда никто не сунется до обеда. Пересиди там зарядку и завтрак. Я сам принесу тебе поесть. Украина посмотрел на него долгим, измученным взглядом, а затем медленно кивнул. Он понимал, что показаться сейчас на глаза отряду или, тем более, встретить в упор взгляд проснувшегося России — это выше его сил. — Хорошо, — сипло ответил Украина. Канада помог ему подняться. Парень покачнулся от слабости, но, упрямо сжав челюсти, побрёл в сторону густых зарослей сирени, ведущих к заброшенному клубу. Его худая фигура в огромной канадской толстовке быстро растворилась в утреннем тумане. Как только Украина скрылся из виду, выражение лица Канады изменилось. Вся мягкость и нежность испарились, уступая место глухой, ледяной ярости. Он развернулся и быстрым, тяжёлым шагом направился прямо к первому корпусу, к четвёртой палате. В его голове больше не было сомнений или страха перед правилами — внутри горело лишь одно желание. Канада толкнул дверь палаты №4. В комнате уже царило утреннее движение. Беларусь, четвёртый житель их палаты, сидел на своей аккуратно заправленной койке и завязывал шнурки на кедах, сонно потирая глаза. На соседней кровати шевелился Россия. Он только что проснулся, сидел, обхватив раскалывающуюся от самогона голову руками, и тяжело, хрипло отдувался, пытаясь сообразить, какой сегодня день. На полу возле его ног валялись брошенные туфли. Заметив вошедшего канадца, Беларусь поднял голову и дружелюбно улыбнулся: — О, привет, Канад. А где Украина? Его с самого утра нет, я думал, он с тобой… — Белка, выиди из палаты, — перебил его Канада. Голос иностранца провучал настолько глухо и угрожающе, что Беларусь мгновенно осёкся. — Что?.. — парень растерянно перевёл взгляд с бледного, со сжатыми кулаками Канады на хмурого Россию. — Выйди. На улицу. Нам надо поговорить, — чеканя каждое слово, повторил канадец, не сводя ледяного взгляда с Росса. Россия при этих словах медленно поднял голову. В его мутных глазах промелькнула мимолётная вспышка воспоминаний о том, что произошло ночью, и он криво, вызывающе ухмыльнулся, хотя по лицу было видно, что его знатно штормит после попойки. Беларусь, почуяв, что атмосфера в комнате накалилась до предела и пахнет жестокой дракой, поспешно поднялся, прихватил свою куртку и боком выскочил в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Канада сделал три широких шага, подошёл вплотную к кровати России и сверху вниз посмотрел на него. — Ну чё тебе надо, интурист? — хрипло, с наглым вызовом буркнул Росс, снизу вверх глядя на канадца. — Чё встал над душой? Канада ничего не ответил. Вместо слов он резко подался вперёд, мёртвой хваткой вцепился в воротник расстёгнутой рубашки России и с силой рванул этого громилу вверх, заставляя подняться на ноги. Россия, не ожидавший такой бешеной прыти от обычно сдержанного иностранца, от неожиданности качнулся вперёд. Голова после вчерашнего самогона взорвалась дикой болью, но врождённая агрессия тут же взяла вверх. Он перехватил руки Канады, пытаясь отодрать от своего воротника его пальцы, побелевшие от напряжения. — Ты чё, сука, бессмертный?! — прорычал Росс, обдавая канадца перегаром. — Руки убрал! — Ты… тварь, — тихо, сквозь зубы выговорил Канада. Вместо того чтобы отпустить, он навалился всем весом и с силой впечатал Россию спиной в стену между кроватями. Глухой удар заставил зазвенеть стёкла в оконной раме. Канада зафиксировал предплечьем горло Росса, лишая того возможности нормально дышать, а второй кулак занёс для удара. — Ты что ночью сделал, мразь? Ты думал, тебе это с рук сойдёт?! — карие глаза канадца налились кровью, в них не осталось ничего человеческого, только первобытное желание размазать стоящего перед ним ублюдка по кирпичам. Россия, чьё лицо начало стремительно багроветь от нехватки воздуха и хмельного давления, оскалился. Страха в его глазах не было — только тупая, животная наглость. Он ухватился за локоть Канады, пытаясь ослабить хватку на шее, и хрипло, давясь собственными словами, выдавил: — А чё… чё я сделал? Твой недотрога… сам напросился. Весь день хвостом крутил… А как до дела дошло — сразу в слёзы? Скажи спасибо, что я… по-свойски с ним. Этот циничный, грязный комментарий стал последней каплей. Канада окончательно потерял контроль. С коротким, яростным рыком он отвёл руку назад и с размаху впечатал кулак прямо в челюсть России. Голова Росса мотнулась в сторону, из рассечённой губы мгновенно брызнула кровь, пачкая светлые обои лагерного корпуса. От мощного удара он на секунду потерял координацию, и Канада, воспользовавшись этим, рванул его на себя и швырнул на пол между койками. Россия тяжело рухнул, перевернув прикроватную тумбочку, с которой с грохотом полетели алюминиевая кружка и зубная щётка. — Вставай! — тяжело дыша, крикнул Канада, делая шаг к нему и сжимая кулаки. — Вставай, сука, я из тебя всю дурь выбью! Россия вытер ладонью кровь со своего подбородка, посмотрел на испачканные пальцы, и его взгляд стал абсолютно бешеным. Алкогольное оцепенение окончательно сдуло адреналином. Он резко, по-медвежьи поднялся с пола, тяжело дыша и буравя канадца налитыми яростью глазами. — Ну всё, пиздец тебе, Канада, — глухо пообещал Росс и, низко наклонив голову, бросился вперёд, собираясь сбить иностранца с ног. Россия врезался в Канаду всей своей массивной тушей, увлекая его за собой. Они оба с грохотом повалились на старый линолеум палаты, сбивая по пути стул, на котором ещё вчера аккуратно висела белая парадная рубашка Украины. Оказавшись на полу, Росс попытался смять канадца под себя, используя преимущество в весе, и замахнулся тяжёлым кулаком. Но Канада, ведомый чистой, незамутнённой яростью, успел увернуться — удар России пришёлся в деревянную ножку кровати, отчего та жалобно хрустнула. Канадец резко перехватил инициативу: он извернулся, нанёс короткий, хлёсткий удар локтем Россу прямо в переносицу, заставив того взвыть от боли, и тут же оседлал его сверху, прижимая мощные плечи противника к полу. — Это тебе за него, мразь! — выплюнул Канада, и его кулак снова с глухим, страшным звуком врезался в скулу России. Росс мотал головой, отплёвываясь кровью, но сдаваться не собирался. Он яростно дёрнул бёдрами, сбрасывая канадца с себя, и парни покатились по полу, круша всё, до чего могли дотянуться их руки. В разные стороны летели тапочки, лагерные блокноты и одежда. Это уже не было обычной пацанской дракой за углом корпуса — это была жестокая, безжалостная бойня. Канада дрался за растоптанное достоинство и боль любимого человека, а Россия — озлобленный, зажатый в угол собственным скотством — пытался доказать свою силу. В этот момент дверь палаты снова распахнулась. На пороге стоял испуганный Беларусь, который, услышав страшный грохот и маты, не выдержал и вернулся. — Вы что творите?! Прекратите! — в панике закричал он, видя, как Канада мёртвой хваткой держит Россию за грудки, а тот пытается свободной рукой дотянуться до горла иностранца. — Вас же из лагеря выпрут! Обоих! — Назад, Белка! — рявкнул Россия, улучив секунду, и с силой пнул Канаду в живот, заставляя того отлететь назад и тяжело закашляться. Росс тяжело поднялся на ноги, держась рукой за сломанный, сочащийся кровью нос. Его парадная рубашка была разорвана в клочья, лицо превратилось в сплошное багровое месиво, а взгляд выражал дикую, звериную ненависть. Канада тоже медленно вставал, опираясь на край койки; по его подбородку текла струйка крови из рассечённой брови, а дыхание вырывалось из груди со свистом, но в его карих глазах по-прежнему горел тот самый ледяной, убийственный блеск. — Ещё раз… хоть близко подойдёшь к нему… — хрипло, едва переводя дыхание, процедил Канада, вытирая кровь рукавом. — Я тебя уничтожу. Ты понял меня, животное? Россия ничего не ответил, лишь сплюнул кровь прямо на пол палаты и злобно зыркнул на замершего у двери беларуса. Беларусь стоял в дверях, вжавшись спиной в косяк, и переводил круглые от ужаса глаза с тяжело дышащего Канады на умывающегося кровью Россию. В ушах парня всё ещё стоял страшный грохот бьющейся мебели. Лагерная музыка с улицы доносилась сюда как сквозь вату, делая обстановку в палате ещё более жуткой. — Да что произошло-то?! — голос Беларуси сорвался на испуганный фальцет. Он сделал робкий шаг внутрь, наступая на чью-то растоптанную зубную щётку. — Канад, Росс, вы с ума сошли? Из-за чего вы сцепились?! Вы же поубиваете друг друга! Россия, шумно и хрипло дыша через рот, осторожно потрогал свой сломанный нос. Скривившись от резкой боли, он бросил на канадца быстрый, предупреждающий взгляд, в котором пьяная наглость смешалась с внезапным животным страхом. Росс понимал: если сейчас правда всплывёт наружу, Белка молчать не станет. Слишком уж чистым и правильным был этот парень, чтобы покрывать такое мерзкое скотство. — Спроси… у своего дружка, — сплюнув кровь под ноги Белке, глухо огрызнулся Россия, кивая в сторону пустой кровати Украины. — Интурист наш совсем берега попутал. Завалился с утра, начал права качать… Из-за баб, наверное, лагерных. Ревнует, сука. — Заткнись, мразь, — ледяным, дрожащим от ярости тоном оборвал его Канада. Он тяжело опёрся о железную спинку кровати, чувствуя, как под рёбрами разливается острая боль от пропущенного удара. Канадец повернул голову к Беларуси. Сердце внутри него разрывалось. Ему до безумия, до дрожи в кулаках хотелось прямо сейчас вывалить всю грязную, страшную правду. Рассказать, какое чудовище спит с ними в одной комнате. Но в ушах упрямо стоял сиплый, умоляющий шёпот Украины из заброшенной беседки: «Если все узнают… я из этого корпуса живым не выйду. Я не переживу этого, Канад. Просто молчи». Канада сжал зубы так, что на щеках заходили желваки. Ради Украины. Ради его безопасности он должен был наступить на горло собственной ярости. — Белка, — Канада выпрямился, вытирая разбитую бровь тыльной стороной ладони, и посмотрел парню прямо в глаза. Голос его звучал на удивление ровно и глухо. — Не вмешивайся. Это наши… личные тёрки с этой свиньёй. Ещё со вчерашнего вечера началось. Он просто не умеет держать язык за зубами, когда напьётся как животное. — Личные? — Беларусь растерянно посмотрел на Канаду, явно не до конца веря в эту версию, но видя, как иностранец буквально закрывает эту тему своим суровым взглядом. — Но при чём тут Украина тогда? Где он вообще? Вы из-за него, что ли? — Украина ни при чём, — отрезал Канада, делая глубокий вдох, от которого перехватило дыхание. — Его вообще здесь не было. И не говори ему ничего об этой драке, понял? Не мотай ему нервы. Россия на своей койке тихо, злорадно хмыкнул, радуясь, что канадец сдержал слово и не сдал его. Он ухватился за край простыни и принялся вытирать лицо, пачкая белую ткань багровыми разводами. А Канада, больше не говоря ни слова, развернулся, пнул ногой валяющийся на пути стул и быстрыми шагами вышел из душной, пропахшей кровью палаты. Ему нужно было срочно найти чистую воду, отмыть лицо и, главное, вернуться к старому клубу — туда, где в тёмной каморке за сценой ждал и дрожал от каждого шороха сломанный парень, нуждающийся в нём больше всего на свете. Канада быстрыми шагами шёл по коридору корпуса, не обращая внимания на редких пацанов из младших отрядов, которые испуганно шарахались от его окровавленного лица. Оказавшись в умывальнике, он открыл кран до упора. Ледяная вода с шумом ударила в фаянсовую раковину. Канадец жадно припал к струе, смывая с кулаков и лица чужую и свою кровь. Кожу на брови нещадно жгло, челюсть ныла, но физическая боль была ничем по сравнению с той удушающей, липкой несправедливостью, которая осела у него в груди. Он сдержал обещание. Он промолчал ради Украины. Но цена этого молчания казалась ему непомерно высокой. Вытерев лицо подолгом футболки, Канада выскочил на задний двор и практически побежал в сторону заброшенного клуба. На лагерном стадионе вовсю грохотала бодрая музыка, вожатые строили отряды на зарядку, но для канадца этот мир сузился до размеров маленькой каморки за сценой. Он проскользнул через боковую скрипучую дверь клуба, пропахшего старым деревом, пылью и сыростью. Внутри стояла гулкая, мёртвая тишина. Канада аккуратно прошёл за тяжёлые кулисы и толкнул незапертую дверь в каморку с реквизитом. Там, в самом дальнем углу, среди пыльных коробок со старыми костюмами и облезлых фанерных декораций, сидел Украина. Он сжался в такой плотный комок, что казался совсем крошечным в огромной канадской толстовке. Капюшон был натянут до самого носа, руки намертво обхватывали колени. При звуке шагов парень резко вскинул голову, и в его зелёных глазах на секунду промелькнул дикий, затравленный ужас животного, ожидающего нового удара. — Это я, это я, тише… — быстро зашептал Канада, закрывая за собой дверь и мгновенно опускаясь перед ним на колени. Украина разглядел его разбитое лицо, опухшую челюсть и свежую ссадину на брови. Его губы дрогнули, а в глазах появилось болезненное понимание. — Ты… ты был там? — хрипло, едва слышно спросил Украина. Его пальцы судорожно вцепились в ткань кофты на коленях. — Канад… ты подрался с ним? Зачем? Зачем, я же просил… — Я ничего ему не сказал, — перебил его Канада, бережно протягивая руки и накрывая его ладони своими. — Белка ничего не знает. Я сказал, что это наши личные тёрки. Никто ничего не докажет, Украина. Но оставить его безнаказанным я просто не мог. Украина всматривался в побитое, но полное решимости лицо канадца. Внутри него, сквозь ледяную корку оцепенения и стыда, вдруг пробилась горячая волна острой, разрывающей благодарности. Этот парень — иностранец, который всегда так дорожил правилами и своей репутацией — только что пошёл против всего лагеря, подставил своё лицо под удары и солгал товарищам только для того, чтобы защитить его, Украину, от позора. — Дурак… какой же ты дурак, Канад, — сорвавшимся голосом прошептал Украина. Он резко подался вперёд, освобождая руки, и крепко, до хруста в чужих рёбрах, обнял канадца за шею, утыкаясь лицом в его плечо. На этот раз он не пытался казаться сильным. Он просто цеплялся за Канаду как за единственный спасательный круг посреди бушующего, грязного океана, зная, что в этой каморке, за кулисами старого клуба, его точно никто не выдаст. Канада замер на мгновение от этого резкого, отчаянного порыва, а затем обнял Украину в ответ с той же неистовой силой. Он прижал парня к себе, зарываясь пальцами в его мягкие волосы под капюшоном, и зажмурился. Напряжение, державшее канадца с самой палаты, наконец начало понемногу отпускать, оставляя после себя лишь тупую, ноющую усталость. В каморке пахло сухой побелкой, старой матерчатой краской и пылью, но этот запах сейчас казался им обоим самым безопасным на свете. За тонкими стенами клуба, где-то далеко, захлебывался бодрым маршем репродуктор, объявляя конец зарядки и начало линейки, но этот шум долетал сюда словно из другой вселенной. — Всё хорошо… Теперь всё будет хорошо, я с тобой, — тихо, как заклинание, повторял Канада, покачивая Украину на своих руках. Каждое движение отзывалось болью в избитом теле канадца, но он даже не морщился. Ему было плевать. Украина судорожно, глубоко вдыхал лавандовый запах толстовки, постепенно успокаиваясь. Его объятия ослабли, но отпускать канадца насовсем он не спешил — просто бессильно уронил руки ему на плечи, оставаясь сидеть вплотную, соприкасаясь коленями. — Росс… он сильно тебя? — Украина медленно поднял голову, всматриваясь в рассечённую бровь Канады. В его зелёных глазах, ещё сонных и опухших от слёз, теперь читалась глубокая, щемящая вина. — Это из-за меня. Если бы я не… если бы я был сильнее… — Замолчи. Даже не думай об этом, — мягко, но строго перебил его Канада. Он осторожно, едва касаясь подушечками пальцев, стёр каплю крови, снова выступившую на искусанной губе Украины. — Россу досталось гораздо больше, поверь мне. Его физиономия сейчас выглядит так, что на линейку он точно не покажется. А ты… ты ни в чём не виноват. Понял меня? Ни в одном чёртовом слове. Украина опустил взгляд на свои дрожащие пальцы, спрятанные в длинных рукавах. На душе по-прежнему было серо и паршиво, но ледяная стена одиночества, которая выросла вокруг него ночью, окончательно рухнула. — Скоро отряды пойдут в столовую, — тихо заметил Украина, прислушиваясь к далёкому гулу голосов на лагерных дорожках. — Тебе нужно идти, Канад. Если ты не придёшь, вожатые начнут искать. Белка начнёт задавать вопросы… — Я никуда не пойду без тебя, — твёрдо отрезал канадец. Он поднялся на ноги, протягивая Украине руку. — Мы посидим здесь, пока все не уйдут на завтрак. Потом я незаметно проберусь на кухню, наплету девчонкам-поварихам что-нибудь про то, что мы проспали, и принесу еду сюда. А на тихом часу мы решим, что делать дальше. Главное — держись за меня. Украина посмотрел на протянутую ладонь Канады — сбитые, покрасневшие костяшки пальцев без слов напоминали о том, какая буря только что бушевала в четвёртой палате. Парень медленно вложил свою руку в его. Канадец крепко сжал её и аккуратно потянул вверх, помогая подняться с пола. Движение далось Украине с трудом, внизу живота снова вспыхнула резкая, тянущая боль, заставившая его на секунду зажмуриться и судорожно схватиться свободной рукой за плечо Канады. Канадец тут же среагировал: перехватил его за талию, бережно удерживая и забирая большую часть веса на себя. — Тише, тише… Держу, — шёпотом успокоил он, усаживая Украину на старый, обитый потертым бархатом сундук, где когда-то хранились театральные декорации. — Сиди здесь. Я не уйду, просто закрою дверь поплотнее. Снаружи, на лагерных дорожках, послышался дружный топот сотен ног и звонкий смех — отряды весело, строем направлялись к столовой под предводительством вожатых. Мимо старого здания клуба с шумом пронёсся отряд младшеклассников, их голоса долетали сквозь рассохшиеся стены каморки, заставляя Украину невольно сжиматься и глубже прятать лицо в воротник толстовки. Ему казалось, что весь этот мир — с его линейками, речёвками и глупыми правилами — продолжает жить своей безмятежной жизнью, пока его собственный мир лежит в руинах. Канада устроился рядом на сундуке, плотно прижавшись своим плечом к плечу Украины, давая ему такое необходимое сейчас ощущение защиты и тепла. — Потерпи, — тихо сказал канадец, глядя на полосу утреннего света, пробившуюся сквозь щель в заколоченном окне. В этой полосе медленно кружились пылинки. — Сейчас они все уйдут завтракать, в лагере станет пусто. Я мигом сбегаю на пищеблок. Принесу чаю горячего, хлеба… Тебе надо поесть, чтобы силы появились. Украина не ответил, лишь молча кивнул и осторожно положил голову на плечо Канады. Шум лагеря за стенами постепенно отдалялся, затихая у дверей столовой на другом конце территории. В каморке снова воцарилась глухая, спасительная тишина. Украина закрыл глаза, слушая мерное, глубокое дыхание канадца, и впервые за эту бесконечную, кошмарную ночь почувствовал, что петля, стянувшая его горло, наконец-то немного ослабла. Прошло минут пятнадцать, пока весёлый гул голосов окончательно не затих где-то в районе лагерной столовой. На территории воцарилась утренняя, сонная пустота — идеальный момент, чтобы незаметно проскочить по дорожкам. Канада аккуратно пошевелился, давая понять, что ему пора идти. Украина нехотя приподнял голову с его плеча, и в его глазах снова промелькнула мимолётная тень паники, словно он боялся, что канадец уйдёт и больше не вернётся в эту пыльную глушь. — Я быстро, — тихо пообещал Канада, мягко сжав его ладонь на прощание. — Туда и обратно. Постарайся пока просто посидеть и отдохнуть. Если кто-то вдруг подойдёт к клубу — закройся на задвижку изнутри, понял? Украина молча кивнул, провожая его взглядом. Канада осторожно выскочил из каморки, прикрыл за собой дверь и быстрым шагом, почти бегом, направился через сосновые заросли к заднему двору пищеблока. Ему повезло: дежурные отряды уже были заняты раздачей в главном зале, а у служебного входа курила знакомая девчонка-повариха. Увидев побитое лицо канадца, она только охнула, но расспрашивать не стала — в лагере драки между старшаками случались регулярно. Канадец соврал что-то про «не поделили территорию на дискотеке», и жалостливая девчонка без лишних слов собрала ему целый узелок: налила в алюминиевую флягу горячего сладкого чая, нарезала толстых ломтей белого хлеба с маслом и подкинула несколько кусков варёной колбасы. Спустя десять минут Канада уже тяжело дышал, закрывая за собой дверь каморки реквизита. — Я здесь, всё нормально, — выдохнул он, проходя вглубь. Украина сидел всё на том же сундуке, почти не изменив позы. При виде еды его бледное лицо никак не изменилось — аппетита не было совсем, от одной мысли о пище желудок скручивало тугой судорогой. Но когда Канада протянул ему тёплую, нагретую чаем флягу, парень послушно взял её обеими руками, пытаясь согреть пальцы о металл. — Попей, — Канада сел рядом, разворачивая газету с бутербродами. — Нужно хоть немного, через силу. Украина сделал пару маленьких глотков. Сладкий, крепкий чай приятно обжёг пересохшее горло и немного утихомирил дрожь внутри. Парень опустил флягу и посмотрел на Канаду, который бережно протягивал ему ломоть хлеба. Избитое лицо канадца в полумраке выглядело сурово, но в глазах по-прежнему было столько отчаянной, преданной заботы, что у Украины снова перехватило дыхание. Он медленно взял бутерброд, понимая, что ради этого человека он обязан попытаться выкарабкаться из того ада, в который его толкнули этой ночью. Украина заставил себя откусить маленький кусочек. Хлеб казался сухим и безвкусным, словно бумага, но под пристальным, полным тревоги взглядом Канады он всё-таки с трудом проглотил его. Каждое движение челюсти отзывалось тупой болью в разбитой губе. — Сколько нам ещё здесь торчать? — вдруг глухо спросил Украина, глядя на флягу в своих руках. — Какое сегодня число? Канада на мгновение задумался, вспоминая лагерный календарь, висевший на стене у входа в отрядный корпус. Реальность обухом ударила по голове. — Двадцать дней, — тихо, почти обречённо произнёс канадец. — До конца смены ещё ровно двадцать дней. Мы даже до середины не дошли. Эта цифра повисла в душном воздухе каморки тяжёлым, удушающим грузом. Двадцать дней. Почти три недели в одном лагере, на одном клочке земли со зверем, который спал на соседней койке. Три недели линеек, общих обедов, вечерних костров и удушливых ночей в четвёртой палате, куда Украине теперь было страшно даже просто заглянуть. Украина резко побледнел, и фляга в его руках заметно задрожала. Он поставил её на сундук, пряча лицо в ладонях. Плечи парня снова мелко затряслись. — Двадцать дней… — зашептал он, и в его голосе послышалось глухое, пугающее отчаяние. — Я не смогу, Канад. Я не выдержу три недели делать вид, что всё нормально. Я сломаюсь. Он… он же ходит там. Будет караулить меня. А если Белка что-то поймёт? Я не смогу… Канада мгновенно придвинулся ближе, перехватил его за запястья, силой, но бережно отнимая руки от лица, и заставил посмотреть на себя. В карих глазах канадца горела суровая, непреклонная решимость. — Посмотри на меня, — твёрдо потребовал он. — Украина, посмотри на меня. Парень поднял полные слёз и ужаса глаза. — Ты не сломаешься, потому что я тебе не позволю, — чётко, чеканя каждое слово, сказал Канада. — Плевать на эти двадцать дней. Мы не проведём в той палате больше ни одной ночи. Сегодня же я заберу наши матрасы. Перетащим их сюда, в клуб, или на чердак старой лодочной станции — я найду место, где замок крепкий. Будем приходить в отряд только на перекличку. Я буду ходить с тобой везде: в столовую, на пляж, на дежурства. Росс к тебе даже на три шага не подойдёт, я из него душу вытрясу, если он хотя бы посмотрит в твою сторону. Ты слышишь меня? Мы выдержим это. Вместе. Украина всматривался в его лицо, ловя каждое слово как единственную соломинку над пропастью. Храбрый, отчаянный иностранец готов был превратить свои лагерные дни в круглосуточную охрану, пойти на любые нарушения, лишь бы закрыть его собой. И это безумное, слепое упрямство Канады понемногу возвращало Украине почву под ногами. — Вместе? — тихо, с надеждой переспросил парень, сглатывая подступившие слёзы. — Вместе, — повторил Канада, бережно прижимаясь своим лбом к его лбу. — До самого последнего дня этой чёртовой смены. Они сидели так несколько минут, соприкасаясь лбами в полумраке каморки, пока дыхание Украины окончательно не выровнялось. Осознание того, что впереди ещё двадцать долгих дней, больше не вызывало той первобытной паники — рядом было надёжное плечо, готовое принять на себя любой удар. С улицы донёсся многоголосый гул — отряды начали выходить из столовой после завтрака. Наступало самое опасное время: сейчас вожатые начнут собирать ребят по кружкам или позовут на уборку территории, а Беларусь наверняка вернётся в палату и, не найдя там ни Канаду, ни Украину, поднимет тревогу. — Нам нужно забрать вещи, — тихо сказал Канада, отстраняясь и заглядывая в зелёные глаза парня. — Пока все расходятся по лагерю, в корпусе никого не будет. Росс, скорее всего, сидит в медпункте или прячется, чтобы вожатые не увидели его разукрашенную физиономию. Украина заметно напрягся при упоминании корпуса, но спорить не стал. Он понимал, что оставлять свои вещи в четвёртой палате — значит возвращаться туда снова и снова. — Я… я сам не пойду туда, Канад, — глухо произнёс он, ниже опуская голову. — Я не смогу зайти в ту комнату. — Тебе и не нужно, — мягко ответил канадец, поднимаясь с сундука. — Посиди здесь. Закройся изнутри. Я схожу один, быстро скидаю всё самое необходимое в наши рюкзаки и принесу сюда. Заодно посмотрю, какая обстановка. Украина послушно кивнул. Он проводил Канаду взглядом до двери, а как только тот вышел, повернул старый ржавый засов. Щелчок замка отозвался в пустом помещении глухим эхом. Парень снова сел на сундук, кутаясь в лавандовую толстовку, которая за это утро стала его единственной бронёй. Канада шёл по песчаной дорожке обратно к первому корпусу, стараясь держаться в тени сосен. Навстречу ему то и дело попадались пионеры, но канадец низко опускал козырёк кепки, скрывая разбитую бровь. Внутри него уже зрел чёткий план. Эти двадцать дней не будут лёгкими, но он сделает всё, чтобы превратить заброшенный клуб в их неприступную крепость. Когда он толкнул тяжёлую деревянную дверь корпуса, в коридоре стояла относительная тишина. Почти все ушли на стадион. Канада подошёл к палате №4 и осторожно нажал на ручку, готовый к любому повороту событий. Изнутри не доносилось ни звука. Он открыл дверь и переступил порог. В комнате было пусто. Россия действительно ушёл — на его кровати остались лишь кровавые разводы на простыне и перевёрнутая тумбочка, которую никто так и не поднял. Но в углу, на своей койке, сидел Беларусь. Он держал в руках лагерный блокнот, но, судя по его потерянному виду, не прочитал оттуда ни строчки. При виде вошедшего Канады Белка резко вскочил. — Канад! Ну слава богу, — взволнованно зашептал он, подбегая ближе. — Где вы были? И где Украина? Росс ушёл к медику, сказал, что упал со второго яруса кровати, но Серёга… то есть, вожатые в это вряд ли поверят! Что происходит, Канад? Пожалуйста, скажи мне правду. Канада замер посреди комнаты, крепко сжимая кулаки. Встревоженный, чистый взгляд Беларуси жёг не хуже открытого огня. Ему безумно хотелось довериться Белке — ведь тот искренне переживал. Но перед глазами стояло бледное, сорванное лицо Украины, готового сквозь землю провалиться от одного только страха, что лагерь всё узнает. — Белка, успокойся, — тихо, но с нажимом произнёс Канада, проходя к своему шкафчику. — Росс получил то, что заслужил. И пусть врёт вожатым про кровать сколько хочет, ему же лучше. — Да при чём тут Росс?! — Беларусь подскочил ближе, хватая канадца за рукав футболки. — Где Украина, Канад? Почему ты собираешь вещи? Вы что, уезжаете? До конца смены ещё три недели! Канада резко, но аккуратно освободил руку, доставая со дна шкафа свой походный рюкзак и сумку Украины. — Мы не уезжаем. Но в этой палате мы больше спать не будем, — отрезал канадец, принимаясь быстро, без разбора скидывать в рюкзак сменную одежду, зубные щётки и тёплые вещи. — Не спрашивай ничего, Белка. Ради самого Украины — просто не лезь в это. Если ты действительно его любишь и хочешь помочь, сделай вид, что ничего не заметил. — Да как я могу сделать вид?! — у Беларуси на глаза навернулись слёзы от непонимания и обиды. — Он мой… он мне не чужой человек! Что этот ублюдок с ним сделал? Канад, скажи! Канада резко повернулся к нему, и в его карих глазах на секунду мелькнула такая глухая, леденящая кровь ярость, что Беларусь невольно отшатнулся. — Ничего. Повздорили. Сильно, — процедил Канада сквозь зубы, застёгивая молнию на забитом рюкзаке. — Украина сейчас в безопасности. Я о нём позабочусь. Если вожатые будут спрашивать на перекличке — скажи, что мы вызвались помогать по хозяйству на лодочной станции или в клубе. Придумай что угодно, Белка. Пожалуйста. Беларусь перевёл взгляд на опустевшую кровать Украины, затем на скомканную, испачканную кровью простыню России. Пазл в его голове не складывался до конца, но по гробовому, глухому молчанию Канады он интуитивно почувствовал: случилось что-то по-настоящему страшное и грязное. Что-то, о чём вслух говорить в этом лагере было смертельно опасно. — Хорошо… — сглотнув слезы, тихо выдохнул Беларусь, пятясь назад к своей койке. — Я скажу, что вы на лодочной. Но если ему… если ему станет хуже, ты мне скажешь, Канад? — Скажу, — коротко бросил канадец. Он закинул один рюкзак на плечо, второй перехватил в руку и, больше не теряя ни секунды, вышел из палаты №4. Впереди были долгие, тяжёлые двадцать дней, и прямо сейчас ему нужно было вернуться туда, где за закрытой дверью каморки его ждала единственная выжженная душа, которую он поклялся защитить во что бы то ни стало. Канада практически бежал по песчаной дорожке, прижимая к себе рюкзаки. Каждый шаг отдавался глухой болью в избитых рёбрах, но он не обращал на это внимания. Солнце поднималось всё выше, безжалостно припекая и обещая жаркий, душный день, который никак не вязался с тем ледяным ужасом, что творился в их душах. Добежав до старого клуба, Канада проскользнул внутрь и трижды негромко постучал в деревянную дверь каморки — так, как они договаривались. — Украина, это я. Открывай. За дверью послышался поспешный, шуршащий звук, засов со скрипом отодвинулся, и Канада быстро шагнул внутрь, тут же закрывая за собой дверь на замок. Украина стоял прямо перед ним. Без своей привычной гордой осанки, слегка ссутулившись в огромной чужой толстовке, он выглядел испуганным и потерянным. Его зелёные глаза мгновенно сфокусировались на рюкзаках в руках канадца. — Принёс? — тихо, сдавленно спросил он. — Всё здесь. Твои вещи, куртка, обувь, — Канада аккуратно опустил тяжёлые рюкзаки на пыльный пол и подошёл к парню ближе. — И Белка… Белка не выдаст. Я поговорил с ним. Он ничего не знает, но пообещал прикрыть нас перед вожатыми на перекличках. Сказал, что мы на лодочной станции помогаем. Украина облегчённо, со свистом выдохнул, и его плечи наконец немного опустились. Он подошёл к сундуку и буквально упал на него, пряча лицо в ладонях. — Спасибо… Господи, Канад, спасибо тебе, — его голос дрожал. — Я так боялся, что ты не вернёшься. Что тебя поймают, или что он… что он вернётся с вожатыми. Канада сел на корточки прямо перед ним, мягко убирая ладони Украины от его лица и сжимая его холодные пальцы. — Эй, посмотри на меня. Я же обещал. Росс сейчас в медпункте, плетёт сказки про то, как упал с кровати. Ему самому выгодно молчать, поверь. А мы… мы обустроимся здесь. Канадец огляделся вокруг. Каморка была завалена хламом, но в углу за старыми ширмами было достаточно места. — Сейчас я притащу сюда пару чистых матрасов из каптёрки, пока идёт кружковая работа и на складах никого нет, — продолжал уверенно говорить Канада, пытаясь заразить Украину своей решимостью. — Сделаем здесь нормальное место. Окно занавесим. Никто и не подумает, что мы тут. Нам нужно продержаться эти двадцать дней. Просто перетерпеть их, понимаешь? Канада не стал откладывать дело в долгий ящик. Убедившись, что Украина немного успокоился и сидит на сундуке, попивая остывающий чай, канадец снова незаметно выскочил наружу. Лагерь жил своей привычной дневной суетой: отзвуки пионерских песен, крики вожатых и стук мяча на волейбольной площадке служили отличной маскировкой. Через полчаса, действуя максимально тихо и аккуратно, Канада перетащил из хозблока два старых, но чистых ватных матраса, пару простыней и шерстяные лагерные одеяла. Каптёрщик дядя Миша как раз ушёл на обед, так что пропажи никто не заметил. Когда Канада вернулся в каморку в последний раз, тяжело отдуваясь и закрывая дверь ногой, Украина уже ждал его. Парень даже попытался помочь — вместе они расчистили дальний угол за фанерным задником старой декорации, изображавшей густой сказочный лес. На пол легли матрасы, застеленные сухими простынями, а сверху Канада бросил тёплые одеяла. Каморка преобразилась. Теперь это грязноватое, заброшенное помещение с высокими потолками и запахом пыли превратилось в подобие тайного убежища. Единственное узкое окно, выходившее в глухой сосновый овраг, Канада плотно завесил куском старого театрального сукна, чтобы ночью отсюда не было видно ни луча света. Украина медленно подошёл к получившейся постели и сел, поджав под себя ноги. Он осторожно погладил ладонью плотную ткань одеяла. — Не верится, что мы это делаем, — тихо произнёс он, глядя на Канаду снизу вверх. Капюшон наконец-то сполз назад, открывая бледное лицо с тонкими чертами и растрёпанными волосами. — Мы как дезертиры. — Мы не дезертиры, мы просто строим свою собственную базу, — Канада слабо улыбнулся, присаживаясь рядом на край матраса. Всё его тело ломило от усталости и побоев, лицо горело, а под глазами залегли тяжёлые тени. — Двадцать дней, Украина. Всего три недели. Мы будем выходить только тогда, когда это абсолютно необходимо. Украина внимательно посмотрел на него. Его взгляд задержался на опухшей челюсти канадца и наливающейся синевой ссадине под глазом. Парень медленно протянул руку и очень аккуратно, едва ощутимо, коснулся пальцами здоровой щеки Канады, словно боясь причинить ему боль. — Тебе нужно лечь, — шёпотом сказал Украина. В его голосе больше не было паники — только глубокая, щемящая нежность и забота. — Ты из-за меня весь разбитый. Ложись, отдохни. Канада выдохнул, чувствуя, как тепло чужих пальцев смывает остатки утренней ярости. Он не стал спорить. Сбросив кепку и тяжёлые кеды, канадец растянулся на матрасе, блаженно прикрывая глаза. Украина устроился рядом, натянув одеяло до самого подбородка. Они легли лицом друг к другу, совсем близко, так, что их дыхание смешивалось в полумраке каморки. Тишину каморки, в которой они только что устроились, нарушил далёкий, но отчётливый звук — протяжный, заливистый свисток вожатого, эхом разнёсшийся по лагерным дорожкам. Этот звук заставил Украину мгновенно распахнуть глаза. Вся минутная сонливость и покой испарились, уступая место новой волне липкого страха. Парень резко сел на матрасе, тяжело дыша и испуганно прислушиваясь к шуму на улице. — Серёга… — сипло прошептал Украина, и его пальцы судорожно вцепились в край шерстяного одеяла. Канада открыл глаза, хмурясь от резкой боли в избитом теле, и тоже приподнялся на локтях. — Что? Какой Серёга? — Наш старший вожатый, — быстро, глотая слова от подступающей паники, заговорил Украина. — Я совсем забыл… Сегодня же пятница. В лагере перед тихим часом всегда генеральный обход корпусов. Серёга лично проверяет каждую палату, заглядывает во все углы, проверяет тумбочки и порядок. Он пришлёт Белку на лодочную станцию, чтобы позвать нас, или сам пойдёт искать. И когда поймёт, что нас нигде нет, а у Росса разукрашено всё лицо… Он поднимет на уши весь лагерь! Нас найдут за полчаса, Канад! Украина заметался взглядом по каморке. Плотное сукно на окне, принесённые матрасы, их рюкзаки — теперь всё это казалось не надёжным убежищем, а глупой, детской ловушкой, из которой им не выбраться, если Серёга начнёт полноценные поиски. Лагерные правила были суровыми, и за самоволку из отряда на три недели их могли с позором отправить домой первым же рейсовым автобусом, предварительно устроив публичный разбор полётов на линейке. А этого Украина боялся больше всего на свете. Канада сел, на ходу соображая, как поступить. Его план идеального побега внутри лагеря трещал по швам из-за банального распорядка дня. — Так, тихо, без паники, — Канада мягко, но крепко взял Украину за плечи, заставляя его остановиться и перестать дрожать. — Сколько у нас времени до этого обхода? — Минут двадцать, не больше, — Украина посмотрел на него полными отчаяния глазами. — Сейчас отряды загонят в корпуса переодеваться на тихий час, и Серёга пойдёт по палатам. Росс наверняка уже там, сидит злой и ждёт, когда нас сдадут. Нам нельзя здесь оставаться, Канад. Если Серёга зайдёт в клуб, нам конец. Канада сжал зубы. Возвращаться в четвёртую палату и притворяться, что ничего не произошло, было выше их сил, но и попасться в первый же день в этой каморке означало проиграть войну, даже не начав её. Нужно было срочно придумать, как переиграть вожатого на его же поле. Канада на секунду зажмурился, лихорадочно соображая. Мозг после драки соображал туго, но ледяной комок в животе требовал действовать немедленно. — Слушай меня, — Канада заглянул в расширенные от страха зелёные глаза Украины. — Мы не можем просто сидеть и ждать, пока нас поймают как крыс в мышеловке. Но и в палату ты не вернёшься, я этого не допущу. Канадец резко поднялся, натягивая кеды и морщась от боли в рёбрах. — Я пойду сам. Прямо сейчас. Встречу Серёгу ещё на общем построении у корпуса, пока он не дошёл до нашей комнаты. Скажу, что ты… что тебе стало очень плохо. Солгу, что у тебя поднялась жуткая температура и сильное отравление, поэтому ты сейчас лежишь на старой лодочной станции под моим присмотром, чтобы не заразить остальных в палате. Скажу, что Росс тоже подхватил какую-то дрянь и упал в бреду — вот откуда его синяки. Вожатые боятся инфекций в лагере как огня, Серёга отправит нас в изолятор или разрешит остаться в стороне, лишь бы не поднимать панику среди младших отрядов. — Нет! — Украина вскочил с матраса, хватая Канаду за руку. — Он не поверит! Если он пойдёт проверять лодочную станцию и не найдёт нас там, будет только хуже! Серёга дотошный, он не оставит это просто так. — Значит, мы пойдём на опережение, — Канада перехватил его дрожащую руку и крепко сжал её. — Ты останешься здесь, закроешься на засов и не издашь ни звука. Я заберу один рюкзак и побегу на лодочную станцию. Встречу Серёгу там. Скажу, что оставил тебя спать в клубе, потому что в медпункте всё равно мест нет из-за Росса. Я возьму весь удар на себя, Украина. Белка подыграет мне, он обещал. За стенами клуба свисток Серёги повторился снова — уже ближе, прямо у первого корпуса. Время таяло на глазах. — Канад… — Украина посмотрел на него с такой смесью ужаса и отчаянной преданности, что у канадца сжалось сердце. — Если тебя поймают… если тебя выгонят из лагеря из-за меня… — Не выгонят, — твёрдо отрезал Канада, быстро поправляя козырёк кепки и натягивая капюшон толстовки на голову Украины, пряча его от чужих глаз. — Закрывайся. И что бы ты ни услышал — сиди тихо. Я вернусь, как только утрясу всё с Серёгой. Канада рванул к двери, выскочил в тёмный коридор клуба и дождался, пока за спиной не раздался спасительный, глухой щелчок ржавого засова. Теперь парень был заперт. Канадец глубоко вдохнул, напустил на себя максимально спокойный, независимый вид, несмотря на разбитое лицо, и быстрым шагом направился наперерез старшему вожатому, готовый врать до последнего, лишь бы защитить их тайное убежище. Канада вылетел из дверей клуба и, стараясь не бежать, чтобы не привлекать лишнего внимания, зашагал по сосновой аллее. Сердце колотилось в самые рёбра. Навстречу ему уже тянулись сонные, разморённые солнцем пионеры, лениво переругиваясь и поправляя шорты — лагерь медленно, но верно стягивался к корпусам на тихий час. У входа в первый корпус уже стоял Серёга. В своей неизменной вожатской синей футболке, с секундомером и блокнотом в руках, он выглядел хмурым и собранным. Рядом с ним переминался с ноги на ногу бледный Беларусь, который то и дело бросал затравленные взгляды на дорожку. Заметив приближающегося канадца, Серёга нахмурился ещё сильнее и сделал шаг вперёд, преграждая ему путь. — Так, Канада, стоять, — громко и строго скомандовал вожатый. — А ну-ка покажи лицо. Опусти капюшон. Канада неохотно приподнял голову. Скрывать наливающийся фиолетовым синяк под глазом и рассечённую бровь было уже бесполезно — на ярком полуденном солнце всё это выглядело жутко. — Это что такое? — Серёга скрестил руки на груди, в упор разглядывая иностранца. — В четвёртой палате Россия сидит со сломанным носом, теперь ты являешься в таком виде. Вы что мне тут, бойцовский клуб устроили перед проверкой? Где Украина? Беларусь говорит, вы на лодочной дежурите, но лодочник дядя Коля сказал, что никого там не видел! Беларусь при этих словах вожатого тихонько сжался и отвёл глаза в сторону, безмолвно извиняясь перед Канадой — ложь не выгорела. Канада с трудом сглотнул, чувствуя, как под кожей закипает адреналин. Нужно было разыгрывать единственную карту. Он сделал шаг ближе к Серёге и заговорил тихо, уверенно, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения: — Серёж, давай без лишних ушей. Пошли отойдём. Вожатый недовольно крякнул, но кивнул отряду, чтобы те заходили в корпус, а сам отошёл с Канадой в тень раскидистой берёзы. — Короче, — Канада хмуро посмотрел прямо в глаза Серёге. — Украина в клубе, в каморке за сценой. У него со вчерашнего вечера жуткое отравление. Его полощет так, что он с кровати встать не может, бледный как стена, температура под тридцать девять. Я его туда отвёл, чтобы он всю палату не заразил, если это ротавирус какой-нибудь. Он просил никому не говорить, стесняется, сам понимаешь… — А лицо у тебя от отравления распухло? — язвительно перебил Серёга, хотя в его глазах уже мелькнула профессиональная тревога вожатого, панически боящегося массовой инфекции на смене. — А лицо — это Росс, — без колебаний соврал Канада, идя ва-банк. — Он ночью нажрался своего самогона, припёрся в палату, начал буянить. Украина уже тогда никакой был, а этот полез к нему, орать начал, швырять вещи. Ну я и заступился. Росс с кровати полетел, нос себе свернул, мне пару раз прописал. Если не веришь — спроси у Белки, Росс невменяемый был. Украина вообще ни при чём, он сейчас без сил лежит в клубе, я ему чай ношу. Не поднимай шумиху, Серёж. Если санстанция узнает про вирус — смену закроют. Дай нам эти двадцать дней спокойно досидеть в клубе, я сам за ним присмотрю, клянусь. Серёга тяжело вздохнул и потёр переносицу. Половина лагерных вожатых предпочли бы замять драку и возможную простуду, лишь бы начальство не устроило внеочередную проверку с рапортами. Ложь Канады звучала складно, а главное — давала Серёге удобный повод не раздувать скандал перед закрытием смены. — Ротавирус, говоришь? — Серёга подозрительно прищурился. — Ладно. В медпункте сейчас Росс сидит, его туда фельдшер заперла, так что к Украине я её пока посылать не буду, чтобы панику не сеять. Но учти, Канада… Я сейчас иду делать обход корпуса. Если через час Украина не начнёт приходить в себя, или если я узнаю, что ты мне тут лапшу на уши вешаешь про драку — оба полетите из лагеря со справкой о нарушении режима. Понял меня? — Понял, — глухо ответил Канада, чувствуя, как с души свалился огромный камень. — Спасибо, Серёж. — Марш в клуб к своему больному, — махнул рукой вожатый, разворачиваясь к корпусу. — И чтоб на глаза мне до вечера не попадались! Канада, не веря своей удаче, круто развернулся и быстрым шагом направился обратно к заброшенному зданию. Главный рубеж был пройден: вожатый купился. Теперь у них официальное, пусть и выдуманное, прикрытие на ближайшее время. Канада чуть ли не бегом преодолел расстояние до заброшенного клуба. Адреналин всё ещё бурлил в крови, а рёбра после быстрой ходьбы ныли немилосердно, но в груди билась сумасшедшая, облегчённая радость. Сработало. Свирепый Серёга, который мог в два счёта сломать им всю маскировку, сам заглотил наживку, лишь бы избежать лишней бумажной волокиты и проверок из-за «инфекции». Влетев в тёмный коридор клуба, Канада подбежал к заветной двери и трижды коротко ударил кулаком по дереву. — Украина, открывай! Это я! Всё чисто! Задвижка внутри нетерпеливо звякнула. Дверь распахнулась, и Канада буквально ввалился внутрь, тяжело дыша и сразу же задвигая засов обратно. Украина стоял посреди каморки, бледный как полотно, судорожно сжимая в руках края канадской толстовки. В его глазах застыл такой дикий, первобытный страх, что Канаде стало больно. Парень явно перебрал в голове сотни самых жутких сценариев, пока сидел в этой гробовой тишине. — Ну что? Что он сказал? — сипло, срываясь на шёпот, спросил Украина. — Тебя выгоняют? Он идёт сюда? — Тихо, тише, выдохни, — Канада шагнул к нему, мягко перехватил его за дрожащие плечи и легонько встряхнул. — Никто никого не выгоняет. И сюда Серёга не придёт. Украина непонимающе моргнул, вглядываясь в побитое лицо канадца, на котором вопреки всему играла слабая, торжествующая улыбка. — Как… почему? — Я сказал ему, что у тебя жуткое отравление и дикая температура, — Канада увёл его обратно к матрасам и усадил, садясь рядом. — Сказал, что у тебя подозрение на ротавирус, и я спрятал тебя в клубе, чтобы ты не заразил весь отряд. А Серёга больше всего на свете боится санстанции и проверок. Он так пересрался, что сам велел нам сидеть здесь и не высовываться до вечера, пока ты «не придёшь в себя». А про наши с Россом рожи я наплёл, что Росс ночью пьяный буянил, полез к тебе, а я заступился. Так что официально — мы на карантине. Нам легально разрешили тут жить, Украина! Украина слушал его, и на его лице медленно, сменяя ужас, проступало дикое, ошеломлённое облегчение. Он вдруг глухо, надрывно хмыкнул, закрывая лицо ладонями, а затем из-под его пальцев вырвался тихий, истерический полусмешок-полувсхлип. Напряжение, державшее его тело натянутой струной последние несколько часов, наконец-то лопнуло. — Боже… отравление… — прошептал Украина, роняя голову на грудь канадца. — Ну ты и вгнал ему, Канад. Он же реально до смерти боится проверок. Канада крепко обнял его, утыкаясь подбородком в растрёпанную макушку. Теперь, когда Серёга был обезврежен, а Росс заперт в медпункте со своим сломанным носом, у них появилось то, чего так не хватало — время. — Теперь у нас есть передышка, — тихо сказал Канада, поглаживая спину парня под плотной тканью. — До вечера нас никто не побеспокоит. Весь тихий час — наш. Отдыхай, Украина. Эти двадцать дней мы у них выиграем. Обязательно выиграем. В каморке наконец воцарилась настоящая, глубокая тишина тихого часа. За стенами клуба лагерь словно вымер — все отряды послушно спали в своих корпусах под присмотром уставших вожатых. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в занавешенном окне, медленно полз по полу, подсвечивая кружащиеся пылинки, но здесь, за фанерными декорациями, было прохладно и сумрачно. Украина лежал, тесно прижавшись к Канаде, и слушал ровный, размеренный стук его сердца. Этот звук успокаивал лучше любого лекарства. Постепенно паника окончательно отступила, оставив после себя лишь свинцовую, непреодолимую усталость. Глаза парня слипались, а дыхание становилось всё более глубоким и редким. Наконец, он заснул — впервые за эти бесконечные, кошмарные сутки безмятежным, чистым сном. Канада ещё долго лежал без движения, боясь пошевелиться и потревожить спящего. Он осторожно перевёл взгляд на бледное лицо Украины, на котором даже во сне сохранялось едва заметное выражение скорби, и в груди канадца снова вскипела глухая ярость к тому, кто сотворил это. Но, глядя на то, как мирно парень дышит, уткнувшись носом в его плечо, Канада дал себе безмолвную клятву: чего бы это ни стоило, он сделает эти оставшиеся двадцать дней для Украины самыми безопасными. Тело канадца нещадно ныло после драки, каждый синяк отзывался тупой болью, но сознание того, что они смогли переиграть Серёгу и защитить своё убежище, приносило странное, дикое удовлетворение. Усталость взяла своё, и канадец, натянув одеяло повыше, тоже погрузился в тяжёлый, глубокий сон. Они проснулись одновременно, когда за окном начали сгущаться вечерние сизые сумерки. Лагерный репродуктор на столбе неподалёку зашипел и взорвался бодрой музыкой, созывающей отряды на ужин. Украина зашевелился, медленно открывая глаза. В первые секунды в его взгляде снова мелькнуло замешательство, но, встретившись с мягким, спокойным взором канадца, он расслабился. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Канада, приподнимаясь на локте и аккуратно поправляя растрёпанную челку парня. — Голова немного кружится, — хрипло отозвался Украина, садясь на матрасе. Он прислушался к звукам снаружи. — Уже вечер? Мы проспали весь день? — И правильно сделали, — Канада поднялся и потянулся, со стоном разминая затёкшую спину. — Нам обоим нужно было отключиться. Сейчас лагерь пойдёт ужинать. Помнишь наш план? Я незаметно проберусь на пищеблок к девчонкам, принесу нам нормальной еды. А ты пока посиди здесь. Украина посмотрел на свои руки, затем на Канаду. В его глазах больше не было того затравленного, мёртвого отчаяния, с которого началось это утро. Появилось что-то новое — хрупкая, но упрямая воля к жизни. — Канад, — позвал он, когда тот уже подошёл к двери. Канадец обернулся. — Спасибо, — тихо, но очень твёрдо сказал Украина. — За всё. Канада лишь тепло улыбнулся, коротко кивнул и, дождавшись, пока шаги пионеров на улице отдалятся, скользнул за дверь, растворяясь в лагерных сумерках. Канада аккуратно притворил за собой тяжелую дверь клуба и на секунду замер на крыльце, утопая взглядом в сгущающихся сумерках. Воздух после дневной жары стал прохладным, тягучим, наэлектризованным ароматом сосновой смолы и близкой речной влаги. Лагерь вовсю гремел на другом конце территории: оттуда, со стороны центральной аллеи, доносился дружный топот сотен кед, звонкий смех и командные голоса вожатых, уводящих отряды на ужин. Для Канады этот привычный шум сейчас служил идеальным белым шумом, маскировкой. Он глубоко натянул на глаза козырек кепки, спрятал руки в карманы и сошел с крыльца, намеренно выбирая не протоптанную пионерами центральную дорожку, а старую, полузаброшенную тропу, петлявшую за кустами сирени и шиповника. Здесь, в тени огромных вековых сосен, царил густой полумрак. Под ногами мягко пружинил ковер из сухой хвои и мелких веток, и канадец ступал максимально осторожно, чтобы хруст случайно не выдал его присутствие какому-нибудь отставшему от отряда вожатому. Справа, сквозь густые заросли малинника, проглядывал забор, отделявший лагерь от глухого леса. Слева, метрах в пятидесяти, светились окна первого корпуса — той самой четвертой палаты. Канада невольно повернул голову в ту сторону и сжал зубы: окна были темными, безжизненными, и от одного взгляда на этот фасад в груди снова закипала глухая злость. Он ускорил шаг. Тропинка резко пошла под уклон, выводя его к хозяйственной зоне. Запах сосен сменился густым, аппетитным ароматом печеного картофеля, тушеного мяса и сладкого компота. Пищеблок лагеря представлял собой приземистое кирпичное здание, ярко освещенное со стороны главного входа, где сейчас звенели тарелки и гудели голодные пионеры. Канадец обогнул здание с тыльной, теневой стороны, где располагалась рампа для разгрузки продуктов. Здесь было тихо и безлюдно. Горел лишь один тусклый желтый фонарь над железной дверью служебного входа. Возле груды деревянных ящиков из-под овощей сидела на корточках та самая девчонка-повариха из утренней смены, лениво подкидывая в руке обгрызенное яблоко. Канада скользнул вдоль кирпичной стены, выходя на тусклый свет фонаря, и тихонько кашлянул, привлекая к себе внимание. Девчонка вздрогнула, резко обернулась и, узнав канадца, облегчённо выдохнула, бросив яблоко в ящик. В тусклом свете лагерного фонаря её лицо выражало искреннее сочувствие. Она окинула взглядом его побитую физиономию — за день синяк под глазом Канады налился густой синевой, а отек на челюсти стал ещё заметнее. — Опять ты? — тихо, почти шёпотом спросила она, оглядываясь на приоткрытую железную дверь, откуда доносился грохот кастрюль и пар. — Серёга-вожатый приходил на кухню в обед. Расспрашивал, не прибегал ли кто за едой. Сказал, у вас там в отряде ЧП — карантин по отравлению. Про тебя спрашивал. Канада внутренне напрягся, но внешне остался абсолютно спокоен. Он сделал шаг ближе, прячась в тени дверного косяка. — И что ты ему сказала? — глухо спросил он. — Да ничего, — девчонка махнула рукой и заговорщически улыбнулась. — Сказала, что никого из старших отрядов не видела, весь день на раздаче. Зачем мне парней закладывать? Но ты это… аккуратнее. Серёга злой, как собака, у него из-за вашего «карантина» вся отрядная статистика летит. Так что там с Украиной? Реально отравился? — Реально, — кивнул Канада, не ведя и бровью. — Сил нет вообще, лежит пластом. Ему бы бульона какого или каши тёплой… Поможешь? Нам ещё двадцать дней до конца смены куковать, а в столовую ему нельзя, сам понимаешь. Повариха жалостливо вздохнула. Девчачье сердце не выдержало вида избитого, но такого преданного иностранца, который среди ночи и дня заботился о своём друге. — Ладно, постой тут, — шепнула она. — Сейчас девчата закончат второе разносить, я со стола поваров что-нибудь нормальное соберу. Нам сегодня гуляш давали и пюре, осталась чистая кастрюля. Она скользнула внутрь пищеблока. Канада остался стоять под фонарем, прислушиваясь к лагерным звукам. Откуда-то со стороны костровой площадки доносились первые аккорды гитары — ужин подходил к концу, и отряды медленно стягивались на вечернее мероприятие. Это играло ему на руку: лагерь снова будет занят ещё часа полтора. Минут через пять железная дверь тихонько скрипнула. Девчонка высунулась наружу, держа в руках тяжёлый чистый узелок из плотного кухонного полотенца, от которого шёл умопомрачительный пар. — Держи, — она протянула ему ношу. — Там двухлитровая банка тёплого супа, пюре с мясом в контейнере и полбуханки свежего хлеба. Ещё чаю сладкого в бутылку налила. Завтра в это же время приходи к рампе, я что-нибудь опять придумаю. Только посуду верни, поняла? — Спасибо. Ты меня спасаешь, — искренне выдохнул Канада. Он перехватил узелок, который приятно обжёг ладони домашним теплом. — Иди давай, партизан, — улыбнулась она напоследок и скрылась за дверью. Канада прижал узелок к груди и, стараясь не расплескать драгоценный суп, быстрым шагом двинулся обратно по тёмной тропе к заброшенному клубу, где в полной темноте его ждал Украина. Прикрытие работало, еда была добыта. Дорога назад казалась короче, хотя нести горячую двухлитровую банку через заросли шиповника было той ещё задачей. Канада шёл почти на ощупь. Сумерки окончательно сгустились, превратившись в плотную лагерную ночь, и только тусклые фонари на центральной аллее сквозь листву бросали длинные, дрожащие тени на тропинку. Где-то на костровой запели под гитару — дружные, знакомые голоса выводили какую-то избитую пионерскую песню про дружбу и синие ночи. Канадец проскользнул мимо заколоченных окон старой бойлерной, перешагнул через поваленное бревно и наконец увидел перед собой тёмный силуэт клуба. Здание казалось совершенно необитаемым, мёртвым, и от этого на душе становилось спокойнее — значит, со стороны никто ничего не заподозрит. Он поднялся на скрипучее крыльцо, подошёл к двери каморки и тихонько постучал: два быстрых удара, пауза, и ещё один. Внутри послышался шорох, металлическая задвижка звякнула, и дверь приоткрылась. Украина стоял в темноте, едва заметный в проёме. Как только Канада переступил порог, парень тут же запер замок и навалился спиной на деревянную обшивку, тяжело и прерывисто выдыхая. — Ну как? — шёпотом спросил он. — Тебя никто не видел? — Всё чисто. Повариха — золотая девчонка, Серёге ничего не сказала, — Канада прошёл вглубь каморки, аккуратно поставил узелок на сундук и включил маленький карманный фонарик, направив луч в потолок, чтобы свет мягко рассеивался по комнате. — Смотри, что принёс. Тут суп горячий, пюре и мясо. Настоящая контрабанда. Запах домашней еды и свежего хлеба мгновенно заполнил тесную, пыльную каморку, вытесняя стойкий запах заброшенности. У Украины от этого аромата впервые за весь день слабо заурчало в желудке. Парень подошёл ближе к сундуку, глядя на пар, поднимающийся от узелка, и на его бледных щеках впервые появился слабый намёк на румянец. — Пахнет просто невероятно… — тихо признался он, садясь на край сундука. — Я думал, у меня вообще аппетит пропал. А сейчас понял, что зверски голоден. — Вот и отлично, — Канада бережно достал банку и контейнер, протягивая Украине кусок свежего, ещё мягкого хлеба. — Тебе нужно восстанавливать силы. У нас впереди ещё девятнадцать дней этой партизанской жизни, так что диета отменяется. Ешь. Они устроились прямо на сундуке, деля одну ложку на двоих. В этой глухой, спрятанной от всего лагеря комнате, под тихий перебор гитар, доносящийся с далёкого костра, они справлялись с первыми сутками своего заключения. Страх перед будущим никуда не исчез, но горячая еда, надёжные стены и присутствие друг друга давали им ту самую силу, которая была необходима, чтобы пережить эту ночь. Ложка мерно звякала о края контейнера, в полумраке каморки слышалось только их тихое дыхание и далёкий, приглушённый гул лагеря. Канада сидел чуть сбоку, подперев подбородок ладонью, и неотрывно наблюдал за тем, как Украина ест. В тусклом, рассеянном свете фонарика бледный профиль парня казался хрупким, почти прозрачным. Каждое его движение, каждый робкий взгляд в сторону канадца были пропитаны безграничным, слепым доверием. Украина больше не был тем гордым, независимым старшаком, который мог пойти куда угодно и с кем угодно. Сейчас он был здесь, запертый в четырёх стенах, испуганный, прячущийся в канадскую толстовку, которая была ему явно велика. И вдруг посреди этой тишины Канада поймал себя на странной, глубокой и почти пугающей мысли. Внутри него, где-то в самых тёмных уголках души, зашевелилось глухое, сладковатое чувство удовлетворения. Ему *нравилось*. Нравилось, что Украина сейчас не может просто так встать и уйти, не может сбежать к друзьям или раствориться в лагерной толпе. Он был привязан к этой каморке, привязан к нему, Канаде, невидимыми, но прочными нитями. Вся жизнь Украины на ближайшие двадцать дней сузилась до размеров этого заброшенного клуба и полностью зависела от того, принесёт ли Канада еду, защитит ли от Серёги, сбережёт ли их общую тайну. Эта абсолютная, беззащитная зависимость Украины вызывала у канадца не только жалость, но и странное, пьянящее чувство контроля. Впервые за всю смену этот парень принадлежал ему целиком и полностью, без остатка, вынужденный ловить каждое его слово и искать спасения только в его руках. — Канад? — Украина оторвался от еды, заметив его долгий, тяжёлый взгляд. Он чуть нахмурился, в его зелёных глазах промелькнуло замешательство. — Всё нормально? Ты так смотришь… Синяк сильно болит? Канада вздрогнул, сбрасывая с себя это странное оцепенение, и его лицо тут же приняло привычное мягкое, заботливое выражение. Он протянул руку и аккуратно стёр большим пальцем каплю соуса с уголка разбитой губы Украины. Парень при этом жесте послушно замер, даже не попытавшись отстраниться. — Всё в порядке, — тихо, с едва заметной хрипотой ответил канадец, чувствуя, как внутри разливается приятное, хозяйское тепло. — Просто думаю о том, что нам никто здесь не помешает. Ешь давай. Я рядом. Украина благодарно притихл, доедая пюре. Он аккуратно закрыл пластиковый контейнер и поставил его обратно на сундук, после чего устало облокотился на плечо Канады. Горячая еда окончательно разморила его, и парень тихо, защищённо вздохнул, прикрывая глаза. Он даже не догадывался, какие собственнические, тёмные мысли только что пронеслись в голове его защитника. Для Украины канадец сейчас был единственным оплотом безопасности во всём мире. Канада осторожно обнял его за плечи, чувствуя, как послушно и безвольно Украина поддаётся этому движению. Парень буквально перестал сопротивляться чужой воле, полностью вручив свою жизнь в руки канадца. — Устал? — негромко спросил Канада, и в его голосе, помимо привычной нежности, проскользнули новые, властные нотки. — Пошли на матрасы. Надо ложиться. — Да, — едва слышно отозвался Украина, покорно поднимаясь вслед за ним. В углу за фанерными декорациями сказочного леса было совсем темно. Канада уложил парня на ватный матрас и сам лёг рядом, тут же притягивая его к себе. Украина уткнулся лбом в его грудь, судорожно вздохнув, и крепко, почти слепо ухватился пальцами за ткань его футболки. Он держался за него так, словно Канада был его единственным якорем в шторме. Канадец медленно перебирал пальцами мягкие волосы Украины, глядя в темноту потолка. Ощущение того, что этот парень теперь полностью принадлежит ему, что он заперт с ним в этой каморке на целых двадцать дней, пьянило сильнее любого лагерного самогона. Больше не нужно было делить его внимание с отрядом, не нужно было ревновать или злиться. Украина был здесь — уязвимый, сломанный, зависимый от каждого его шага и слова. — Спи, — прошептал Канада, крепче сжимая объятия и утыкаясь носом в его макушку. — Я здесь. Никуда не уходи. Украина лишь крепче прижался к нему в ответ, окончательно проваливаясь в глубокий, тяжёлый сон. Наступала их первая полноценная ночь в изоляции от лагеря — ночь, которая окончательно закрепила новую, пугающую власть Канады над чужой, доверившейся ему душой.